home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Ученик книжнецов

После я показывал рукопись еще нескольким книжнецам — приблизительно с тем же результатом: она восхищала всех, но ни один понятия не имел, из-под чьего пера она вышла. Многие хотели заучить текст, как правило, те, кто не был излишне обременен произведениями собственного писателя (в отличие от Гольго, например), и были очень даже не против взвалить на себя и другую литературу. Я научился любить книжнецов, как любил своих сородичей-драконгорцев. Возможно, даже чуть больше, ведь они так трогательно и заботливо относились ко мне. Клижнецы искали моего общества, поскольку в их глазах я был настоящим писателем или даже существом еще более интересным: тем, кто только хочет им стать, — уже готовых у них имелось в достатке. И каждый цеплялся за шанс внести свой вклад в формирование творческой личности, оказать прямое влияние на ее становление. В одночасье у меня оказалось сотни одноглазых крестных во литературе, которые самоотверженно обо мне заботились. И, как мой наставник Данцелот Один, без устали давали мне всевозможные советы относительно будущих произведений. Эти советы разнились так же, как сами книжнецы:


«Никогда не пиши роман от имени дверной ручки!»

«Иностранные слова называются так потому, что большинству читателей они незнакомы!»

«Не вставляй в одну фразу слов больше, чем для них есть места».

«Если точка подобна стене, то двоеточие — двери».

«Прилагательное — естественный враг существительного».

«Если пишешь во хмелю, то перед тем, как отдать в печать, перечитай написанное на трезвую голову».

«Пиши с жаром, тем самым повествование польется рекой, чтобы его остудить».

«Примечания — как книги на самой нижней полке. Никто их не любит, так как чтобы прочесть, приходится нагибаться».

«В одной отдельно взятой фразе не должно быть больше миллиона муравьев, пусть даже она — из научного труда о муравьях».

«Сонеты лучше всего писать на папиросной бумаге, а новеллы — на пергаменте».

«После каждой третьей фразы делай глубокий вдох».

«В жанре хоррор лучше всего пишется с мокрой тряпкой на загривке».

«Если какая-нибудь фраза напоминает тебе хобот слона, который пытается поднять орех, то лучше ее перекроить».

«Заимствовать у одного писателя — кража, у многих — сбор материала».

«Толстые книги потому толстые, что у автора не было времени выражаться короче».


На меня сыпался беспрестанный дождь доброжелательных рекомендаций, пояснений к тем или иным приемам и техникам, которые я все пытался заучить, но в памяти остались лишь самые очевидные. Довольно часто советы противоречили друг другу, и нередко вокруг меня вспыхивали дискуссии между двумя и больше книжнецами, обменивавшихся стрелами цитат.

Я стал новым смыслом жизни циклопчиков, живым подтверждением всех их трудов, в особенности их культа заучивания наизусть. На меня можно было изливать все, что в них накопилось. А они были твердо уверены, что их советы ложатся на благодатную почву и однажды дадут богатые всходы в виде романов, стихотворений и всего прочего, что я когда-нибудь выплесну на бумагу.

Стоило мне, зевая, выбраться из гамака, как по пятам за мной уже ходил книжнец, чтобы разбудить меня какой-нибудь лихой строфой: «Лентяй один не знает лени, / На помощь только враг придет, / И постоянство лишь в измене. / Кто крепко спит, тот стережет, / Дурак нам истину несет, / Труды для нас — одна забава, / Всего на свете горше мед…»

За завтраком, который я уже научился готовить себе сам, мне обычно составляли компанию несколько циклопчиков, попеременно читавших что-нибудь из «своей» переписки: «Мой дорогой Роджорн, благодарю тебя за экземпляр «Заниллы и Мурха» с посвящением! Что за смелость вывести мурха главным героем трагического романа! Особенно меня потрясла сцена, где от любовной тоски герой задушевно мурхает дни напролет, прежде чем броситься в ущелье Демоновой Устрицы. Можно предположить, своим смелым шагом ты заложишь основы жанра мурховой литературы, которая так и будет кишеть мурхами. Я сам поигрываю с мыслью написать роман о мурхах. С сердечным приветом, Шерси Пелли!».

После я обычно отправлялся в Кожаный грот, где лазил по галереям книжной машины и наугад снимал с полок книги, чтобы пролистать их. Как правило, меня сопровождал Гольго, который подолгубродил возле машины, так как задался целью разгадать ее тайны. Ему казалось, он открыл некий порядок в перемещении полок, и теперь он возился с какими-то исключительно сложными таблицами.

Стоило мне выйти из Кожаного грота, меня обступали книжнецы, чтобы развлекать во время прогулки глубокомысленными эссе или афоризмами. Гордо вышагивая впереди и позади меня, они походили на стаю уток, переговаривающихся не кваканьем, а афоризмами и максимами.

«При помощи чтения умные люди избавляются от необходимости думать самим».

«Свет в конце туннеля зачастую оказывается умирающим медузосветом».

«Написание художественного произведения — отчаянная попытка вырвать у одиночества толику достоинства и денег!»

После полудня наступало время романов: Бальоно де Закер, Сомам Танн или другие книжнецы, обладавшие богатым репертуаром художественной прозы, декламировали свои произведения. Действо превращалось в монументальное театральное представление, которое разворачивалось вокруг меня, в трагикомедию без начала и конца, но с названием «Замонийский роман и его бесконечные возможности».

— Я что, действительно съел книгу? — спросил я однажды Гольго, когда мы стояли перед книжной машиной и наблюдали за блуждающими полками. — Тогда, под гипнозом?

— Переплетом ты пренебрег, — усмехнулся Гольго. — Но настоящие личинки книжного червя тоже так поступают. С точки зрения биологии, ты изобразил все очень точно.

Это проясняло вопрос, который мучил меня последнее время. Зато мне пришел в голову другой.

— А откуда, собственно, берутся книжнецы? Гольго насторожился.

— Мы и сами доподлинно не знаем. Можно только предположить, что мы вырастаем в книгах — как птенцы в яйцах. В древних, хрупких книгах с неразборчивыми рунами, которые спят глубоко в катакомбах. Однажды какая-нибудь книга раскалывается как скорлупа, и из нее выползает совсем маленький, не больше саламандры, книжнец. А потом ищет себе дорогу в Кожаный грот. Наверное, им руководит инстинкт.

— Ты в это веришь?

— Каждый год сюда приходят несколько новых книжнецов. Или мы находим их поблизости. Они совсем еще крохи, не умеют говорить, и памяти у них тоже нет. Первым делом мы даем им поесть книг. Ты же знаешь, читаем мы автоматически, судя по всему, это у нас врожденное. И не успеешь оглянуться, они уже умеют говорить. Поэтому община книжнецов все растет. Очень медленно, но растет. Ха, смотри-ка: сейчас эта полка уедет назад и исчезнет в недрах машины. Спорим?

Вскоре в нутре ржавой машины зацокало и защелкало, и произошло именно так, как предсказывал Гольго. С довольной усмешкой он сделал какую-то пометку в своей таблице. — Но что если вы появляетесь откуда-то еще… — протянул я. — Или… вы, правда, не знаете?

— Ну да, возможно, мы зарождаемся на вонючих свалках Негорода или из реторт злобных букваримиков. Но версия с разламывающимися старыми книгами самая красивая.

К тому времени я уже научился не подвергать сомнению ни псевдонаучные теории Гольго, которыми он умел объяснить все на свете, ни унаследованную от Фентвега чрезмерную веру в Орм — это лишь приводило к спорам, в которых он без конца наставительно цитировал свой труд «Учение о минеральных красках». Мысль о том, что книжнецы выползают из книжек, и мне показалось симпатичным объяснением, поэтому я удовольствовался им. Могу вас заверить, милые друзья, что о жизни книжнецов я узнал еще много любопытного, но рассказ обо всех мелочах превратит мое повествование в неподъемный том. Впрочем, я предполагаю изложить эти сведения в следующей книге.[17]

Если же я (а с недавних пор это случалось довольно часто), впадал в меланхолию или тосковал по дому, то просил книжнецов меня загипнотизировать. Заговорил об этом однажды Данцелот Два.

— Скучаешь по миру наверху, верно?

Начать первым я бы не решился. Книжнецы так трогательно обо мне заботились, что просто невозможно было заговорить о моей тоске, чтобы не показаться неблагодарным. И я испытал лишь облегчение, когда Данцелот сам поднял эту тему.

— Конечно, скучаю. Я почти научился про него забывать, но в последнее время это дается почему-то все труднее.

— Ты же знаешь, что мы не можем отвести тебя наверх.

— Да, но Гольго как-то сказал, у вас есть связи среди других обитателей лабиринта.

— И то верно. Мы ведем дела с полукарлами и штольными троллями. Но они скользкий народ. Они годятся, чтобы за плату добывать с поверхности кое-какие предметы. Но кто знает, что случится, если мы доверим им тебя? Они могут выдать тебя охотникам или еще чего похуже.

— А карты? Я видел несколько в Кожаном гроте. На них показаны пути через лабиринт.

— Конечно, мы можем снабдить тебя картами. Но лабиринт постоянно меняется. Одна обрушившаяся штольня — и от карт уже нет никакого прока. А карт, которые бы показывали, где подстерегают опасности, вообще не существует. Уж поверь мне на слово, ни одного мало-мальски надежного пути наверх нет.

— То есть, если я хочу выжить, то должен навсегда остаться у вас?

Вздохнув, Данцелот печально уставился себе под ноги.

— Я знал, что рано или поздно этот момент настанет. Из чистого эгоизма хотелось бы утверждать, что именно так и никакой надежды нет, но…

— Но что?

— Есть как будто одна возможность.

— Есть? — Я навострил уши.

— На самом деле есть еще несколько тайн, которые мы даже тебе не открыли.

— Да?

— Я мог бы тебя познакомить кое с кем, кто разбирается в лабиринте еще лучше, чем мы.

— Смеешься?

— Хочешь познакомиться с Канифолием Дождесветом? — спросил Данцелот Два. — Величайшим героем Книгорода?


Как сыр в масле | Город Мечтающих Книг | Величайший герой Книгорода