home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



3. Хляби земные.

Николай не знал, что Лакшин следовал за ним буквально попятам. Едва Куль открыл тайную дверь в восьмом отряде, об этом уже побежали докладывать Игнату Федоровичу. Тот, вместе с несколькими солдатами внешней охраны, пресек оргию на четвертом этаже ровно через пять минут после ухода оттуда Кулина. А свое последнее местопребывание зек открыл сам, ранив Колесо, который с дикими воплями принялся носиться по всему корпусу, собирая блатных на месть, вместо того, чтобы бежать к Поскребышеву.

Бесконвойнику очень повезло, что первыми на место примчался кум с солдатами, а не «черная масть». Иначе, от арестанта мало бы что осталось.

Потом, через полтора часа, Николай, опустошенный и апатичный, сидел, закованный в наручники, напротив Лакшина и, почти не мигая, смотрел на чуть выступающую из пола шляпку гвоздя.

– Ты хоть понимаешь, что натворил? – Спрашивал кум.

– Понимаю. – Тихо отвечал Кулин, но оперативник, словно не слыша этого слова, продолжал говорить на ту же тему:

– Ты убил авторитета! Понимаешь? Мне-то от этого, может и лучше будет. А о себе ты подумал? Нет, ты скажи, ты подумал о себе?

– Да.

– Ни хрена ты не думал. На тебя уже открыт охотничий сезон! Любой, кто тебя завалит, будет не просто убийцей, а защитником воровских идеалов, чтоб им пусто было! Блатные они же… – Игнат Федорович сперва отмёл первую пришедшую на ум ассоциацию, подумав, что она будет непонятна зеку, но следующие оказались еще хуже, – как гидра! Одну голову отрубишь – две вырастет!

Ты не уничтожил Крапчатого. Ты создал миф! И его тебе уже сломать не под силу! А мне с ним жить и работать! Миф о добром дедушке-царе воре в законе Крапчатом, который водил мужиков на блядки а какой-то козел, которому это не понравилось, взял его, и замочил!

После этих слов Николай впервые поднял голову и посмотрел на оперативника.

– Чего смотришь? Не понимаешь, как так все переиначили? А ведь это зеки. Мог бы уж понять, не первый день сидишь! И не думай, что я тебе тут, как вы выражаетесь, порожняки гоню. Эта легенда у меня уже в протоколе зафиксирована. Я, знаешь ли, по долгу службы обязан следить за устным творчеством.

И, сам подумай, что мне теперь с тобой делать?

Ладно, я тебя понимаю. Ты не хочешь ничего говорить, за тебя это уже сделали. Болтунов много. Ты мстил за семейника. Да. Хорошо. То есть ничего хорошего. Ты же пошел не против какого-то там Крапчатого-Губчатого, ты пошел против системы. А она этого не прощает. Сомнет и сожрёт! Ты готов к смерти?

Кум задавал этот риторический вопрос, собираясь после него выдать несколько фраз об уникальности человеческой жизни, но дважды арестант опередил майора, коротко и громко сказав:

– Да. Готов.

На мгновение Игнат Федорович запнулся.

– Нет. Ты обманываешь самого себя. Смерть можно лишь встретить достойно. Готовым к ней быть нельзя.

– Это метафизика. – Глухо ответил Куль.

– Да, – Вздохнул Лакшин, – Ты прав. Меня занесло. Но что мне с тобой делать? Я же тебя никуда не смогу спрятать! Те же блатные прикажут Луневу, и он собственноручно тебе кишки выпустит.

– Почему вы хотите меня спасти?

Этот вопрос застал оперативника врасплох. Только сейчас он понял, что испытывает странную, необъяснимую симпатию к этому, по всем законодательным меркам, убийце. Майор сразу же представил себе некую вымышленную ситуацию, в которой на месте Кулина был кто-то другой. Нет, тогда он, кум, не стал бы точить с ним лясы, а просто отправил бы в ШИЗО, намекнув прапорам, что все телесные повреждения будут списаны на падение с лестницы.

– Не знаю. – По мнению Лакшина это был лучший ответ.

– Тогда… Просто отпустите меня.

– Куда? На волю? Но это нелепо! Ты совершил преступление и должен за него ответить. Да и на воле, ты думаешь, тебя не найдут?

– Не пойму… Вы за кого?

– Хочешь честно? Только за себя. Ну, и за тех, кто мне нравится. А теперь для протокола. Ты признаешь себя виновным в том, что после неспровоцированного тобой нападения потерпевшего, осужденного Михайлова, ты, в порядке самозащиты отнял у него нож, и, в процессе продолжавшейся борьбы, случайно полосонул потерпевшего по горлу?

– Неосторожное? – Опасливо предположил Николай, не веря своим ушам. – 106-я?

– Превышение пределов необходимой обороны. – Уточнил кум. – 105-я помягче будет. Это – единственное, что я могу реально для тебя сделать.

– Спасибо. – Кулин потупил взор, чтобы майор не увидел в его глазах странной смеси недоумения и злорадного торжества. Бесконвойник, теперь уже бывший бесконвойник, никак не мог понять, почему начальник оперчасти так с ним миндальничает. Зек был готов ко всему, что его порежут блатари, что прапора будут его избивать до полусмерти, что кум будет на него орать, требуя признания во всех смертных грехах и вот, на тебе! Человеческий подход… Это было непостижимо.

Несколько минут, пока оперативник быстро что-то писал в протокол, прошли в неловком молчании. Игнат Федорович, выводя на бумаге суконные, штампованные фразы, недоумевал над своим поведением. Отчего он проникся к этому нахохлившемуся, как мокрая длинноносая ворона, зычку такой симпатией? Ведь он, когда увидал его, Кулина, окровавленного, с лезвием в руке, готов был выстрелить, чтобы списать все проблемы на «попытку к бегству». Но что-то удержало палец. И теперь, вместо обычного допроса, он сам подводит убийцу Крапчатого под самую легкую из возможных статей? Что с ним такое? Откуда в его циничной душе взялась эта гигантская трещина? Да, майор старался не очерстветь окончательно, но проявлять подобную мягкотелость было совсем не в его правилах.

– Вот. – Игнат Федорович подвинул Кулину исписанный лист. – Ознакомься и распишись.

Николай неловко взял бумагу, но, убедившись, что наручники мешают ее нормально держать, положил лист обратно на стол и углубился в его изучение. Там была версия событий Лапши. Кум не обманул, говоря, что выставит убийство превышением обороны. Если суд поверит этому протоколу, ему, Николаю, смогут накинуть, максимум, еще два года. Или того меньше.

Взяв скованными руками ручку, зек коряво расписался.

Дверь кабинета приоткрылась и в щель просунулась голова Вовы Тощего:

– Вызывали?

– Да. – Майор встал. – Отведи этого в девятую. В камере сними браслеты и отстегни шконку.

– Товарищ майор. Девятка же пустая. – Скроил непонимающую мину прапорщик.

– Знаю.

– И нары на день отстегивать не положено.

– Знаю. Ты сделаешь все это и передашь по смене, чтобы этого… Короче, чтоб с ним ничего не случилось. Он мне нужен живой и такой же здоровый, как сейчас! Все ясно?

– Так точно. – С явным неудовольствием прапорщик вошел в кабинет и уже там встал по стойке смирно.

– Исполняйте! – Приказал кум и отвернулся к окну.

– Ну! – Рявкнул Тощий. – Чего расселся!? Вперед!

Прапор провел Кулина по длинным монастырским коридорам. Они миновали несколько дверей, пока новый обитатель штрафного изолятора не оказался в своей камере.

Войдя в хату, Вова повозился немного с навесным замком, которым узкие нары крепились на день к стене, потом снял с арестанта наручники, и Куль остался один.

До ужина, состоявшего из тюхи с кружкой кипятка, Николай просто сидел на нарах. Передавая хлеб, Пятнадцать Суток строил зверские гримасы, которые Кулин понял как предупреждение об опасности. И точно, когда зек разломил тюху, оттуда высыпалось что-то весьма сильно напоминающее толченое стекло. Выковыряв острые осколки, арестант съел свой скромный ужин и, не дожидаясь отбоя, лег спать, вовсю пользуясь положением привилегированного заключенного.

Николай не знал, сколько он проспал, но разбудило его чье-то присутствие в камере. Он открыл глаза. Под потолком, вполнакала светила лампочка. Из зарешеченного окна под потолком несло ночной прохладой. А у двери стоял уже знакомый Кулину призрачный силуэт.

– Здравствуй, избранник! – Проговорила, как пропела Глафира. – Вот мы и встретились в последний раз…

– Привет… – Пробормотал зек, не шевелясь.

– Готов ли ты?

– К чему?.. – Хмыкнул Николай.

– К тому, для чего ты избран. – Весьма конкретно объяснила призрачная монашка. – Пойдем. У нас мало времени.

– А я думал, что призраки…

– Пойдем. – Настойчиво повторила Глафира.

– Куда? – Кулин ухмыльнулся и спустил ноги с узких нар. – Я, знаешь ли, еще живой…

– У тебя есть ключ. А здесь есть дверь…

Призрак чуть сместился и ее рука указала на часть стены. Рассеянный свет, исходящий от привидения, немного иначе осветил камень и теперь зек отчетливо увидел в этом месте уже знакомый ему крест. Знак и ключ входа в катакомбы.

Встав, Куль приблизил глаза к этому участку. Да, все точно. Крест, хотя и едва видимый. И все точки, на которые надо нажать на месте.

– Что же ты медлишь? Иди!

Глафира медленно проплыла сквозь камень. В камере сразу стало темнее.

Словно во сне, Николай вдавил в стену три точки. Те поддались нажатию и в тот же момент, ломая прикрепленные к ней нары, ушла в какие-то пазы потайная дверь. В темном коридоре, открывшемся за ней, был отчетливо виден ждущий Кулина призрак.

Треск ломающегося дерева переполошил охранников и когда Куль уже был в секретном коридоре, он услышал отборный мат и скрежет ключа в замке своей хаты. Но вертухаи не успели. Плита встала на место за мгновение до того, как краснопогонники ворвались в камеру.

– Иди за мной. – Еще раз сказала монашка и полетела по проходу. Вместе с ней перемещалось и световое пятно. Николай, чтобы не остаться в кромешной тьме, вынужден был броситься ей вслед. Погоня длилась недолго. Куль заметил, что путь их все время лежал вниз. Они спускались по винтовым лестницам, шли по узким, протиснуться в которые можно было лишь боком, щелям между слоями каменной кладки.

Наконец, призрак вывел Николая в странное место. С одной стороны круто вверх уходила кирпичная стена, заросшая мхом, увитая множеством корней. Рядом с ней шла неширокая, в два кирпича, дорожка, по которой мог пройти лишь один человек. А с другой стороны оказалось огромное пустое пространство.

Глафира, хотя и сбавила скорость полета, но путь у Кулина был лишь один, за привидением, по бордюрчику, проходящему над бездной. Он, осторожно пробуя древний кирпич носком, ступил на древние камни. Мелкие камушки от его сапога соскочили в пропасть, но Николай, как не напрягал слух, не смог уловить звука их падения.

Ровно посередине монашка осттановилась:

– Ты призван мною, чтобы уничтожить вертеп разврата и злолюбия. Вытащи этот камень.

Не принимая реальности происходящего, Куль подчинился. Указанный привидением кирпич почти ничем не выделялся среди тысяч таких же. Но на нем стоял странный знак: крепостная стена с V-образным вырезом.

Кирпич поддался на удивление легко. Он с легким шорохом вышел из своего гнезда и Николай, не зная, что с ним делать, не долго думая, швырнул его в пропасть.

– А теперь беги! – Воскликнула Глафира. – Мчись что есть мочи!

– Зачем?

– Ты вытащил камень, на котором был построен весь этот монастырь. Теперь он рассыплется и погрузится в хляби земные!

Кулин почувствовал под ногами неприятную дрожь. Поняв, что если он останется на месте, то каменная лавина сбросит его в неведомые глубины, Куль припустил, что было мочи.

Он слышал за спиной сначала шелест, который превратился в скрип, потом скрежет, а затем сзади загрохотало с такой силой, что у беглеца едва не заложило уши.

Вскоре он пулей влетел в тоннель.

– Не останавливайся. – Предупредил голос монашки. – Здесь еще опасно…

Николай бежал и бежал. Вокруг был совершенный мрак, он несчетное количество раз оскальзывался, что-то невидимое в темноте хлестало его по лицу, но он, памятуя о предупреждении, несся вперед, слыша за собой громкий гул, словно рычание насыщающегося подземного гада.

Вскоре проход стал становиться все уже и уже. Кулин вынужден был согнуться в три погибели, потом поползти. Вскоре лаз расширился до небольшого зальчика, в котором было, после кромешной мглы, почти светло. Николай разглядел уходящие вверх ступени и, не долго думая, стал карабкаться по ним.

Через некоторое время голова беглеца уперлась в что-то мягкое. Пошарив рукой, Куль понял, что над ним истлевшие от времени доски. Поднажав, он отбросил люк вместе со слоем приросшего к нему дерна и, усталый повалился на траву, глядя сквозь ветки на звездное небо.

Воля.

Внезапно ночной покой разорвала сирена. Николай перевернулся на живот и вжался в траву. По невидимым дорогам, к зоне, с разных сторон мчалось сразу несколько десятков машин с синими маячками.

Осмотревшись, он понял, что лежит на вершине одного из холмов в каком-то километре от своего лагеря. Когда же он посмотрел в то место, где по всем расчетам должен был находиться монастырь, то не обнаружил там ровным счетом ничего. Там, где всегда светили фонари на вышках, теперь было лишь темное пятно, выделявшееся своей чернотой от окружающего ландшафта.

Зоны-монастыря больше не существовало. А вместе с ним и полутора тысяч осужденных и Бог весть скольких солдат охраны.

Осознав это, Николай опять перевернулся на спину и в голос завыл, вторя бессмысленным сиренам.


КОНЕЦ.


2. Месть Кулина. | Монастырь | Администрация.