home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



6. Кулин и дачница.

Время до обеда пролетело быстро. Николай сделал несколько рейсов, колеся в окрестностях села, но мимо зоны сегодня его маршруты не пролегали. Лишь встретился в самом начале серый автозак, тот самый, или точно такой же, на котором Кулина доставили в монастырь.

– Эх, этапнички… – вздохнул Куль, провожая взглядом удаляющийся фургон в зеркальце заднего вида.

Эта встреча и определила ход мыслей бесконвойника на все время работы. Загружая свой ЗИЛок, ведя его по асфальтовым, бетонным и щебеночным дорогам, сваливая щебень, песок и картошку, Николай вспоминал свои первые дни в зоне. Все это настолько прочно врезалось в память, что Куль мог в любой момент как бы заново пережить все эти сцены и, одновременно, с высоты приобретенных уже знаний, смотреть на себя и свои действия со стороны.

Вот фургон остановился перед воротами зоны. Сквозь окошко Николаю тогда была видна лишь выщербленная кирпичная стена около которой хмуро прогуливались мужики в телогрейках. Кулину тогда и в голову не могла прийти, что это такие же зеки, как и то, что через каких-то три четверти года он и сам станет одним из бесконвойников.

– Давай! – раздался властный окрик. Водитель автозака снял машину с тормоза и та медленно покатила в сторону ворот. Те уже отворились по всю свою ширину и как Николай не выгибал шею, пытаясь разглядеть что ждет впереди, ему это не удавалось.

Мимо окошка проплыла створка ворот, за ней стена, такая же старая и кирпичная и как только в поле зрения показалась крашеная зеленым металлическая дверь, автозак дернулся и опять встал. Все вокруг было погружено в полумрак. Лишь слабенькая лампочка на потолке фургона, забранная металлической решеткой и заключенная в толстенное стекло плафона бросала на зеков тусклые отсветы, от которых лица этапников больше походили на устрашающие маски для омерзительного шабаша.

Солдат охранник практически никак не отреагировал на прибытие, разве что быстро забычковал очередную зековскую сигарету.

Хлопнула дверца кабины и Николай проследил глазами как лейтенант, выскочивший оттуда, зажав под мышкой стопу папок с личными делами этапников, быстро подошел к двери, постучал и скрылся за ней.

– Эй, служба! – крикнул кто-то из глубины автозака, – Чего стоим?

– Приехали. – протянул солдат.

– А фигли не выпускают? На зону хочу, на зону!

Охранник промолчал, но нетерпеливые зеки и не думали отставать. Услышав, что автозак уже прибыл, этапники подняли невообразимый гвалт:

– Отворяй калитку!

– Что ты там, говна объелся? Не слышишь?

– Кончай в уши долбиться! Почему не выпускают?

– Я тут париться не намерен!

А когда охранник индифферентно отнесся ко всем пожеланиям, один из зеков, как теперь понимал Николай, имевший за плечами больше одной ходки, крикнул:

– Мужики! Качай колымагу!

И Кулин увидел как это делается. Увидел, и сам принял участие, понимая, что от коллектива откалываться нельзя. Пусть даже за это последует наказание.

Все зеки, несмотря на тесноту вскочили и стали синхронно раскачиваться. Те, что стояли у стенок, разом наваливались на них всем своим весом.

– И раз! И раз! – задавал ритм шебутной зек.

Автозак ощутимо стал качаться.

– Эй! – солдат вскочил и направил на этапников дуло автомата. – Прекратить немедленно!

Но зеки не подчинились. Фургон уже слышно хлопал колесами по плитам арки и солдата мотало из стороны в сторону. Кешеры перекатывались, задевая ноги, кто-то, не удержавшись, свалился и теперь верещал как резаный, и на это все накладывалось размеренное:

– И раз!

Бух!

– И раз!

Бух!

Вдруг зажегся режущий глаза свет.

– Прекратить, сволочи! Прекратить!

Это, открыв дверь в предбанник к зекам и вывалив оттуда осоловевшего солдата, к решетке припал майор с гладким, почти детским лицом.

– А ты кто такой?

– Если это раскачивание сию секунду не прекратиться – весь этап пойдет в ШИЗО. – совершенно спокойно выдав это, майор спрыгнул на землю.

– Больно мы тебя боимся! – рявкнул из глубины тел уже знакомый Николаю голос, но качка прекратилась. Автозак рухнул всеми колесами на землю, но Кулина все еще немного мутило и перед глазами покачивались люди в военной форме, стоящие под яркими прожекторами на фоне кирпичной стены.

«Наверное именно к такой стенке ставят, расстреливая.» – промелькнуло в голове у Николая. – «Такой же старой, рябой…»

– Выходить по одному с вещами! – теперь команды подавал другой краснопогонник, капитан, на рукаве которого краснела повязка с черными буквами «НВН». Он держал в руках стопу конвертов. – Вызванные говорят имя-отчество, год рождения, статью, срок и проходят не задерживаясь в эту дверь! Первым идет…

Очевидно, папки каким-то странным образом перетасовали, ибо Кулина вызвали где-то посередине списка. Он подхватил свой баул, сшитый из половины бутырского матраса, отбарабанил стандартную фразу:

– Николай Евгеньевич. Шестьдесят первый, 144 часть 2, три года. – и спрыгнул с подножки. Вытаскивая свой мешок, он исподтишка осмотрелся. Между дверьми автозака и дверью в стене стоял настоящий живой коридор составленный из молоденьких солдат. Каждый из них держал «калашникова», направленного в живот такому же солдату из параллельного ряда. Кулин усмехнулся, представив что бы было, задумай кто сбежать. Ведь пацаны на раз перестреляют сами себя.

– Не задерживайся! – рявкнул капитан и Николай поспешил внутрь стены.

Несколько шагов по глухому низкому коридорчику, привели Кулина в относительно просторную комнату, где уже расположились те, кого вызвали до Николая. Из комнаты вела еще одна зеленая дверь с зарешеченным окошком. Сквозь него были видны сидящие на скамейках, протянувшихся параллельно стенам, трое прапорщиков.

Вошел последний из этапников, звонко хлопнула дверь и вновь все оказались в замкнутом пространстве. Но на сей раз ожидание было недолгим.

За окошком показался уже знакомый НВН с личными делами. Завидев его, прапорщики вскочили.

– Вызываю по трое. – крикнул капитан зекам. – Готовьтесь к шмону. Все запрещенные предметы, типа денег и заточек, советую сдать сразу.

– А пшёл бы ты… – раздалось из зековской массы.

– Ручкин, Мазепа, Военблат! – выкрикнул НВН.

Вызванные протолкались к двери, таща за собой кешеры, и скрылись за ней. Николаю уже не было видно, что происходило за окошком. Тела этапников его наглухо перегородили и лишь по звукам можно было догадаться, что шмон на зоне разительно отличается от аналогичной процедуры в тюрьме.

– Джинсы. Нельзя! Теплое бельё. Можно. Кеды. Запрещено! – громко перечисляли прапора. Их голоса накладывались один на другой, на возмущенные возгласы этапников.

– Рубашка в клеточку. Нельзя!

– Это не кроссовки! Это тапочки!

– Сахар? Запрещено!

– А чем я бриться буду?

– Свитер. Запрещено!

– Что это за бумажки? Не положено!

– Нельзя! Запрещено! Не положено! – звучали чаще всего остального. Вскоре все зеки уже имели представление о том, что им разрешат пронести на зону, а что нет. Отбирали все верхние носильные вещи, обувь, кроме сапог и тапочек, большую часть разрешенных в тюрьме продуктов, таблетки.

У Николая вещей было не так много, но он прикинул, что после шмона его баул опустеет на большую половину. Слишком много у него было вольных шмоток.

Обыск проходил не быстро, но споро. Прапора, как увидел Кулин пробившись к окошку, просто вытряхивали содержимое мешков на пол и рассортировывали это на две кучи. Просто не положенные в зоне вещи погружались в брезентовые мешки. Туда же шла и большая часть того, в чем этапники прибыли на зону. Зек расписывался на квитанции о сдаче, получал ее копию.

Остальное сваливалось обратно, прибывшему вручали серую робу, синюю рубашку, сапоги, комплект портянок, телогрейку, шапку-ушанку, кружку-ложку и, не дав одеться, в трусах и носках прогоняли дальше по коридору.

Вскоре очередь дошла и до Кулина. Николай на собственной шкуре испытал уже виденное. Хмурый тощий прапорщик проверил все швы, карманы. Нашел в шапке заныканную иголку с ниткой:

– Запрещено.

Заглянул под стельки тапочек, вывернул носки, связанные на стержнях из-под авторучки из пуловера, разобрал и собрал электробритву, содрал упаковку с каждого куска мыла, разломил пополам все остававшиеся у Кулина сигареты. Николай не протестовал, на опыте уже прошедших через эту экзекуцию, понимая, что большая часть протестов совершенно бесполезна. Прапор все равно сделает так, как посчитает нужным.

Особенно придирчиво шмонщик рассматривал остатки тюремного бубна черняжки. Все, кто обладал деньгами, наперебой советовали прятать их в хлеб. Дескать там ни одна сука не найдет. Но сегодня Николай уже видел, как обходятся с подозрительными батонами. Их безжалостно разламывали на части. Чуть ли не крошили в труху. Естественно, что в трех из них нашли свернутые в трубочку деньги. Точно так же с самодельных ручек сдирали всю красивую оплетку, для которой была изведена не одна пара синтетических носок. Бумагу, из которой ручки были сделаны, разворачивали. Кулин искренне жалел одного наивного деятеля у которого из такой нычки извлекли сразу несколько сотен. Из ануса еще одного зека извлекли «торпеду». Тот по неизвестной причине не спрятал торчащую оттуда нитку, за которую и был извлечен снаряд с деньгами.

Финансовые же запасы Николая не пострадали. Спрятанные в тапочках между подошвой и материей, на которую клалась стелька, они не прощупывались и обнаружить их было можно лишь приведя эту обувь в полную негодность.

В соседней комнате, под присмотром уже других прапоров можно было одеться. Сапоги оказались соответствуют написанному на них размеру, зато выданная этапникам серая роба была пошита без всякой экономии материала. В неё одну запросто влезли бы двое таких как Кулин.

Запахнувшись в телогрейки и поддерживая одной рукой спадающие штаны, прибывшие нестройной колонной вышли на плац. Там прапор сдал их с рук на руки средних лет зеку, грудь которого украшал белый прямоугольник с написанной на нём фамилией – Сиволапов А. На правом рукаве Сиволапова находилась белая же полоска из которой следовало, что ее владелец – дневальный карантина.

– Ну, мужики… – Сиволапов пристально оглядел этапников. – С прибытием.

– Какая это зона? – вопрос задал тот, кто затеял весь кипиш с качанием автозака.

– Третья. – бросил через плечо дневальный. – Двинули за мной. И не отставать!

– Да я не за номер гутарю. – не унимался этапник. – Кто масть держит? Воры есть?

– Есть. – сухо отрезал Сиволапов.

Зек, очевидно узнав все, что хотел, замолк и до помещения карантинки все шли молча. Николай, как и большинство впервые прибывших на зону, с любопытством озирался вокруг. С первого взгляда было видно, что четырехэтажная громада основного здания построена очень давно. До 17-го года во всяком случае. Такими же древними казались и все остальные постройки, сгрудившиеся на относительно небольшом пятачке. И это ощущение древности не портили не аляповатые плакаты «Добросовестный труд – скорейший путь на свободу», ни жирный слой голубой краски, покрывающий все до уровня второго этажа, ни решетки, которыми были ограничены участки около дверей в жилое здание, где, с усмешками глядя на аляповатых этапников кучковались матерые зеки. Единственная современная кирпичная постройка настолько не вписывалась в общий ансамбль, что невольно хотелось убрать ее с глаз долой, чтобы не мозолила их своей бесшабашной дерзостью.

Но именно к этому зданию и повел новичков Сиволапов. Через узкую кишку между решетчатыми заборами, забитую скользкой грязью и листьями, этапники попали к лестнице. Там, на втором этаже и располагалось то место, где им предстояло провести ближайшую неделю или две.

Дневальный зажег свет. С треском включились на потолке люминесцентные лампы. Николай увидел перед собой вытянутое помещение где перпендикулярно стене стоял ряд двухэтажных кроватей. Создавалось впечатление, что на них спали исключительно страдающие ожирением. Подавляющее большинство коек на нижнем ярусе оказалось продавленными чуть ли не до пола. Второй казался не лучше.

В изголовье каждой постели уже лежал скатанный матрас на котором сероватой кляксой лежало нечто, что должно было являться бельем.

С потолка, покрытого черными потеками, свисала паутина. Стены зияли дырами осыпавшейся штукатурки и вздувшимися пузырями краски. Пахло мышами и затхлостью. И вообще, помещение это имело настолько нежилой вид, что казалось его только что раскупорили исключительно ради приема новых зеков, да и для того, чтобы показать им по чем фунт лиха.

Кулин вовремя закончил рефлексировать для того, чтобы все же занять нижнее место. Этапников было шестнадцать, коек – десять. Так что потребовалась некая сноровка для захвата престижного первого яруса.

Размотав матрас, обрядив пегую подушку в такую же наволочку, Николай заправил постель. Точно так же поступали и все остальные этапники. Сиволапов некоторое время наблюдал за зеками и, когда последний справился с этим делом, подошел к первой койке:

– Шконки заправлять надо так.

Дневальный содрал с матраса простыни и одеяло и показал как надо. По этой схеме подушка должна была лежать углом, напоминая египетскую пирамиду, а одеяло подогнуто каким-то хитрым образом, так, что в изножье образовывалась белая полоса простыни.

– А какого хрена ты ждал пока все заправят? – послышались возмущенные голоса. Но Сиволапов лишь ухмылялся, демонстрируя свою власть.

Чертыхаясь, этапники принялись перезаправлять койки. Когда все было готово, дневальный прошелся мимо шконок, высматривая огрехи. Естественно, с первого раза у некоторых ничего не получилось и Сиволапов, уже начиная закипать от тупости новичков, вынужден был опять сдергивать все и руководить каждым движением непонявших.

Наконец, эта пытка кончилась.

– Никуда не выходить. – предупредил шнырь. – Я скоро буду.

Большая часть зеков бросилась к зарешеченным окнам. Но сквозь годами немытое стекло было мало чего видно. Да и выходили окна на какую-то глухую стену, а плац и основные здания монастыря остались где-то правее.

Оставив свой мешок под шконкой, Николай пошел обследовать помещение. Но ничего интересного кроме туалета с двумя сидячими очками, наклонным желобом для мочи и единственным умывальником, в карантинке не нашлось. Напротив двери в сортир, нашлась, правда, еще одна, запертая. Там, скорее всего, находилось обиталище местного дневального.

Сиволапов не обманул и действительно явился минут через десять. Некоторые из этапников привыкли к проволочкам и уже уселись разбирать перетряхнутые мешки.

– Мужики! – громко сказал шнырь. – Здесь порядок такой: в сапогах на шконках не валяться. И вообще не валяться. Можно только сидеть.

– А ты сам давно под шконкой не валялся? – подал голос шебутной этапник.

– Сейчас оставить все. – Сиволапов проигнорировал вопрос, – и идти на плац. Там построиться в колонну по двое.

С недовольным бурчанием этапники потянулись к выходу. А за решеткой локалки, на плацу их уже поджидали. Сразу за дверью в заборе стояли двое зеков в новеньких синих костюмчиках. На первый взгляд их одежду можно было принять за джинсу. Цвет, да двойная желтая строчка наводили на такие мысли. Но приглядевшись, Николай понял, что ткань на их одежду пошла почти такая же, как и на их серые робы. Только другого цвета.

– Эй, местные есть? – спросил один из них, по виду совсем пацан, сверкая до синевы выбритым черепом.

Все промолчали.

– Откуда этап? – поинтересовался второй, с крысиным острым носом.

Кулину бы промолчать, но он, без задней мысли, ляпнул:

– С Москвы.

– А! – осклабился бритый. – Прилетели к нам грачи, пидорасы-москвичи…

Повисла неловкая пауза. Этапники замерли, а Николай понял, что если он немедленно не ответит, то его авторитет здесь останется на нулевой отметке, или упадет ниже.

– Ты, зёма, чего-то вякнул? – Кулин добродушно улыбаясь сделал шаг к насмешнику.

– В уши долбишься? – еще шире растянул губы зек. – Два раза не повторяю.

Без замаха Николай впечатал тому его улыбку в зубы. Удар вышел не очень сильный. Кулин знал свои возможности и опасался как бы не лишить зека передних зубов. Да и кулак царапать о чьи-то зубы было мало охоты.

Бритый отлетел на метр и упал на задницу прямо в грязь у решетки. Из расплющенных губ обильно потекла кровь, черная на синей ткани.

Его приятель сразу встал в боксерскую стойку:

– Ах ты, козел!

Прикрывая лицо левой рукой, правой он попытался нанести Кулину хук в челюсть. Но против Николая он был никем. Отступив и пропустив мимо себя удар, Куль легко ушел от прямого левой и перехватив нацеленный в солнечное сплетение кулак, без усилий вывернул руку противника. Тот взвыл, попытался лягнуть Николая, но пропустил подсечку и грохнулся на колени.

– Отпусти!.. – злобно прошипел зек.

– Ты меня знаешь? Я – козел? – спокойно спросил Николай.

– Нет… – с ненавистью выдавил тот из себя.

– Что тут такое?! – на плацу появился Сиволапов, но было уже поздно. К этапникам, заметив беспорядок, спешили уже двое прапоров.

Завидев краснопогонников, Кулин выпустил руку зека и тот, медленно поднявшись на ноги, вновь резко выбросил кулак в сторону Николая. Не успев отреагировать как следует, Кулин успел лишь повернуть голову и кулак вписался ему в ухо. Сквозь пронзительный звон Николай расслышал голос прапорщика:

– Почему драка? Кто зачинщик?

– Он. – пацан с бритым черепом ткнул пальцем в направлении Кулина. Зек уже успел размазать кровь по лицу и теперь выглядел как освежеванный труп.

– Ну, зычара, – прапорщик повернулся к Николаю. – На вахту сам пойдешь, или пинками тебя гнать?

– Сам. – хмуро ответил Кулин.

– Эй вы двое, – теперь краснопогонник смотрел на «потерпевших», – вперед!

– Но, Черпак…

– Гражданин прапорщик! – поправил Черпак. – Базарить приказа не было. Шустро! Марш!

Николай попал обратно в толстую монастырскую стену. Но ему приказали идти не налево, откуда он вышел вместе с этапом, а направо. Там Кулина заперли в узком отстойнике и, буквально через несколько минут к нему пришел тот самый майор, который грозил шизняком при раскачивании автозака.

– Я – кум. – представился он. – Зовут меня Игнат Федорович. Фамилия – Лакшин.

– Кулин Николай Евгеньевич… – с безразличием на лице стал тараторить Николай, но кум прервал его:

– Этого пока хватит. Что случилось на плацу?

– Да ничего… – Кулин пожал плечами.

– А почему у одного вся морда раскровавлена, а другой кричит, что ты ему руку сломал?

– Так получилось…

– Ты что, отрицалово? – Лакшин озадаченно посмотрел на Николая. – Да нет. Не похож по виду. Рожа-то у тебя не блатная. Так что случилось?

Кулин насуплено молчал. Он пытался выстроить в уме такую схему, чтобы не подставить ни себя, ни тех зеков, что на него, по его же дури, наехали. Теперь он понимал, что невольно поступил правильно, выдерживая паузу.

– А хочешь я тебе все расскажу? – устало усмехнулся майор. – Ты ведь из Москвы? Можешь не отвечать. Твое дело у меня на столе. Там это есть, как ты понимаешь.

А эти двое ублюдков подошли к тебе и спросили: «Ты откель?» А ты так честно и ответил: «Из столицы, мол…» Тогда один из них, тот, что бритый как колено, и сказанул: «Прилетели к нам грачи, пидорасы-москвичи.» А ты принял это на свой счет и пошел в отмах. Правильно?

Наверное на лице Кулина отразилось все, ибо кум задорно рассмеялся.

– Да забудь ты про эту зековскую солидарность! – уже серьёзно продолжил майор. – Здесь не тюрьма – зона. Здесь другой закон – каждый сам за себя. Или за меня…

И кум выжидательно посмотрел на Николая.

– Я тебе честно скажу – мне бы хотелось видеть тебя среди своих помощников. Но увы, это невозможно.

Теперь Кулин не смог скрыть удивления и Лакшин, естественно, это не мог не заметить.

– Ты не умеешь врать. – вздохнул майор. – Твое лицо тебя выдает.

– Но я… – хрипло начал Кулин.

– Свободен. – тихо проговорил кум.

– Что?

– Иди. – Лакшин улыбнулся. – Ты что, думал я тебя в ШИЗО посажу за эту драку?

Николай кивнул.

– Нет. Но, поскольку ты уж сюда попал, я лишу тебя короткого свидания. Вынужден просто. Все равно иногородние ими не пользуются. А если я тебя в шизняк закрою – ты на меня озлобишься. И, в моем лице, на всю администрацию. А у выхода из изолятора тебя будет поджидать блатная команда. Подъем, то, сё… А мне не нужны здесь лишние блатные. Да и не сможешь ты им быть… Ты же случайный потюремщик.

– Гражданин, – это слово Кулин произнес каким-то чужим голосом, – майор… А как эти?..

– Которым ты кровь пустил? – по-домашнему улыбнулся кум. – Этих закрою.

– Но…

– Договаривай, не бойся.

– Тогда получится, что я их сдал…

– Вот ты как?!.. – кум покачал головой. – Да, эту твою доброту из тебя тут быстро выбьют.

– Это не доброта, – осмелился возразить Николай. – Считайте, что забота о завтрашнем дне.

Теперь Лакшин с уважением посмотрел на этапника:

– А ты соображаешь. Короче, так: с ними я разберусь сам, а за тобой буду присматривать. Если останешься таким же – не пожалеешь. А сломаешься – не обессудь.

Все, пошел в нарядную! Эй! Черпак, проводи осужденного!

В сопровождении прапора Кулин дошел до двухэтажного здания, у дверей которого стоял Сиволапов и медленно, с наслаждением курил. Завидев Николая шнырь забыл о сигарете:

– Тебя чего, кум отпустил?

– Свиданкой стукнул, – честно сказал Кулин.

– Ну, считай, повезло. Или под хорошее настроение попал. Да, а чего ты тут телепаешься? – шнырь махнул рукой в сторону двери. – Быстро дуй в нарядную. Первая направо.

В нарядной, за стеклом, точно в сберкассе, сидели несколько зеков. Все как один с довольными сытыми рожами, в черных робах, которые робами назвать не поворачивался язык, настоящие почти что вольные костюмы. Самый старый из них, седой плосколицый зек, то ли якут, то ли монгол, сидел и, не обращая внимания на окружающее, что-то писал. Двое мужиков помоложе, были, как понял Николай, на подхвате.

Один из них тоже занимался какими-то бумагами, а другой заполнял толстенный гроссбух, занося в него сведения, которые ему сообщали этапники. Несмотря на то, что Николай проторчал на вахте около четверти часа, перед ним еще было пять человек. Помощник нарядчика задавал странную смесь вопросов, уместные только в местах лишения свободы разжижены были самыми обыкновенными, профессия, стаж, образование. Лишь потом Кулин сообразил, что именно на основе ответов на эти бытовые вопросы и формируются отряды, бригады.

Неподготовленные к такому этапники отвечали честно. Ну откуда им было знать, что если у тебя шесть классов образования и три коридора, то тебя пошлют принудительно заканчивать десятилетку? А если за жизнь ты освоил лишь специальность разнорабочего или грузчика, то вместе со школой тебе светят и занятия в ПТУ?

Николай, когда до него дошла очередь, тоже отвечал честно. Но ему, в отличие от большинства, повезло. И специальность, водитель первого класса, и десятилетка, и, чудом, отсутствие поганой 62-й статьи. Потом, уже будучи в отряде, Николай не раз видел какими приходят зеки после «рыгаловки», принудительного лечения от алкоголизма. Они едва стояли на ногах и никак не могли простить лепиле Поскребышеву, что он дает им стопарь водки, а они, из-за какого-то паршивого апоморфина, вынуждены всю эту прелесть выблевывать! Причем от алкоголизма лечили всех, даже тех, кто поимел 62-ю за наркоманию.

Выйдя, Кулин застал этапников уже построившимися. Не страдая излишними амбициями, Николай пристроился в хвост колонны и шнырь скомандовал:

– Вперед!

Этапники пошли обратно, но Сиволапов провел их мимо здания с карантинкой, вперед, к массивному и широкому двухэтажному строению. На его фронтоне непонятным образом почти полностью сохранилась многоцветная мозаика. Под полукруглым скатом крыши на зрителя мчались четыре всадника на конях разных мастей. По краям скакали два белых, черный и огненный жеребцы по центру, а над ними висело облако, из которого на скачущих били золотые лучи. Справа от него находился репно-желтый круг, изображавший солнце, слева же, круг темный, по краю которого шла тонюсенькая, едва заметная светлая полоса. Луна. Но верхушки облака, того места, где по идее должен был обретаться Господь Бог, не было. Точнее, не было Бога. Его место заняла огромная аляповатая красная звезда с перекрещенными за ней серпом и молотом. И казалось поэтому, что именно символ пролетарской революции и пробудил к жизни четырех всадников Апокалипсиса.

Вход в здание находился посередине, как раз под центром мозаики. Войдя, Сиволапов повернул направо, прошел да дверь с тугой пружиной и этапники оказались в узком длинном коридоре. Стены здесь, очевидно для разнообразия, покрывала мутно желтая краска. На них был наклеены плакаты, призывающие мыть руки перед едой и споласкивать фрукты в проточной воде. Даже если исключить всепроникающий запах медицины, уже по ним одним можно было определить, что зеков привели в санчасть. Эту догадку подтвердил и мужик в белом халате, проскользнувший из одного кабинета в другой.

Шнырь тоже скрылся за какой-то дверью и вскоре вернулся:

– Проходим по одному.

Очевидно, стояние в очереди в этой зоне являлось одним из основных занятий арестантов.

Дверь во врачебный кабинет все время оставалась полуприкрытой и было слышно почти все, что там происходило. И опять вопрос был стандартным:

– Жалобы есть?

Лишь ответы на него отличались разительно. От гордого «Все в порядке» до «Ой, доктор, у меня это… И то… И другое…». Николай узнал очень много нового про своих соседей. У одного оказались камни в почках, у другого воспаление суставов, у третьего была патологическая ненависть к любым металлическим изделиям. Зеки изгалялись как могли, лишь бы заполучить в личное дело запись о том, что им нужна работа полегче. Врач все это выслушивал и, не утруждая себя даже внешним осмотром, резюмировал:

– Здоров. Следующий.

Кулин, тоже ответил: «Жалоб нет.» за что и получил равнодушный взгляд лепилы.

Но на этом путешествие по зоне не кончилось. Сиволапов привел этапников в карантинку, и сказав, чтобы все взяли банные принадлежности, повел в обход этапки. Помывочное помещение располагалось в том же корпусе, но мыться зеков повели не сразу. Сперва все посетили парикмахерскую, где двое стригалей быстро оболванили этапников. Машинки были ручные, густо смазанные машинным маслом, и после них от оставшейся короткой щетины исходил странный запах.

Пока парикмахеры работали над снятием волосяного покрова, те, кто уже прошел эту процедуру, вставали в очередь к двери напротив. Там оказалась настоящая фотомастерская. Фотограф из зеков делал с каждого по два кадра, фас и профиль.

После съемки Сиволапов вновь построил этапников, которые из-за потери шевелюры никак не могли узнать друг друга, и наконец повел мыться.

Зеки разделись, сложив свои новенькие робы. И разобраться где чья можно было лишь по трусам и носкам, лежащим сверху. Лишь эти предметы одежды имели какую-то индивидуальность в том сером мире, куда попали эти люди.

Баня оказалась достаточно чистым помещением. Кафельный пол, деревянные решетки, чтобы случайно не оскользнуться, скамейки, шайки на них. И все это без той удушающей хлорочной вони, которая постоянно сопровождала мытье в тюрьмах.

– Эти два рожка – для пидоров. – предупредил шнырь, показывая места у самого входа. Впрочем, никто по своей воле туда бы и не встал. Из двери сквозило и риск простудиться моясь там был выше, чем в других местах.

Этапники разобрали куски неизменной сыроватой «хозяйки», расположились на скамьях, одни встали, без этого уж никуда, в очередь набирать воду в жестяные шайки, другие плескались под струями душей. Лишь здесь Николай смог как следует рассмотреть своих новых соседей. Развитой мускулатурой, на что в первую очередь обратил внимание Кулин, здесь мог похвастаться лишь один парень. Все прочие являлись носителями животов, отвислых ягодиц, дряблой кожи, прыщавых спин, все это в комплексе, или по частям. Сразу было видно, что почти никто из арестантов не вел на воле здорового образа жизни.

Некоторые, особенно молодые пацаны, уже успели разукрасить себя татуировками. Этих сюжетов Николай вдоволь насмотрелся в тюремных банях. Финари, кастеты, волыны, двиги, стиры, колючка и голые сексапилочки повторялись в разнообразных сочетаниях. Среди тюремных, попадались и армейские: ГСВГ, ВДВ и прочие рода войск. И те и другие отличались толстыми грубыми линиями, колоты были «пешнёй», изготавливавшейся из швейной иглы, и сильно рознились от наколок, сделанных с помощью «машины».

Сидя в Бутырке, Кулин с трудом смог преодолеть соблазн разукрасить себя. У него на глазах сокамерники жгли резину, собирали копоть на стекло, вытащенное из рамы, соскабливали ее и, смешав с сахарным сиропом, загоняли под кожу. Вся хата принимала участие в обсуждении рисунков, отвергая одни, соглашаясь с другими, которые, по мнению потюремщиков соответствовали некоему воровскому закону, о котором они, первоходочники, имели лишь некое смутное представление.

Все это Николай живо вспомнил, разглядывая татуированные тела.

Споро вымывшись, Кулин вышел из бани. Пока он вытирался, напяливал робу и сапоги, за ним наблюдали два незнакомых зека с бирками шестого отряда.

– Слышь, мужик… – позвал один из них. Николай лишь повернул голову:

– Чего?

– Да подойди, ты. Не переломишься!

– Тебе надо, ты и подходи. – отвернулся Кулин.

– Этапник, а борзый! – усмехнулся второй.

– Ты разборку видел? – перешел к делу первый.

– Какую?

– Да тут один из ваших Мухе хлебало расквасил.

– А, – Николай махнул ладонью. – Это я был.

Любопытствующие зеки тут же притихли. Но их вниманием тут же завладел еще один окончивший помывку. Этот безропотно подошел на оклик и вся троица тихо поговорила. Такая же сцена повторилась еще несколько раз, до тех пор, пока пришлые не уяснили для себя всей картины происшедшего.

Они не торопясь пошли к выходу. Поравнявшись с Николаем один из них остановился и, глядя в потолок, едва слышно произнес:

– Тобой Крапчатый интересуется… Смотри…

– Кто это? – так же тихо спросил Кулин.

– Пахан зоны. – ответил зек и зашагал за своим приятелем.

Внимание пахана зоны не сулило ничего приятного. И, хотя Николай был уверен в своей правоте, вполне возможно, он, по незнанию, нарушил какой-то из неписаных законов этого лагеря и теперь его ждет суровая расплата.

Вымытых этапников опять повели в карантинку. Там Сиволапов объявил:

– До ужина все.

– А обед?

– Кишкоглоты в пролете! – развел руками шнырь и попытался скрыться за дверью.

– Постой, зёма, иголку где можно взять? – спросил Николай.

– Щас выдам. – пообещал шнырь и действительно, вернулся через минуту, зажав в пальцах несколько швейных игл. Одну сразу взял Кулин, другие расхватали остальные этапники.

– Сдать по счету. – предупредил Сиволапов и покинул помещение.

Еще с Бутырки у Николая оставалась большая катушка черных ниток. С иглой Кулин обращался не очень ловко, но пришить пуговицу или заштопать дырку не вызывало у него затруднений. Оставшись в одних трусах и рубашке, Николай принялся ушивать брюки, чувствуя на себе завистливые взгляды не столь запасливых зеков.

За окнами стемнело и два баландера приволокли бачок с ужином. Картофельное пюре, щедро разведенное водой, кусок соленой трески, да пятая часть буханки черного хлеба – тюха. Чай, слегка желтоватая сладкая жидкость, баландеры разлили по кружкам. Предупредили:

– Шлёнки, как похаваете, принести в столовку.

Николай впервые видел такую посуду. Настоящий котелок из нержавейки. Лишь дно плоское, да ушки без дырок не торчат вверх, а чуть загнуты вниз.

После бутырской «чебурашки», неописуемого приспособления, которое использовалось вместо ложки и держать которое можно было лишь тремя пальцами за шарик на конце кургузой рукоятки, есть обычной ложкой, веслом, казалось чуть ли не верхом комфорта. День, проведенный без ставшего привычным обеда, заставил большинство арестантов за раз срубать всю порцию.

Но Николай, понимая, что разбавленное пюре лишь ненадолго задержится в желудке, оставил тюху с рыбой на потом. Глядя на него, некоторые этапники поступили так же.

Сиволапов отрядил одного из мужиков со второго яруса тащить пустой бачок со шленками в столовку. Мужик безропотно подчинился. Кулин же продолжил орудовать иголкой. В тусклом дёргающемся свете люминесцентных трубок это было непросто, но он уже наметал линии будущих швов и теперь осталось лишь как следует прошить их.

– О, у нас тут филиал швейки! – шнырь появился, неся с собой баночку из-под гуаши. По карантинке сразу пошла густая волна хлорки.

– Чтобы другие зеки у вас ничего не сперли, вот!.. – Сиволапов поставил хлорку на ближайшую к выходу тумбочку, – на всех шмотках напишите свою фамилию.

– Чем писать-то? – послышалось сверху.

– Хреном своим! – привычно пошутил шнырь. – Спичкой, блин! Неужели ни у кого сообразиловка не варит?

Этапники, которым не досталось иголок, сразу завладели банкой и принялись выводить кривые буквы на самых видных местах. Кулин лишь посмеивался, видя такие художества. Несмотря на то, что в зоне он был всего несколько часов, Николай уже успел приметить, что практически никто не ходит в серых робах. В основном цвет костюмов был синим или черным. Прикинув, почему так происходит, Николай понял, что эту одежду, ладно сидящую на фигуре, надо или покупать, или, что скорее всего, ее выдают где-то еще. Оставался вопрос, куда деваются серые хламиды? Но на него Кулин пока не мог дать ответа.

– На проверку! Все на плац! – шнырь влетел в помещение, – Быстро, быстро, мужики! Шапки не забываем!

Этапники, побросав все дела, засуетились, раздетые начали одеваться, не попадая ногой в штанину или рукой в рукав куртки или фуфайки. Поразившись бестолковости соседей, Николай воткнул иглу в наполовину готовый шов, замотал ниткой, чтоб не выскочила ненароком, натянул штаны, уже похожие на односторонние галифе, натянул сапоги и, не торопясь пошел на плац. Там, под светом прожекторов, отдельными кучками уже стояли зеки.

Сиволапов выстроил своих подопечных в колонну по пять. Получилось два ряда и один непришейный зек. Кулину удалось затесаться в центр. Шнырь придирчиво осмотрел каждого, заставил застегнуться на все пуговицы и, оставшись довольным, занял место в начале строя.

Но сам ритуал вечерней проверки начался лишь через четверть часа. На дальнем конце появился низенький круглый человечек. Вокруг него, как искусственные спутники, кружили три прапора. Они то забегали вперед, то возвращались, что-то нашептывая ему на ухо. Тот же, держа в левой руке фанерный прямоугольник, что-то черкал в нем и, удовлетворённый, проходил еще на несколько шагов вперед. Проверенные же стройными колоннами удалялись в монастырь.

Этапники стояли совсем отдельно ото всех отрядов. И очередь до них дошла до самых последних.

– Гражданин дежурный помощник начальника колонии! – выпалил Сиволапов. – Карантин в количестве шестнадцати человек для проведения вечерней проверки построен. Больных нет. Отсутствующих нет. Дневальный карантина осужденный Сиволапов!

Прапора пересчитали зеков, тыкая в них пальцами. Сообщили ДПНК, да, все на месте. Тот внимательно посмотрел на этапников:

– Почему не у всех фамилии на робах? А это что за безобразие? – ДПНК указал на зека, который, не мудрствуя лукаво, аршинными буквами написал на каждой поле куртки свою фамилию: Машуков.

– Я… – замялся Машуков.

– Тебя никто не спрашивает. – отрезал ДПНК.

– Виноват. Не уследил. – по военному вытянулся Сиволапов.

– Чтоб завтра фамилии были на всех. Проверю лично!

– Слушаюсь, гражданин майор!

ДПНК кивнул и укатился в направлении вахты.

– Карантин! – громко, чтобы услышал майор, не успевший еще далеко отойти, крикнул шнырь, – Нале-во! В отряд шагом марш!

Зеки повиновались. Кулин, шагая вместе с ними подумал, что вот и кончился этот безумный день в зоне. Однако, как выяснилось через несколько минут, день еще далеко не кончился.

Не успел Николай возобновить швейный процесс, как в помещении тихо возник шнырь и плюгавый зек в черной робе, явно с чужого плеча. Сиволапов указал тому на Кулина и плюгаш, опасливо озираясь, подкатился к Николаю:

– Ты сегодня кулаками махал?

– Да.

– На базар тебя требуют.

– Крапчатый что ли?

Так запросто произнесенное погоняло пахана зоны повергло посыльного в ужас. Он съежился еще сильнее и кивнул:

– Тише!.. Он.

– А если я не пойду?

– И не думай! Не нарывайся! Хуже будет!

– А сейчас что, не худо?

Зек с хитрецой огляделся и шепнул:

– Нет.

– Ну что, давай, сходим… – согласился Кулин.

Они прошли через плац, зашли в локалку. Шестерка пахана помчался вверх по лестнице с прытью, которой Николай от него не ожидал. Стараясь не отставать, Кулин, слегка запыхавшись, влетел на третий этаж.

– Сюда и до конца секции. – зек указал на одну из дверей. Открыв ее, Николай оказался в жилом помещении зеков. Здесь шконки стояли в два ряда, по проходу между ними постоянно ходили полуодетые зеки.

Больше всего Кулина поразила архитектура этой огромной комнаты. Сводчатый потолок шел как раз над центральным проходом. От него отходили странные, сантиметров тридцать шириной, ребра, доходившие до пола. Лишь потом Николаю рассказали, что на месте «ребер» были стены, разделявшие кельи монахинь.

Послушавшись шестерку, Кулин пошел прямо вперед. Там, у окна стояли две шконки, завешенные простынями. За хлипкой преградой шло веселье. Раздавался смех, кто-то задорно костерил ментов.

– Здорово, мужики! – Николай отодвинул импровизированную занавеску и осмотрел собравшихся. Здесь был и парень с разбитой губой. Она уже вспухла и перекособочила лицо зека до неузнаваемости. Николай его узнал лишь по знакомому выскобленному черепу. Второе знакомое лицо оказалось у того, кто выспрашивал в бане. Главным же, наверняка, был седой арестант самого ухоженного и независимого вида. Все остальные, как-то тускнели перед той аурой власти и силы, которую он распространял вокруг себя. Кулин тоже на какое-то время поддался этому ощущению, но вовремя встрепенулся и успел уловить лишь окончание фразы одного из блатных:

– …чучело пришло!..

– А ты сам в первый день с этапа лучше выглядел? – парировал Николай. Блатной открыл рот, но не нашел что ответить. Все громко заржали.

– А ты за словом в карман не лезешь. – улыбаясь сказал седой. – Присаживайся, коль пришел.

– Благодарствуйте. – ответил Кулин. Блатные потеснились и Николай смог присесть на шконку.

– Как же звать-то тебя? – поинтересовался Крапчатый. Было в его голосе что-то, напомнившее Николаю воровскую малину из «Места встречи изменить нельзя».

– Николаем.

– А фамилия?

– Кулин.

– Да, лихо ты, Кулин, этого гаврика уделал. Как куль, говорят, повалился.

Николай пожал плечами:

– Так получилось.

– Ну, получилось, так получилось. На, хлебни-ка купчика. Если не впадлу с ворами пить. – пахан повел головой и Николаю передали стакан с таким густым чаем, что один запах от него вызывал горловой спазм.

– Благодарствуйте. – еще раз сказал Кулин и отхлебнул. Кроме чая, в стакане было не меньше половины водки. Николай поперхнулся, но смог проглотить кашель. – Знатный чаек!

– Крапчатый фуфла не держит и не гонит! – сказал пахан про себя. – А вот ты, Куль, похоже, прокололся.

– В чем, если я могу это спросить?

– И спросить можешь, и ответ получишь. – медленно кивнул авторитет. – Говорят, ты ни с того ни с сего разукрасил этого молодца… Стоял пацан, никого не трогал а ты выбежал из своей этапки и как впаяешь ему в пятак!..

Блатные вежливо хихикнули. Николай ждал продолжения. Крапчатый выждал немного и действительно продолжил:

– А другие мне сказали, что все не так было. И ты по понятиям в рыло заехал. Кто же прав?

– Ты здесь пахан, тебе и решать, кому верить, а кому нет. – хладнокровно ответил Кулин, хотя и понимал, что за такую дерзость может и не вернуться в этапку.

– Да, решать мне. – спокойно согласился Крапчатый. – Но хочется мне и тебя послушать. Можешь как-то оправдаться?

– Могу. – кивнул Кулин. – Но не буду.

– Что же так? Или тебе местность здесь не приглянулась?

– Местность нормальная. И те, кто живет здесь не виноваты в том, что они живут именно тут.

– Вот как запел! Ну, москвич, ну, повернул! – Крапчатый впервые показал в улыбке несколько золотых зубов. – Так, братва. Считай – разборке конец. Ты, Куль, возвращайся в этапку и ничего не бойся. А ты, Муха, принесешь Кулю все на подъем.

Блатной с разбитой губой, до этой минуты уверенный, что все разрешится в его пользу, злобно сверкнул глазами в сторону Николая, но сдержал возражения и присвистывая произнес:

– Вшо бушет в лушшем више.

– А Куль мне скажет ежели что будет не так. Верно Куль?

Николай, зная, что тут его проверяют в каждой фразе или невинном, на первый взгляд вопросе, внятно выговорил:

– Нет.

– Ладно, – развеселился авторитет, – иди. Я сам за всем прослежу.

Путь обратно прошел в каком-то тумане. Кулин пришел в себя лишь когда Сиволапов заорал на всю этапку:

– Готовимся к отбою, мужики!

Перед Николаем уже лежали полностью готовые брюки. Когда и как он успел их закончить, осталось для него загадкой. Встрепенувшись, Кулин достал из тумбочки оставшиеся с ужина хлеб с рыбой и принялся их уничтожать, запивая полностью остывшим чаем.

Вскоре шнырь погасил свет, оставив лишь тусклую лампочку ночника, от которой на потолке тут же заиграли невнятные тени. Расправив койку и положив одежду под матрас, Николай лег и почти сразу заснул.

«Да, пожалуй первый день в зоне был самым тяжелым, " – думал Куль, держа руль обеими руками. – «Но как же я тогда выплыл! На одном жопном чувстве!»

Он подвел порожний ЗИЛ к колхозной столовке, пообедал за талон. Теперь следовало выбрать чем бы заняться. Можно, конечно, зашибить деньгу, но для этого нужно рабочее настроение, а воспоминания настроили Николая на лирический лад.

«Как там Ксюша?» – спросил сам у себя Кулин и сам себе же и ответил: «А этот вопрос надо бы провентилировать!»

Остановившись у знакомого дома, Николай три раза просигналил. Почти сразу же отворилась дверь в домик и на крыльце появилась Ксения в ситцевом халатике. Она приветливо помахала рукой и быстрым, почти что летящим шагом, направилась к воротам. Стукнул откинутый засов, створки распахнулись и Кулин медленно въехал во двор.

Пока Николай выбирался из кабины, девушка уже успела почти до конца закрыть одну из створок. Бесконвойник рванулся к воротам и прихлопнул другую. Они встретились посередине и, пока Ксения на ощупь ставила засов на место, Кулин долгим поцелуем впивался в ее губы.

– Ну, ты и ненасытный!.. – девушка отстранилась, тяжело дыша. – Задушишь же!

– А ты носом дышать не пробовала? – серьёзно спросил Николай.

– У меня насморк.

– Не замечал.

– Так будет, если ты меня и дальше на морозе держать станешь.

– Больше не буду. Честное зековское!

Они уже, обнявшись, шли в дом.

– Тюрьма, кто правду скажет?! – ответила Ксения арестантским присловьем и любовники рассмеялись.

– Ты голоден? – первым делом поинтересовалась девушка, едва они переступили порог.

– Я только пообедал.

– А ко мне ты по пути, на секундочку? – обиженно насупилась хозяйка.

– Я, Ксюшенька, – Кулин растопырил руки, – до вечера свободен, как муха в проруби!

– Ага… – сумрачно отреагировала девушка. – А моим угощением ты брезгуешь?

– Да что ты, милая! – Николай сграбастал дачницу в охапку и поцеловал в ухо, первое, что подвернулось. – Ради тебя я готов на все! Все, что есть в печи – все на стол мечи!

Сытость от столовского хавчика была относительной. Куль имел веские основания предполагать, что через час-другой в животе опять привычно заурчит. За время проведенное по тюрьмам и лагерям, Николай приучился не обращать на голод внимания. Но на бесконвойке, где жрать можно было от пуза, желудок вновь подозрительно быстро привык к обильной пище.

– Я знала, что ты не откажешься… – преувеличенно хищно проговорила Ксения и изобразила на личике улыбку, более свойственную последователям графа Дракулы. На эту нехитрую пантомиму Николай отреагировал приступом беззаботного смеха, а девушка, спрятав ровные зубки, упорхнула в направлении кухни.

В ожидании второго обеда, Кулин, от нечего делать, рассматривал обстановку. Он бывал в этой комнате множество раз, но во всякий из своих визитов замечал когда небольшие, а когда и значительные изменения. Исчезали и появлялись статуэтки, вазочки, живописные композиции из сухих трав и палочек уступали место живым букетам, а те, в свою очередь, ссыхаясь, превращались в веточки с едва распустившимися листочками. Но это было так, мелочевка. Трансформации касались и более заметных предметов. Менялась мебель, телевизоры, музыкальные центры. Николай, отмечая все это, никогда не задавался вопросом, почему это происходит. Впрочем, любопытство у Кулина все-таки просыпалось, но ни разу оно не находило выхода наружу. Зековское воспитание не позволяло напрямую интересоваться чужими тайнами, и бесконвойник, набравшись терпения, лишь ждал когда все откроется само, если, конечно, откроется.

Ксения вернулась, неся поднос с большой тарелкой курящейся ароматом пряного борща. К нему примешивались запах свежести, исходивший от салата из свежих огурцов под сметаной, влажный и сухой, одновременно, запах разваренной картошки и сладковатый дух от жирной свиной отбивной.

Николай поглощал пищу со скоростью, казавшейся невероятной для тех, кому не довелось служить в армии или тем, кто избежал длительного визита в исправительные лагеря. Ложка мелькала в воздухе, сливаясь в своем непрерывном движении в прозрачный эллипс. При этом ни капли настоящего домашнего борща, густо сдобренного петрушкой и перцем, не пролилось ни на скатерть, ни на самого Кулина. На втором блюде темп несколько снизился. Скорость замедляло мясо. Свинина была мягкой, сочной, но, игнорируя нож, бесконвойник подцепил ломоть на вилку и обкусывал по периметру в то же время, другой рукой орудуя ложкой, отправлял в рот смесь картошки и огурцов.

Хозяйка, не отрываясь, смотрела на жующего. В те редкие мгновения, когда взгляд Николая отрывался от тарелок и их содержимого, он видел на ее лице непривычное для себя выражение умиления, словно девушке доставляло радость что с ее стряпней так споро расправляется дюжий добрый молодец.

На столе была и водка. Литровая бутыль, с красной с золотом этикеткой «Столичная». Большая часть ее была заполнена прозрачной жидкостью, и Кулин с трудом сдерживал порыв схватить бутылку и щедро плеснуть в стоявший тут же стакан только и ждущий, чтобы его до краев наполнили сорокоградусной. Но за первым запросто мог последовать и второй, а там недалеко и до опоздания на вечернюю проверку, а этого Николай позволить себе не мог.

– Уф! – бесконвойник с умиротворенной улыбкой отложил ложку с вилкой и, откинувшись на спинку стула, довольно погладил себя по животу, – Ништяк! А компотиком заодно не угостишь?

Ксения, словно дожидаясь этого вопроса, поставила перед Кулиным глиняную пивную кружку, заполненную темной жидкостью, на поверхности которой, несколькими бурыми островками, плавали вишни. В несколько глотков осушив компот, бесконвойник выплюнул в кружку пару косточек. Им уже овладело сытое благодушие, ничего больше не хотелось и, сидя здесь, в тепле, в обществе молодой женщины, каким-то нереальным казалось то, что через несколько часов надо будет возвращаться в свой барак, в зону.

– Насытился? – Ксения придвинула свой стул к Николаю и обняла того за плечо.

– Глобально! – Куль попытался подавить отрыжку, но не вышло, и воздух громко исторгся из желудка.

– Все вы мужики одинаковы! – хозяйка отвесила Кулину шутливый подзатыльник. – Кто ж так себя за столом ведет?

– А, между прочим, в Монголии, гостя не выпустят из-за стола пока он не рыгнет! – самодовольно отозвался Николай.

– В Монголии, – фыркнула Ксения, – А ты вот догадайся, без чего я тебя отсюда не выпущу?

– Да я и сам не уйду, пока не покурю.

– Гадкий! – отстранилась девушка, пока бесконвойник искал по карманам сигареты и спички, – Гадкий, глупый и противный!

– Какой уж есть… – примирительно проговорил Кулин.

Через час Николай и Ксения лежали, покрытые одной мятой и пропотевшей простыней, касаясь обнаженными телами друг друга и думали каждый о своем.

– А у нас за два дня троих убили, – неожиданно сам для себя промолвил бесконвойник.

– Насмерть? – безразлично поинтересовалась хозяйка.

– Угу.

– Какой кошмар!.. – девушка еще плотнее прижалась к боку Кулина, а тот вдруг понял, насколько тревожили его эти смерти. Казалось бы, незнакомые зеки, померли, ну и хрен бы с ними, ан нет, их гибель оставила какой-то след в душе Николая. Но высказать его словами, сформулировать свои чувства бесконвойник до сих пор не мог, или не хотел.

– Одному голову отрезали, а двух других на решетку скинули. Их и проткнуло. Насквозь…

Девушка отстранилась и выжидающе посмотрела в глаза Кулину:

– Зачем ты мне это говоришь?

– Не знаю. Вылетело как-то. Понимаешь, все хотят стабильности, чтобы ничего не менялось. Даже плохое… Хотя, какая стабильность в лагере? Люди приходят, уходят… Вот и придумали воровской закон, чтоб порядок был. А тут… Короче, чую, буза может начаться…

Николай выдавал эти мысли за свои, напрочь забыв, что именно об этом его и предупреждал его семейник Петька Семихвалов.

– Буза? – уже более заинтересованно переспросила Ксения.

– Бунт, Ксюшенька. Зековский бунт.

От этих простых слов девушка вздрогнула всем телом:

– Но это…

– Ага. Хуже не придумаешь.

– Тебя могут убить?

– Могут. – Автоматически брякнул Кулин и лишь после того как девушка, чуть не плача, стала покрывать поцелуями его лицо, причитая: «Миленький, ты уж там поосторожнее!.. Не дай Бог… Как же я без тебя?..» – понял, что сболтнул лишнего. Хотя, каким-то краем сознания, бесконвойник отметил, что этот взрыв эмоций был несколько нарочитым, будто бы вся эта вспышка являлась актерской игрой, игрой весьма профессиональной, качественной, но все равно в ней наличествовал некий оттенок искусственности и искренности не до конца.

– Ну что, ты… Что, ты… – слов утешения Николай не находил, да и не нужны они были в любом случае, будь это поведение притворным или, наоборот, нелицемерным.

– Я… Я боюсь… – всхлипывала девушка.

– Да чего тебе бояться?.. Это же там, за забором, за колючкой, за высокими и мощными стенами… Не плачь, милая…

– Козел! – с ненавистью вдруг выплюнула Ксения и отпихнула от себя Кулина. – У меня подругу мочканули! Понял, ты!..

Не обращая внимания на «козла», за что с кем угодно другим Куль немедленно разобрался бы, хотя по воровским понятиям действительно был «козлом», бесконвойник, преодолев сопротивление упершихся в его грудь ладоней, вновь крепко прижал к себе девушку. Та разрыдалась еще сильнее, втискиваясь в волосатую грудь Николая, слово желая проскользнуть прямо внутрь, сквозь ребра, в грудную клетку и спрятаться там, между легкими и сердцем, скрываясь от ужаса, который непременно останется снаружи.

– Она здесь, в женской зоне была… – голос доносился невнятно и Куль скорее угадывал во всхлипах слова, чем действительно слышал членораздельную речь. – Я навещала ее… А сегодня утром… Ночью ее убили!.. Падали, суки, прошмандовки! Ненавижу!

Кулин все пытался сообразить, как надо отреагировать на эту эскападу, то ли обнять покрепче, то ли забормотать нечто невнятное и ласковое, но Ксения сама подсказала выход:

– Коленька, люби меня! Люби!..

И девушка, резко отстранившись, сдернула с себя простыню и замерла, обнаженная, перед бесконвойников в позе прекрасной морской звезды. Куль не заставил просить себя дважды. Несмотря на некоторую усталость, плоть отреагировала автоматически и, когда Николай распластался накрыв своим телом тело хозяйки, направлять рукой уже не было необходимости. Но на этот раз удовольствия от секса никто из партнеров не получил. Кулин кончил лишь тогда, когда понял, что больше нет смысла повторять эти монотонные движения, которые превратились в подобие бессмысленной работы, тупой и не дающей ничего ни уму, ни сердцу.

– Ты прости меня… – проговорила Ксения когда бесконвойник, глубоко дыша, лег на спину.

– За что? – без удивления поинтересовался Куль.

– Что я про нее вспомнила.

– Так не вспоминай. – посоветовал Николай и понял, что сказав так выдал свое всепоглощающее равнодушие. Но девушка, казалось, восприняла эту рекомендацию со всей серьезностью:

– Не могу. – Ксения смотрела в потолок сухими глазами, – Она… Короче, я помогала ей там… Это по вашему называется «гревы». Я такой канал нашла!.. Такой канал!.. Стопроцентно безопасный! И вот, все рухнуло.

– Да жизнь-то не кончается… – подал голос Кулин.

– Да… – рассеянно согласилась девушка, – Но ты не представляешь сколько всего на нее было завязано. Как я теперь – не знаю…

– Может, образуется?..

– Через нее бабки шли. Столько!.. Я никогда таких сумм и в руках-то не держала! Я и не представляла, что зечки такие богатые!.. И вот…

«Вот чем, оказывается, – сверкнуло в голове у бесконвойника, – объясняются все ее перестановки.»

Протянув руку, Куль положил ладонь на макушку Ксении и погладил. Та замолчала, поняв, что сказала, наверное, что-то лишнее.

– Коля…

– Что? – бесконвойник уразумел, что хозяйка теперь, выболтав свою тайну, всецело зависит от его порядочности, или от того в плотном ли контакте работает он с кумом, и работает ли с ним вообще, поэтому, чтобы не испортить отношения, Николай должен пройти проверку на лояльность.

– Ты… – фраза давалась девушке с трудом, она буквально выдавливала из себя слова, – пообещай, что никому ничего не расскажешь!

– Мамой клянусь! – выпалил Кулин.

Ксения внезапно приподнялась на локте и пристально уставилась на бесконвойника:

– Не пойдет.

– Почему? – ошарашено заморгал Николай.

– Ты сколько чалишься? – приподняв бровь и подпустив ехидства в голос поинтересовалась хозяйка.

– Третий год.

– И не знаешь, что для зека мать – тюрьма? Тюрьмой клянешься?

– Знаю… – насупился Куль, сообразив, какую двусмысленность он сейчас невольно ляпнул. – Но… Лады. Хочешь, на пидора побожусь? Хочешь?..

Но Ксения прервала:

– Жизнью. – коротко сказала девушка.

Николай едва смог сдержать глупую ухмылку. Жизнью, естественно, он дорожил, но клясться ею всегда считал безрассудством. Ну, не полезет же он, в самом деле, в петлю, если нарушит эту клятву? Не средние же века на дворе? Да и похоже это все было на какую-то дешевую мексиканскую мелодраму, а их Кулин не переносил органически. Однако сейчас бесконвойник приложил немало усилий чтобы состроить серьезную физиономию и, насколько мог торжественно, проговорил:

– Клянусь своей жизнью, что не раскрою никому твоей тайны!

А про себя подумал, что в начале такой вычурной фразы не хватало сказать еще и «торжественно». Но и без этого получалась сцена «в пионерском лагере».

Хозяйка, вроде бы, не обратила внимание на подозрительные паузы в разговоре и приняла зарок обняв Николая и чмокнув того в щеку. Она, удовлетворенная, улеглась обратно, а Куль принялся размышлять.

Он не только слышал о соседней женской зоне-монастыре, но и несколько раз проезжал мимо. При всем при том, Николай никогда не слышал о бесконвойницах. И не мудрено, если мужская зона была общего режима, то в той, где содержались дамы, режим был усиленный. Насколько знал Куль по базарам бывалых потюремщиков, условия содержания на них отличались незначительно, ограничивались количества писем, которые мог отправлять осужденный, уменьшались количества свиданок, дачек и ларей, а во всем остальном – зона она и есть зона. Но, как видно, с «усилка» работать на волю не выпускали.

Как же тогда Ксении удавалось так плотно общаться со своей подругой? И какие макли она крутила, если, как девушка сама оговорилась, речь шла о больших деньгах? Не удалось же ей, в самом деле, монополизировать подпольные поставки заварки?

Все эти вопросы так и крутились на языке у Николая, но задав их он, тем самым, показал бы свою заинтересованность в девушке, не как к личности, а как к дельцу нелегального бизнеса и вряд ли это ей понравилось бы. Прикинув варианты, Кулин нашел, как ему показалось, приемлемый ход для удовлетворения своего любопытства.

– Может, я могу тебе как-то помочь? – предложил бесконвойник.

Ксения скосила глаза на бесхитростное лицо любовника.

– Я же каждый день хожу в зону. – простодушно продолжал Куль, – Кручу свои макли. Чай, там, переправляю… Еще чего… Мог бы и твое…

Такой реакции Николай от девушки никак не ожидал. Она сперва покраснела, будто сдерживая рыдания, но потом барьер рухнул и комнату заполнил дикий истерический смех.

Бесконвойник, недоумевая, отстранился. Успокоившись, и вытерев уголком простыни выступившие слезу, Ксения, все еще давясь от непроизвольного похохатывания, сумела выговорить:

– Ой, Коленька, прости!.. Прости меня, дуру!.. Я, просто, представила, как мой товар будет у вас расходится!

– Что? Не проканает?

– Совсем никак!

– А-а! Какие-то ваши женские штучки?

– Можно и так сказать… Ну, очень уж эта штука специфическая…

– Понимаю… – пробормотал Кулин, ничего на самом деле не понимая. Ну что, пытался он лихорадочно сообразить, можно нелегально переправлять к бабам, и иметь нехилый навар, причем такое, на что ни один мужик не клюнет?

– А если пидорам?.. – брякнул бесконвойник и чуть не прикусил язык. Уж нет, до торговли с «петухами» он не опустится!

– У них у самих этого добра в избытке! – махнула рукой Ксения, опять отправив зека в бесплодные раздумья, сопровождавшиеся очередной сигаретой. Лишь когда Куль загасил окурок в пепельнице, девушка смилостивилась.

– Ничего-то вы, мужики в женских делах не сечете! – Ксения укоризненно покачала головой. – Косметика. Ради нее бабы готовы на все. Особенно за такую, которой торговала я…

– Импортная, небось? – понимающе закивал Николай.

– Франция, Гарнье. Все натуральное, с омолаживающим эффектом, морщины тоже разглаживает. Мечта.

– Да уж, на такой хрени у нас не наваришь, – согласился Кулин. – Но мое предложение в силе. Надумаешь у мужиков макли навести – так я завсегда.

– За полста процентов?

– Ушлая ты девка, – бесконвойник погрозил Ксюше пальцем, – Я свой навар при любом раскладе не профукаю, не боись…

– И он еще говорит за ушлость! – с притворным ужасом хозяйка замахала на гостя руками.

Вскоре уже настало время расставаться. Николай не смог понять, когда же Ксюша успела собрать ему огромный целлофановый пакет всякой домашней снеди, как и в свои прошлые приезды, Зная тюремные правила, она ни разу не положила туда ничего «запрещенного». Хотя, если бы у шмонающих прапоров было бы плохое настроение, отмести они могли сразу все, не глядя.

С третьей попытки заведя свой "«зилок»", Николай выехал за ворота и, обернувшись на стоящую в проеме девушку, помахал ей из окошка. Почему-то ему вдруг показалось, что видит он ее в последний раз, и от этого заскорузлое сердце бесконвойника неожиданно защемило.

Кулин ехал медленно. Его не покидало ощущение какого-то надлома в его отношениях с Ксюшей. Казалось, сегодня она впервые была с ним неискренна. Нет, сексом зек был весьма доволен. Сексом, едой, самой теплой атмосферой, по которой он истосковался за многочисленные месяцы, проведенные в неволе. Но, несмотря на все положительные моменты, зеку было отчего-то тревожно. Он чувствовал, что последний визит разительно отличался ото всех предыдущих, несмотря на то, что все, вроде бы, было как обычно.

Хотя кулинское предвосхищение опасности было развито в меньшей степени, чем у его семейника, Семихвалова, и его хватило для того, чтобы понять, что на сей раз Николай крупно куда-то вляпался. Вспоминая все разговоры с Ксюшей, бесконвойник не мог избавиться от впечатления, что все они являлись хорошо отрепетированными и блестяще сыгранными композициями. Сейчас, возвращаясь по слякотным весенним дорогам в колхозный гараж, Куль вновь почувствовал себя как в тюрьме. Словно сидел он не в трясущейся по ухабам машине, а в беспредельной хате, где на него в любую секунду могли наехать, и тогда надо будет напрягать все силы, и умственные, и, пожалуй, физические, чтобы не дать себя в обиду.

Но пока наезда не произошло, можно тревожно подумать и оценить и ситуацию, и варианты.

Бесконвойник, привыкший не доверять никому и позволивший себе расслабиться у сладкой, податливой, ласковой Ксюшеньки, уже клял себя за это последними словами. Не было ни малейших сомнений, что макли, которыми занималась эта молодица не столь безобидны, как дорогая французская косметика. И ее рассказ о гибели зечки, хотя и затронул лишь на мгновение какие-то струны в душе Кулина, этот момент позволил хозяйке прекрасно на них сыграть. Николай не сомневался, что Ксения не преминет воспользоваться его благородно-глупым предложением о помощи и использует опрометчиво раздающего клятвы и обещания бесконвойника на полную катушку.

Но если базар про смерть зечки правда, то, возможно, и Куля, в случае раскрытия Ксениного бизнеса, могут поставить на перо, если не хуже. Так в чем же он состоит, черт подери?

Чем дольше размышлял Николай, тем меньше нравилась ему ситуация в которую он попал. Получалось, что мокрощелка с самого начала водила его как бычка за кольцо в крайней плоти! И он, распустив сопли из спермы, велся как миленький!

Такого позора зековская часть рассудка стерпеть не могла. Когда до Куля дошел, наконец, весь ужас его положения, первым порывом было развернуться и, наплевав на все, повесить на себя еще и мокруху. Но порыв прошел после взгляда на часы. До проверки оставалось всего ничего и зеку следовало поднажать, если он не хотел лишиться своего привилегированного положения.

Слегка успокоившись, уже в автобусе, везущем зеков в «дом родной», Николай решил все оставить как есть. Прежде чем делать какие-то выводы следовало посмотреть, в какую именно игру пытается вовлечь его случайная полюбовница. Манипуляции манипуляциями, но если риск действительно стоит того, почему бы и не подработать?


5. Котел в тревоге. | Монастырь | 1. Кум на женской зоне.