home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Ближе

Немного подумав, я решил не идти сразу же к Мидж — общаться будет легче, когда гнев у нее уляжется. Кроме того, в моей собственной голове продолжался какой-то шторм, успокоить который помогло бы бренди. Снова взяв рюмку, я спустился в кухню. Все спиртное (не много) мы держали в кладовке (бар не хуже любого другого), но бутылка бренди стояла на столе, где Мидж ее оставила.

Я проволок стул по каменным плиткам, отодвигая, и потянулся к бутылке, прежде чем сесть. На самом деле бренди не очень помогало, но по крайней мере я хоть занялся чем-то, чтобы успокоить нервы.

Вы можете подумать, что я поздновато понял, что дела вокруг идут не совсем нормально, но все упомянутое мной раньше не казалось тогда таким уж противоестественным — кроме последнего инцидента. Необычным, конечно, но не сногсшибательным. Хочу повторить: мозг имеет свойство находить неестественному естественные объяснения. Даже движущуюся картину можно было объяснить как галлюцинацию (и тогда я пришел к убеждению, что так оно и было, хотя и не из-за принятых накануне наркотиков, как заподозрила Мидж). Просто здесь очень буйная природа, вот и все. И атмосфера здесь создавала собственную магию, обостряла наши чувства, так что художественный талант Мидж возрос и мои музыкальные способности тоже. Я верю, что определенное окружение может выявить в некоторых все лучшее или худшее, и именно это проделал со мной и Мидж Грэмери. Возможно, пасмурная погода в последние дни изменила наше настроение, и что-то всплыло изнутри наружу. Во всяком случае, я никогда не видел Мидж в таком состоянии, это точно.

Так, размышляя и попивая бренди, я сидел в кухне (где преставилась Флора Калдиан) в надежде, что не отпугнул бедного Румбо навсегда. Бог знает, чем я показался ему, когда отъехал перед картиной, и ничего удивительного, что он спрятался за диван. Прежде чем шмыгнуть из-под моих ног, он бросил на меня такой взгляд, будто выглядывает из пирога, в котором я собираюсь его запечь.

Рюмка скоро опустела, но я удержался и не налил новую. Я все еще пребывал в замешательстве от своего видения и был взволнован словами Мидж, но дуться в темноте — это тоже не выход. Пора поговорить с ней, пора помириться. Я взобрался по лестнице и закрыл дверь в прихожую, чтобы сырость от дождя не проникала внутрь. Коврик там был измят и весь мокрый, и я представлял, каков он на ощупь.

На полу спальни валялся плащ Мидж, а сама она валялась на кровати, поджав ноги и скрючившись в позе зародыша, и казалась очень одинокой. От сырого воздуха в комнате стоял затхлый запах. Я застыл в дверях, не решаясь войти; не знаю почему, но я чувствовал себя виноватым.

— Мидж... — наконец решился я сказать.

Никакого ответа. Потом она приподнялась на локте, чтобы посмотреть на меня. Ее рука протянулась ко мне, и я поспешил лечь рядом. Я обнял ее за талию и притянул к себе, и она прижалась, дрожа и всхлипывая.

Я потерся щекой о ее лоб, ее волосы все еще пахли дождем и свежестью.

— Мидж, ты должна мне поверить — вчера я просто напился. Признаю, здорово напился, но ничего больше — ни таблеток, ни порошков, ничего подобного.

Она напряглась в моих объятиях, дрожь на время прекратилась. Потом я ощутил, как ее тело обмякло.

— Так что же случилось, Майк? — прошептала она. — Почему у тебя был такой вид, почему ты говорил, что моя картина ожила?

— Хотел бы я сам это понять, — вздохнул я. — Она казалась мне такой реальной, словно я был внутри, шел по дорожке, чувствовал запах цветов, ощущал все вокруг как наяву. — Я улыбнулся. — Помнишь тот старый фильм, где Джин Келли танцует с нарисованной мышкой? И тут было вроде того, будто реальная жизнь и мультипликация слились воедино, но вокруг нарисованных частей не было черных линий. Гораздо реальнее, вовсе не как во сне. И страшно. Боже, мне никогда не было так страшно! — Я повернул голову, чтобы взглянуть Мидж в лицо, ее глаза были широко открыты, и в них виделась скорбь. — Ты должна мне поверить! — взмолился я.

— Пожалуй, я верю, — ответила она, и на ее лицо вернулась знакомая мягкость. — Говорят, бывает, что последействие надолго задерживается, и никто не знает, на какой срок могут наркотики оставаться в организме. Но все эти годы?..

— Кажется невозможно, да? Но ведь должен же быть какой-то ответ. Если только я не схожу с ума.

— Ты хочешь сказать, что обычно ты в здравом уме? — Это прозвучало еле слышно, жалостливо, но в словах проскальзывал юмор. Я сжал ее волосы на затылке.

— Тебе нужно провериться, Майк. Это может оказаться серьезным.

— Ничего страшного не случилось. Просто мы оба перепугались.

— Не просто. А что, если это повторится, и с более тяжелыми последствиями?

Я не стал допытываться, с какими именно.

— Я устал. Я почти всю ночь пил и болтал с Бобом о старых временах. А вчера мы напряженно работали на записи. Может быть, я переутомился и сам не заметил. Сочетание переутомления с алкоголем могло вызвать к жизни то, что таилось внутри.

Но мне хотелось сказать: «Но может быть, дело в самом коттедже, Мидж! Возможно, здесь происходит что-то, выходящее за пределы нашего понимания, что-то, вызывающее иллюзии. (Разве я не видел по меньшей мере сто летучих мышей на чердаке, когда там не было и половины сотни? Разве я не видел кого-то, наблюдавшего за нами с опушки? Разве меня не поглотила картина, так что я стал ее частью — персонажем, разгуливающим по ожившей живописи?) Какое-то волшебство исцеляет больных животных и даже людей, если верить рассказам о Флоре Калдиан. А моя рука? Это синерджисты вылечили ожоги, или Грэмери включил свои силы, пока я спал? Возможно, их зеленая жидкость остановила боль, но действительно ли она залечила ожоги?»

Вот что я хотел сказать, но мне самому это казалось смешным. Мидж подумала бы, что я в самом деле свихнулся, и я боялся, что она окажется права. И поэтому промолчал, хотя должен был тогда же все высказать. По крайней мере, Мидж могла бы подумать о собственных ощущениях по отношению к Грэмери, интуитивных догадках, которые не принимало сознание. Но этого не случилось, тогда этого не случилось.

— Обещай мне, что ты снова ляжешь в больницу, Майк, в ту, где лежал раньше. Они знают историю твоей болезни, так что проведут соответствующее обследование и выяснят, все ли с тобой в порядке.

— Ты так говоришь, будто я хронический наркоман, Мидж. Ты же знаешь, что этого никогда не было.

— Ты позволял себе.

— Ради Бога! Лишь при случае, и ничего сильнодействующего. А с тех пор ни разу.

— Ладно, Майк. Не сердись, я не хочу больше ругаться.

— И я тоже. Но давай смотреть на вещи в реальном масштабе — у меня никогда не было привычки к наркотикам. Да, знаю, почти все этим увлекаются, но про меня-то ты знаешь правду. Я видел слишком много загубленных жизней, чтобы меня зацепило.

Ее пальцы жестко впились мне в спину, но поцелуй был мягким.

— Прости меня, что я так взбесилась, ладно?

— Мне не в чем тебя упрекнуть — Бог знает, как все это выглядело.

Я вернул ей поцелуй, радуясь, что стена рухнула (частично рухнула: меня все еще не отпускали смутные, зловещие образы, и Мидж тоже, хотя тогда я этого не знал). Сменив тему, чтобы не увлечься, я сказал:

— По пути домой я пытался дозвониться тебе, но тебя не было. Где ты пропадала?

— Я гуляла далеко от дома.

— Под дождем?

— Слабый дождик мне не мешал. Мне нужно было выйти из четырех стен, походить среди деревьев, ощутить траву под ногами. Вчера весь день и сегодня утром я работала у мольберта, и мне требовалось проветриться.

— Так ты ходила в лес?

— Да. Хочешь верь, хочешь нет, но я умудрилась заблудиться и снова оказалась у Крафтон-холла. — Она понизила голос, словно не желая развивать эту тему.

Но я, естественно, настоял:

— Ты хотела сказать — у синерджистского Храма,его больше не называют Крафтон-холлом. И что ты там делала? Спустилась к нему?

— Я подумала, что просто зайду поздороваться — ведь они были так добры к нам в субботу. Я подумала, им интересно, как твоя рука.

— Да? И кого ты там видела? Джилли, Кинселлу?

— Я видела Майкрофта.

— Я понимаю, что это таинственная личность но ты что-то к нему зачастила.

— Я виделась с ним всего два раза, Майк.

— Вдвое больше, чем с местным викарием.

— Ну, с ним-то кто захочет встречаться?

— Наверное, наш преподобный и не догадывается, как расстроил тебя — точнее, нас обоих — своим отвратительным рассказиком. Он, видимо, думал, что это сделает Грэмери еще интереснее для нас — знаешь, добавит колорита.

— Да уж, добавило, и еще как! Я теперь вся дрожу, когда утром спускаюсь на кухню и гадаю, не сидит ли кто-то за столом.

Я не упомянул о таких же своих содроганиях.

— Выбрось это из головы. Ты же не веришь в жмуриков-призраков.

— Не в том дело. Я не верю, что со смертью все заканчивается — должно быть что-то еще, что придает всему этому смысл. Нельзя вот так существовать, а потом не существовать, иначе вся наша деятельность, все наши старания были бы бесцельны.

— Ну, этого нам не узнать, пока нам не закроют веки, правда? Признаться, в данный момент мне это и не очень любопытно.

— Майкрофт сказал, что это можно узнать. Или хотя бы получить представление о том, что с нами будет после смерти.

— Ох, Мидж, ты ведь не попадешься на такое дерьмо, правда? «Есть тут кто-нибудь? Дядя Джордж, ты слышишь меня? Есть ли среди сидящих за столом кто-нибудь, у кого была седая бабушка, которая умерла в последние лет двадцать?» Ты шутишь!

— Нет, не эта чепуха Я не связываюсь со всяким актерским спиритизмом. Он ничем не лучше религий, которые только издеваются над верованиями людей. — Она помолчала, словно в нерешительности, продолжать или нет. Потом сказала: — Майкрофт учит, что когда наша душа действительно настроится на Божественный Дух, то ум может стать более восприимчивым, чем когда бы то ни было. Он верит, что нашу духовную силу можно объединить с вечной сущностью тех, кто жил раньше.

Вырвавшийся у меня еле слышный стон на мгновение прервал ее.

— Нет, Майк, не примитивными и не шарлатанскими способами, что практикуют так называемые медиумы и прочие в этом роде, а в более истинном смысле, только через знание. Возможно, это еще менее телесно, чем голоса и передвигание предметов, или даже видения, но именно потому более чисто и неискаженно. Никакой ловкости рук, никаких иллюзий, а только взаимный контакт между психическими энергиями, где Майкрофт выступает проводником, или, если хочешь, толкователем. Словами это не объяснить, тем более мне. В это нужно поверить.

— Готов поспорить, ты сама поверила Могу держать пари, что весь его культ основывается на подобной слепой вере. Как ты могла всерьез его слушать?

— Я не говорила, что верю. — В ее голосе слышалось напряжение. — Но его рассуждения интересно слушать, и если достаточно широко мыслишь, то в идеях его много разумного. Ты должен сам послушать, Майк, — послушать его, не меня. И скоро поймешь, какой это замечательный человек.

— Нет уж, спасибо, пожалуй, я лучше останусь при своем невежестве, самим собой.

— Мне следовало предположить, что иного от тебя и нельзя ожидать. Вечный циник, навсегда запакованный в собственное неверие. Тебе надо иногда хоть на шаг выходить из этого насмешливого мирка, Майк! Только попытайся, и ты кое-чего достигнешь.

— О Господи, он в самом деле на тебя повлиял!

Мидж отвернулась от меня рассерженным, неприязненным движением, и я тут же пожалел о своем пренебрежении, впрочем, оправданном, поскольку я говорил что думал. Я положил руку ей на плечо и почувствовал, что Мидж содрогается от рыданий.

— Мидж, извини, я не хотел так тебя расстраивать. Наверное, наши биоритмы вышли из синхронности, а?

«Хватит трепаться», — предостерег я себя и прижался к ней сзади всем телом, и мы прильнули друг к другу плотно, как ложки, уютно, как китайские инь и янь. Мне хотелось, чтобы и наше отношение друг к другу в этот момент было так же покойно.

— Мне тоже следовало знать, что ты всегда стремишься к новым идеям и философиям, не обязательно принимая их. Это всегда было одним из твоих достоинств — способность воспринимать чужие мысли и обдумывать их.

Я ожидал услышать от нее «не подлизывайся» — обычную реакцию на мои комплименты, — но она была действительно расстроена.

— Может быть, я неправильно понял Майкрофта и его сотоварищей. Наверняка они совершенно искренни в своих верованиях, но не могла же ты ожидать, что старый закоренелый циник вроде меня проглотит их учения, правда?

Всхлипы.

— Давай поговорим, — продолжал я. — Расскажи еще что-нибудь, и, может быть, я изменю воззрения. В прошлом это всегда у нас срабатывало, правда?

Она заговорила, но не повернулась ко мне.

— Майкрофт сказал, что поможет мне связаться с моими родителями.

Я был слишком ошеломлен, чтобы сразу что-либо ответить, и, возможно, к лучшему. Но в конце концов сказал:

— Ах ты маленькая... — и тут же почувствовал, как она напряглась.

Но я был настойчив и развернул ее лицом к себе. Нам действительно нужно было кое-что обсудить...

Когда я проснулся позже, было темно, хотя ясная луна где-то за пределами видимости старалась рассеять тьму; свет из окна делал лоскутное одеяло одноцветным. Я повернулся к Мидж и по ее ровному дыханию понял, что она глубоко спит.

Раньше я пытался сдержать свой пыл и не высказал всего, что хотел, о Майкрофте и его сумасшедших учениях. Знаю, трусливым способом, но я стремился залатать глупую трещину между нами, которая все расширялась. Беда в том, что Мидж приняла мой отказ от спора за оправдание и еще больше воодушевилась идеей связаться с родителями через морочащих себе и всем головы синерджистов. Я попытался потихоньку натянуть волоки, но она вскоре закусила удила, захваченная мыслью действительно «поговорить» со своими родными, как будто могла каким-то колдовским образом успокоить их души. Дело в том, что их смерть была нелегкой, они не просто уснули вечным сном, и Мидж имела несчастье думать, что каким-то образом трагические обстоятельства их смерти не позволяют им успокоиться в их последующей жизни (какова бы она ни была).

Я поежился и натянул одеяло до подбородка; после дневного дождя ночь была прохладной. И теперь в комнате стояла какая-то сырая затхлость, сильнее, чем раньше. Электронные часы на маленьком круглом столике у кровати показывали 22.26, и мне потребовалось несколько секунд, чтобы понять, что уже двадцать шесть минут одиннадцатого. Мы проспали полдня и вечер.

Пока я лежал так, мимо окна порхнула какая-то тень — летучая мышь или сова вылетела на ночную охоту. В неподвижном воздухе глухо послышалось хлопанье крыльев.

В горле я все еще ощущал сухость, и мне захотелось разбудить Мидж, чтобы вместе с ней спуститься в кухню, попить кофе или горячего молока, может быть, съесть бутерброд и еще поговорить. Я чувствовал, что наш дневной разговор можно немного развить и, возможно, внести в ситуацию чуточку логики. Однако тут требовалась крайняя осторожность, поскольку раньше я не знал за Мидж такой доверчивости к чему-либо подобному; и тем не менее я не сомневался, что терпеливое убеждение в конце концов возьмет верх.

Повернувшись на бок, я поцеловал ее выставленное плечо. Мидж пошевелилась и пробормотала что-то невнятное, вероятно относящееся к сновидению, а потом перевернулась на живот и ушла в свой мир. Я пощекотал ей шею сзади, но Мидж в самом деле словно захлопнулась в раковине и больше не шевелилась. Приподнявшись на локте, я посмотрел через комнату в окно — небо за ним сияло синевой. Я со стыдом вспомнил нашу любовь перед сном. Физический акт, который должен был подсластиться примирением любовников, не слишком удался. Да, скажем прямо, не слишком. Наверное, из-за нашей усталости для достижения результата потребовалось значительное усилие, так что после этого я сразу выключился. И теперь я мысленно извинялся перед Мидж больше за свое столь быстрое засыпание, чем за плохое исполнение (мы оба были достаточно мудры и опытны и знали, что такие вещи случаются даже при самых лучших и самых чувственных отношениях).

Я отшвырнул одеяло, слабо надеясь, что это разбудит Мидж, но надежда оказалась напрасной. Накинув халат, я прокрался к двери. В самом деле, с моей стороны было бы нечестно нарушать такой глубокий сон. Приблизившись к двери, я нащупал рукой стену и удивился, что ладонь стала влажной Я провел по штукатурке пальцем, и палец скользнул по мокрому глянцу. Протечка? Нет, не может быть — влага не струилась сверху. Тогда, может быть, стена запотела? Летом? Впрочем, наверное — ведь почти целый день шел дождь. Что же тогда будет зимой? Очевидно, в доме еще требовалось поработать, но пока погода не ухудшится, мы не узнаем, над чем именно.

Я пересек прихожую над лестницей и включил свет, но лестница за поворотом осталась в тени. Честно сказать, у меня не было большого желания спускаться в кухню, и вы знаете почему, но я убедил себя, что уже не маленький и не верю в такие вещи. Я начал спускаться, однако на полпути остановился — черная яма внизу, которой была сама кухня, выглядела крайне неприветливо. «Галлюцинация» с картиной, очевидно, подействовала мне на психику сильнее, чем я думал.

Сжав зубы в лучших традициях героев, я продолжил спуск, рука впереди нащупывала выключатель, который находился сразу за дверью. В уме с необычайной силой маячил образ — ощущение — как невидимые холодные, костлявые пальцы скрючиваются вокруг моего запястья. Образ был так силен, что чуть было не прогнал меня обратно наверх, но я неколебимо (ну, может быть, тут более уместно слово упрямо) поборол этот импульс.

Вспыхнул свет, и я с облегчением увидел, что в кухне никого нет. Я прошлепал мимо стола, направляясь к холодильнику (свет в обеих частях кухни зажигается от одного выключателя), и вытащил пакет молока. В сушилке остался стакан, я налил его до краев и, стоя у раковины, половину выпил, потом наполнил снова Опять порывшись в холодильнике, я нашел кусок ветчины и, намазывая масло на хлеб, вдруг почувствовал, что нахожусь в кухне не один. Я огляделся: в окошке над раковиной виднелось лишь мое бледное отражение. Со своего места мне не был виден стол и стулья рядом с ним. Но мысленно я представил, что там кто-то сидит.

Я медленно повернулся лицом к проему. Мне не хотелось смотреть, нет. Честно сказать, мне хотелось постучать черенком метлы по потолку, чтобы Мидж скорее спустилась — вы понимаете, просто для компании. Естественно, я не мог этого сделать, и, естественно, мне предстояло просунуть голову в дверной проем, если я не собирался вот так ждать доутра. Я осторожно и плавно двинулся к двери, как в фильме Хичкока, выполняя один из тех знаменитых выслеживающих маневров; угол обзора по ту сторону дверного проема по мере моего приближения расширялся, открывая все большее и большее пространство. Вот угол стола, на нем список покупок, вот перечница, край стула...

Мое нарочито медленное движение вызвало у меня самого мурашки, но меня переполняло убеждение, что там кто-то сидит с заплесневелым чаем перед собой, дожидаясь меня и скаля зубы.

И я быстро сделал последние два шага.

Ее не было там. Старая Флора лежала на деревенском кладбище, а не сидела за кухонным столом в Грэмери. Слава Богу!

Я прислонился к косяку двери и отдышался. Флоры не было, но в комнате что-то было. Может быть у меня снова разыгралось воображение, но я чувствовал чье-то присутствие, что-то почти осязаемое в воздухе. Стоял запах старого человека, вы меня понимаете? Какой-то сладковатый и затхлый, какой-то древний. Я где-то читал, что вызов духов некоторыми парапсихологами — это не что иное, как задержавшиеся осадки ауры умерших, и теперь я подумал, что эта теория вполне применима здесь, в коттедже. Психические остатки Флоры Калдиан пронизывали все вокруг, ее жизненная насыщенность пропитала домашнюю обстановку, сами стены. И вот что я чувствовал: она умерла, но часть ее личности осталась заключенной в Грэмери, чтобы, возможно, со временем выветриться совсем.

Я содрогнулся от этой мысли, но она хотя бы отогнала страшные образы призраков и привидений.

Я вернулся к столику у мойки, быстренько закончил намазывать бутерброд, и, прихватив стакан с молоком, направился к лестнице. По пути я не удержался, чтобы не взглянуть на кухонный стол. Мне почудилось, что я могу протянуть руку и пощупать сидящую там Флору, — так силен и реален был образ. Мне стоило усилий выключить свет.

Наверх я взбежал быстрее, чем спускался, и, входя в круглую комнату, оставил в прихожей свет. Несмотря на нервное напряжение, я не включил лампу в комнате, и тому было простое объяснение: чтобы не тревожить спящую Мидж. Я собирался поесть, не заходя в спальню, но не хотелось снова видеть картину при полном освещении — а вдруг эти кричащие краски снова сыграют со мной свою шутку? Свет из прихожей и от луны за окном был достаточно ярок, чтобы прогнать жуть, и достаточно приглушен, чтобы все не виделось слишком ясно. Я присел на диван и запихал в рот бутерброд, мои голые белые колени маячили передо мной, как два голых черепа; стакан с молоком я держал у себя на бедре.

Сидя так, я размышлял об уверениях Майкрофта, будто он может помочь Мидж связаться с ее умершими родителями, и о том, что она клюнула на это, действительно поверила, будто этот прохиндей обладает таинственными способностями и может вызывать души умерших (я еще мог примириться с возможностью жизни после смерти, но не поддавался на бредни о том, что кто-то якобы установил прямую связь с иным миром, — далековато для таких звонков). Но мое сердце болело за Мидж, поскольку она все еще очень горевала по родителям. Мне казалось, что она каким-то образом ищет успокоения для собственной души. Надо смотреть правде в глаза: для большинства из нас трагедия смерти — это конец всему («вот ты видишь меня, и вот — уже нет») и, конечно, трагедия для тех, кто остался скорбеть. Вот у Мидж была семья — и вот больше нет. Конечно, с их смерти прошло некоторое время, но недостаточное, чтобы залечить травму.

Матери Мидж было тогда за пятьдесят, она уже много лет страдала болезнью Паркинсона, и Мидж с отцом бережно ухаживали за ней. Лекарства, к сожалению, оказывали свои побочные эффекты, так что их вряд ли стоило принимать. По словам Мидж, состояние матери ухудшалось уже давно, но все равно она заботилась о муже и дочери и очень переживала, что оказалась такой обузой для обоих, что отравляет им жизнь — мешает жить, особенно молодой дочери, не давая ей полностью развить свой замечательный талант. Но Мидж и ее отец были готовы пожертвовать чем угодно, чтобы по возможности облегчить ее страдания, и неплохо ладили между собой.

Пока отец Мидж не попал в автомобильную катастрофу.

Его череп треснул, прямо-таки раскололся, и все же до смерти прошло пять мучительных дней. Но в краткие моменты сознания отец волновался только за Мидж и ее мать.

Смерть его словно подорвала в матери остававшиеся силы, а с ними и дух, помогавший сопротивляться развитию болезни. И ухудшение было таким быстрым, что уже через два дня она не смогла присутствовать на похоронах. Когда после церемонии Мидж одна вернулась домой, то увидела, что мать встала с постели и, полностью одетая, сидит в кресле, держа на коленях фотографию бывшего мужа. У ее ног вместе с разлитым стаканом воды валялась пустая баночка из-под таблеток. А на голове у матери был прозрачный пластиковый мешок, перетянутый на шее толстой резиновой лентой.

Она оставила записку, прося у дочери прощения и умоляя понять. Жизнь в конце концов стала невыносимой, а потеря мужа, отца Мидж, соединила душевные и физические муки — ведь оставаясь в живых, мать только губила молодую жизнь дочери, связывала ее, крала свободу. Мать сожалела, что никто из родителей не увидит художественных достижений любимой дочери, которые несомненно будут, но, по крайней мере, она со своей стороны не помешает раскрыться этому таланту.

И было нетрудно понять, почему Мидж оказалась столь восприимчивой к шарлатанским обещаниям Майкрофта.

В полутьме маячил мольберт, на наклонной поверхности виднелась картина. Не глядя, я знал, что луна бросает на картину свой жуткий свет, создавая новое впечатление, возможно, даже какую-то призрачную реальность. Но я был не настолько любопытен, чтобы взглянуть.

По полу пробежала черная тень, заставив меня вздрогнуть, но я быстро понял, что это несколько наших ночных друзей с чердака покинули свой насест, и их крылатые силуэты, вырисовываясь в лунном свете, отбрасывают тени в комнату. Я дожевал бутерброд, встал с дивана и, взяв молоко с собой, подошел к высокому окну, обогнув мольберт и старательно избегая смотреть на картину.

Пейзаж за окном был залит особым светом, не имевшим ничего от теплоты, но много от льда и мертвенности. Трава выглядела такой бесцветной, что казалась покрытой инеем, а тени от отдельных кустов и деревьев — такими глубокими, что казались черной пустотой. Лесные вершины покрывало серебристо-серое мерцание, как непроницаемый покров над темными катакомбами.

Я отхлебнул молока, и холод жидкости проник внутрь меня. Мои глаза неохотно обежали темную границу леса, выискивая то, что я не хотел видеть. Все равно в непроницаемых тенях было невозможно различить притаившуюся фигуру, но это не остановило меня, и это знание не помешало мне издать вздох облегчения, когда я ничего не обнаружил.

Впрочем, облегчение оказалось преждевременным. Потому что мое внимание привлекло что-то, стоящее на полпути между лесом и коттеджем. Что-то, чего раньше, насколько я помнил, там не было.

Оно стояло так неподвижно, что это мог быть просто высокий куст. Но бледное пятно на верхушке недвижимого силуэта, которое могло быть только лицом, опровергало подобное предположение.

А другой белесый силуэт, поменьше, медленно поднявшийся, мог быть только рукой.

И эта рука поманила меня.


Обвинение | Волшебный дом | Никого