home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



25

Выстрел

Из цирка они доехали до Арбатской площади на «Аннушке», как называли москвичи трамвай «А», и по Арбату пошли пешком.

Шныра и Паштет убежали вперед. Миша и Валентин Валентинович медленно шли по улице.

От встречи с Эллен Миша ожидал другого. Чего именно – не знал. Шел с надеждой. Какой – тоже не мог сказать.

Девочка, с которой он еще год назад был снисходителен, теперь была снисходительна к нему – сознание, оскорбительное для молодого человека, считающего себя мужчиной.

Уход в личное Миша всегда третировал как обкрадывание общественного. Теперь этой формуле был нанесен удар: мысль об Эллен не покидала его.

– Цирк – прекрасное зрелище, – говорил между тем Валентин Валентинович, – но многое преувеличивает. Эффект достигается манипуляциями, зритель принимает их за чистую монету. На манеже мужчины кажутся Аполлонами, женщины – Афродитами, а за кулисами… Такое разочарование… Я не говорю об Эллен Буш, она действительно красавица, это делает честь вашему вкусу.

– Почему моему? – нахмурился Миша.

– Мне показалось, что у вас к ней особенное отношение…

Миша остановился, вызывающе спросил:

– Как вы смеете это говорить? Какое, собственно, вам дело?

Они стояли друг против друга.

Ладно, стерпим, возьмем себя в руки, он накажет Мишу, когда увезет Эллен, вот тогда этот идейный мальчик попляшет. Сейчас не время.

– Прошу прощения, Миша, я вел себя как хам, признаю. Но злого умысла не было, поверьте. Я преисполнен к вам самого лучшего, самого доброго отношения. А за амикошонство, повторяю, простите.

Выстрел

Они пошли дальше.

Миша хмуро молчал.

– Вы сердитесь, – сказал Валентин Валентинович, – вы правы. В вашем возрасте это трепетно, серьезно, а мы, старики, – скоты и циники. Мне стыдно за себя, поверьте… Хотите поехать со мной на бега? – неожиданно спросил он.

– Меня это не привлекает.

– Жаль. Лошади – моя страсть. В этом я кое что понимаю. Игрок! Да да, играю в тотализатор. Это предосудительно, я знаю, за азартную игру в тотализатор исключают из партии, но я беспартийный, более того, я обыватель. Представьте себе! Обыватель тоже предосудительно, но у каждого своя судьба. Вы комсомолец, человек идейный, а я рядовой совслужащий, получаю небольшой оклад, крошечные проценты…

– Все люди живут на зарплату.

Валентин Валентинович покосился на Мишу. Мальчик поучает. Что ж, продолжим комедию.

– Понимаете, Миша, люблю хорошо пожить. У меня примитивные потребности. Хорошо жить – тоже примитивная потребность, не правда ли?

Миша пожал плечами. Его вызывают на разговор, а он не хочет разговора – этот человек ему чужд, что он будет ему доказывать?!

Не дождавшись ответа, Навроцкий продолжал:

– Да, люблю хорошо пожить. Вы спросите, как? Отвечаю: лошадки выручают. Я не просто игрок, я счастливый игрок.

Его смех громко прозвучал в тишине ночной улицы.

– Да, Миша, я счастливый игрок, вот кто я такой. Я знаю, я вам не нравлюсь, и вот смотрите: делаю все, чтобы понравиться еще меньше. Дурацкий характер! Вместо того чтобы завоевать ваши симпатии, я наоборот, углубляю ваши антипатии. Кстати, – неожиданно спросил он, – почему я вам не нравлюсь?

Его болтовня раздражала Мишу, он чувствовал скрытое издевательство и сухо ответил:

– Какая разница? Мне, например, безразлично, нравлюсь я вам или нет.

– Вы не считаетесь с мнением других людей?

– Считаться с мнениями других вовсе не означает всем нравиться.

– И все же я вам не нравлюсь, признайтесь! – настаивал Навроцкий.

– Да, не нравитесь.

– За что именно, интересно узнать?

– Вы получили вагон мануфактуры. Помните, я помогал толкать этот вагон?

– Конечно, помню.

– Зимин велел этот вагон задержать, но вагон отправили, а Зимину сказали, что не успели задержать.

– Кто сказал?

– Кладовщик Панфилов.

– А я при чем?

– Вы вместе с Панфиловым и Красавцевым обманули Зимина.

– Ах, Миша, Миша, – улыбнулся Навроцкий, – и по таким вещам вы судите о людях?! Хотите знать правду? Да, все сделали с моего ведома. Больше того – по моему настоянию. Судите сами. С великими трудами добыл я вагон мануфактуры, обил десятки порогов, вырвал сотни резолюций. Наконец товар мне выдан, я его оплатил, получил железнодорожный вагон, тоже, между прочим, не без труда, телеграфировал в Батуми, что отгружаю товар. И вдруг, в последнюю минуту, Зимин приказывает задержать вагон, по видимому, для того, чтобы передать его другому агенту, возможно, более настойчивому, более предприимчивому или более знакомому. А я должен начинать все сначала, опять ждать месяц или два. Какой же я после этого снабженец? Лопух, дурак и бездарь!

Они шли мимо темных, но знакомых витрин. Миша молчал. В рассуждениях Навроцкого была своя логика. Впрочем, логика была и в рассуждениях Панфилова. Чужая логика.

Валентин Валентинович продолжал:

– Представьте: вы директор швейной фабрики, ждете вагон мануфактуры, иначе фабрика не может работать. А ваш уполномоченный, тюфяк, чурбан, проворонил этот вагон, уступил его неизвестно кому, и фабрика должна остановиться. Будете вы держать такого уполномоченного?

– Допустим, вы защищали интересы своего предприятия, – сказал Миша.

– А Красавцев? Панфилов?

Они стояли во дворе, в глубоком темном колодце, образованном корпусами дома. Несколько окон еще светились.

Валентин Валентинович раздел руками:

– О Красавцеве я ничего не знаю.

Не хочет говорить о Красавцеве. А ведь встречался с ним в ресторане. Все врет, все придумывает.

– А Панфилов? Почему Панфилов защищал интересы вашего предприятия, а не выполнил приказ своего инженера? Вы с ним вступили в сделку, дали взятку. Он взяточник, а вы взяткодатель.

Удар был точный. Прямолинейность этих мальчиков может быть опасной.

Обдумывая каждое слово, Валентин Валентинович сказал:

– Взятки я ему не давал. Просто Панфилов не хотел лишней волокиты и был, между прочим, прав: задержка вызвала бы много осложнений – простой вагона, штраф, неустойку и так далее и тому подобное… Но предположим, чисто теоретически, что было по другому: я что то дал Панфилову, пятерку, десятку; допустим, дал. Ну и что? Ведь мануфактуру я получаю не для себя, а для государственного предприятия.

– Это вопрос не денежный, а моральный, – возразил Миша. – За десятку человек продает честь и совесть.

– Да ничего я ему не давал! – закричал Навроцкий. – Вы заблуждаетесь!

– Я ничего не утверждаю, – ответил Миша, – не видел и потому не утверждаю. Вы у меня спросили: почему вы мне не нравитесь, я вам ответил.

Валентин Валентинович задумчиво проговорил:

– Да, с такими принципами, с такой прямолинейностью вам будет трудно жить, Миша…

В ночной тишине глухо, но близко и отчетливо раздался выстрел.

– Вы слышали? – Валентин Валентинович повернулся в ту сторону, откуда послышался выстрел.

– Как будто выстрел, может быть, пугач?.. – сказал Миша.

– Нет, не пугач, – встревожено произнес Валентин Валентинович, – это не пугач!

Миша показал на подъезд Зиминых:

– Вроде бы оттуда.

– Посмотрим! – решительно проговорил Валентин Валентинович и быстрым шагом направился к подъезду.


предыдущая глава | Выстрел | cледующая глава