Глава 2
ШАЛЬНЫЕ УСЛОВИЯ
С огромными трудностями, через третье лицо Буга Захарчук вышел на Гурко, дозвонился до него и условился о встрече.
Помог Саня Загоруйко, старый товарищ, бывший заместитель директора фирмы "Македонец", бывший чекист, бывший озорной гуляка и спортсмен, а ныне, по совести сказать, неизвестно кто. В период гонений на фирму "Македонец" у них с Загоруйко начались серьезные разногласия, в их братских отношениях проступила трещина, и это было большим потрясением для обоих. Буга Захарчук лишний раз убедился, как плохо разбирается в людях, до сих его жгла злая фраза, брошенная Саней на прощание:
— Как ты прожил в общественном бараке, так в нем и подохнешь.
Не смысл сказанного (барак так барак) задел Бугу, а презрительный, отчужденный тон, как штамп на протоколе. Суть их размолвки, разрыва упиралась в то, что, спасая "Македонца", Буга Захарчук, законопослушный гражданин, сдуру чуть не обратился за помощью в суд.
Напротив, Саня Загоруйко, рано, прежде многих почуявший, куда ветер дует в их забытом Богом государстве, предлагал одно, но верное средство — мочить, мочить, мочить. Кто встал на дороге, того сковырни не мешкая.
В ту пору (при "меченом") еще было далеко до нынешнего беспредела, но в сущности Саня оказался прав: жареный петух уже клюнул русского мужика в темечко, дьявол явился на бал, только никто еще не признал его в лицо. Народ надеялся, что над ним производят очередной злодейский опыт, но уж никак не подрежут становую жилу. Многие даже радовались при Горбаче: потянуло запретным, лакомым, что давно хотелось попробовать на зубок. Только когда увидели на лицах детей сатанинские признаки, опомнились, загомонили, как птицы под стрехой, но было поздно. Кто сгинул бесследно, кто оторопел, и не счесть тех, которые по чудовищному наваждению добровольно сунули голову в новую, страшнее прежней рабскую петлю. Но это все после, а на тот момент в результате своих законопослушных усилий Буга Захарчук всего лишь обанкротился, и еле успел укрыться в иноземье. Вернулся домой спустя два года, но в другую страну и в другой мир, где уже правил доллар и несло зловонием, как от гниющего под полом трупа.
К своему изумлению обнаружил, что старый товарищ Саня Загоруйко нашел, как теперь говорят, свою нишу на рыночном приволье. Среди веселого, заколдованного московского народца, сбросившего под водительством молодых бесенят жуткое иго коммунизма, он обосновался речным жителем, приобрел катерок и промышлял тем, что устраивал увеселительные прогулки для подгулявшей братвы с их телками, да и для любого, кто готов был платить за речное уединение, ночные шашлыки у костров и полную тайну пребывания. В прейскурант его довольно дорогостоящих услуг входили женщины, наркота, покер и жратва на любой вкус. К тому времени, как вернулся Буга, комфортабельный двухпалубный катерок "Горыныч" уже вполне соперничал с рулеткой в престижном "Палас-отеле". Чтобы провести ночку в речном раю, где мгновенно исполнялась любая прихоть, клиенту приходилось записываться загодя, но уж если он попадал на "Горыныча", над ним не оставалось никакой власти, кроме твердой и услужливой руки капитана.
За два года Буга Захарчук погостевал на "Горыныче" трижды, и всякий раз покидал его с ощущением, что ему привиделся дурной сон. Он не верил, что такое перевоплощение могло произойти с живым человеком, тем более с Саней. Помнил его офицером, мудрецом, забиякой, а встретил расторопного, хитрожопого, уверенного в себе и очень опасного холуя. Он прямо сказал другу:
— Это не ты, Саня. Я не верю, что это ты!
Саня Загоруйко добродушно посмеялся:
— Эх, Бугайчик, в Европе покрутился, а ничуть не поумнел. Как был совком, так и остался. Протри зенки, жизнь тебя давно обогнала.
Буга взялся было спорить, доказывал, что дерьмо всегда одного цвета, хоть при коммунистах, хоть при демократах, но спорщик он был никудышный, куда ему до образованного Загоруйко. Тот сразил его наповал неотразимым аргументом:
— Хорошо, чистюля, я плохой, скурвленный, паханов ублажаю, наркотой приторговываю, а сливным бачком при банкире состоять — это лучше? Это вроде ты святым заделался?
— Почему же сливным бачком? — удивился Буга. — Я на охранном деле, как и был. Работаю на тех, кто платит. Если имеешь в виду банкира, он такой же человек, как мы с гобой. Не убийца, не маньяк, кровь из людей не сосет.
Тут он, конечно, подставился.
— Не сосет? — обрадовался Саня. — Эх, Бугаюшка, вот я и говорю, до сорока лет дожил, ума не набрался.
Моя братва да паханчики с их пистолями — мелочь, шушера, плесень зеленая по сравнению с твоим банки-, ром. Они ему в подметки не годятся. В мире зла нет выше должности, чем банкир. Пахан выбирает жертву, а банкир душит всех подряд, но невидимой петлей. От него никто не спасется, над ним нет власти ни у мертвых, ни у живых. Не задевай меня, Буга, а то обижусь. И без твоей блажи тошно жить.
Захарчук смирился. Он чувствовал в словах друга какую-то горькую правду, самому ему неведомую. Чтобы не утратить остатки былой дружбы, перестал навещать Саню, хотя тот иногда ему позванивал, приглашал Когда в этот раз явился в "Горыныч", Саня Загоруйко принял его радушно, с каким-то неестественным восторгом. Провел в кубрик, угостил дорогим вином. Буга заметил в нем перемены: осунулся верный товарищ, посмурнел — опасливый лихорадочный блеск появился в веселых глазах.
— Ты, часом, не болен? — озаботился Буга.
— Вроде нет... Болеть некогда, дел по горло... Каким тебя счастливым ветром занесло?
Буга ничего не утаил: наезд на Сумского, попытка бегства, миллионы откупного. Но это не конец. Тот, кто крутит банкира, решил, судя по всему, вбить его в землю по самую шляпку. Уже попутно слетело несколько голов, первой покатилась башка Лени Шахова, депутата от "Экономической воли", с которым у Сумского были самые доверительные отношения. Скосили и несколько других голов, помельче, а также подбирались к банкировой супруге Клариссе, но пока не трогали, только предостерегали. Все это делалось исключительно для устрашения, чтобы придать наезду видимость неотвратимости. Розыскные действия, которые произвел Захарчук, привели к неутешительным выводам. По всей видимости Борис Исаакович, скорее по неаккуратности, чем по умыслу, пересек дорогу некоему влиятельному господину, за которым сегодня не только доллар, но и топор. Зовут господина Иссидор Гурович Самарин, и тягаться с ним ни Буге, ни Сумскому не по силам и не по уму. У Самарина прежде было много других фамилий, в старом уголовном мире среди авторитетов он известен под кличкой Кисель. Таким образом Буга Захарчук оказался на распутье: с одной стороны, связан с банкиром словом, с другой стороны, чувствует, что самое разумное — отойти в сторону и больше не светиться.
— Откуда сведения про Самарина? — спросил Саня Загоруйко.
— В его охране есть двое моих пацанов, но это не имеет никакого значения.
— Почему?
— Далеко стоят от хозяина, да и запуганы до смерти.
— Зачем тебе лично все это надо?
— Я же сказал, словом связан. Как Же я теперь его брошу, без защиты. Нечестно это, — Захарчук понимал, объяснение звучит неубедительно, но надеялся, что Саня поверит. Или догадается о том, о чем вслух говорить и вовсе глупо. Загоруйко догадался.
— Гордыня тебя мучит, старина. Никак не можешь смириться, что мы с тобой мошки, а они — воробьи.
Склюнут — и не заметят. Гордыня — страшный грех, товарищ.
— Вряд ли гордыня, — возразил Буга. — Но действительно стыдно. Сколько можно без конца убегать от них. Когда-то надо и столкнуться.
Время от времени, когда по реке проходил тяжелый транспорт, катерок раскачивался у причала, и в такт сдвигались легкие предметы на стене — часы, картины в тонких рамках, компас. Это вызывало у Буги странные, приятные ощущения, связанные с памятью о детстве. Изумительно все же устроился побратим. На волнах, как в раю.
Саня, отпив вина, устремил на него тяжелый воспаленный взгляд, в котором можно было прочитать что угодно, но не сочувствие.
— Прости, Буга, знаешь, я тебе всегда рад, но позволь спросить, зачем ты пришел ко мне?
— За помощью.
— Хочешь втянуть в разборку между бандитами? Ну спасибо, старина, удружил. За кого же ты меня принимаешь? За такого же придурка, как ты? За совка недобитого?
Буга легко проглотил и совка, и придурка.
— Ни в коем случае, Саня. Мне бы и в голову не пришло.
— Чего же ты хочешь?
— Мне нужны профессионалы высокого класса. Хочу, чтобы ты покопался в памяти. Ты служил в Конторе, я нет. У тебя наверняка остались зацепки. Могу пообещать, если хочешь, твое имя нигде не всплывет.
— Буга, не лезь в это дерьмо.
— Мы оба в нем по уши.
Загоруйко сходил наверх и вернулся с ящиком пива и с двумя веревочными концами.
— Если не можешь, — сказал Буга, — я не обижусь.
Управлюсь сам.
— Дождь собирается, — сообщил Загоруйко. — Что ж, я знаю человека, который тебе нужен.
— Кто такой?
— Он в прошлом году Зону раздолбал. Слышал эту историю?
— Слышал. Но говорили, тот парень загнулся.
— Жив-здоров. Он двужильный. Но к нему нужен ход. Если сошлешься на меня, он с тобой говорить не станет.
— Почему?
— Я для него предатель. С предателями не разговаривают. Их расстреливают. Как и их посланцев. Хотя сам он от Конторы тоже откололся. Гордый очень, как и ты. Но не такой дурной.
— Он может помочь?
— Если не он, то никто. Мы с тобой, Буга, против него даже не суслики. Его фамилия — Гурко.
Когда Саня Загоруйко заговорил об этом человеке, голос у него потеплел и в глазах появился мечтательный блеск, как у собаки, которая вспомнила, где зарыта мозговая косточка.
— Телефон дашь?
— С одним условием.
— Да?
— Если со мной что случится, собственноручно взорвешь "Горыныча" к чертовой матери.
— Сделаю, — пообещал Захарчук.
...Перед тем как ехать на встречу, Захарчук позвонил в офис. С некоторых пор у них с хозяином установился такой порядок: он объявлялся каждые два-три часа и докладывал обстановку. Сумской нуждался в этих звонках, хотя большей частью они были бессмысленны.
Буга опасался, что у Бориса Исааковича сдают нервы.
Причем надломили его не пять миллионов (чудовищная в представлении Буги сумма), которые он передал вымогателям, а недавний случай с Клариссой. В ювелирном магазине (на улице дежурили трое бойцов) к ней подошел улыбающийся красивый молодой человек и с изящным поклоном вручил конверт с фотографиями.
— Что это?
— От вашего поклонника, мисс. Просили передать.
— От какого поклонника?
— Не велено сказывать.
Кларисса начала разглядывать слайды прямо в магазине, но тут ее прохватил колотун, и досматривала снимки она уже вечером вместе с мужем. Фотки (числом тринадцать) были подобраны со вкусом и выполнены в элегантном сюрре, и все бы ничего, если бы не одна общая леденящая подробность. На всех слайдах, будь то Новодевичий монастырь или тенистая аллея, спускающаяся к покрытому кувшинками пруду, или скверик у Большого театра, с группками озабоченных педиков, или просто изумительной прелести ромашковый луг, — повсюду обязательно присутствовала отрубленная, хохочущая голова Бориса Исааковича, родная до слез. Голова на снимках пребывала в разных положениях: то посаженная на кол (у стены монастыря), то катящаяся по лесной тропинке, как мяч, то плавающая среди кувшинок на нежной глади пруда, а то и вовсе угодившая под копыта каменного коня; но особенно она впечатляла, воздетая на простертую длань бывшего вождя революции Ульянова-Ленина. И везде Борькина голова именно давилась зловещим смехом, будто довольная, что наконец-то ей повезло.
— Ну и что? — спросил Сумской, ознакомясь с оригинальной коллекцией. — Обыкновенный фотомонтаж. Рассчитано на идиотов... Меня другое интересует. Почему ты принимаешь всякую гадость от незнакомых людей?
— Фотомонтаж? — удивилась Кларисса, с трудом преодолевшая истерику. — Но это же твоя голова, милый? Или же не твоя?
И тут она впервые чудно захихикала, вобрав голову в плечи, словно ее переехал трамвай. Банкира враз перекосило. Позже он признался Буге, с которым взял привычку делиться самым сокровенным, что не возможность потери состояния и не туманность перспективы его угнетают больше всего, а именно это ни с чем несообразное кудахтанье жены, издаваемое ею всякий раз, как она на него взглядывала. Словно действительно подозревала, что на гнусных слайдах изображена его натуральная голова, а то, что осталось на плечах, не более чем обман зрения.
На сей раз разговор был короткий: у Сумского в кабинете были люди. Он только спросил:
— Новостей нет?
На что Буга обнадеживающе ответил:
— Плохих нет.
— Отлично. Перезвони через час, надо кое о чем посоветоваться.
Посоветоваться — значило на что-то еще пожаловаться. В принципе банкир, несмотря на обрушившиеся напасти, держался стойко, оставался для всех сотрудников таким, каким его привыкли видеть — сухим, желчным, деловым человеком, чуждым эмоций и пустых словоизлияний, и только с Бугой позволял себе расслабиться, капризничал и порой распускал себя до такой степени, что чуть ли не плакал. Почему он выбрал его в исповедники, Буга не знал, но принял это как должное. Не возражал против роли мудрого дядьки-утешителя, хотя это накладывало на него дополнительные обязательства. Слушая слезливое бормотание банкира, сбитого с катушек, он понимал, что не имеет права бросить его на произвол судьбы. Без его опоры Сумскому крышка. Если не додавят конкуренты, а они обязательно додавят, раз уж взялись, то он сам доведет себя до такого срыва, после которого человек превращается в студень, в моллюска и редко обретает свой прежний облик. К тому много предпосылок. К примеру, Борис Исаакович, казалось, уже не воспринимал как реальность угрозу собственной жизни, а зациклился на двух второстепенных вещах: дикая страна, населенная быдлом, в которой невозможно жить цивилизованному, порядочному человеку, и жена проститутка, дебилка, предательница и ведьма. Вот эти два предмета, причудливо совмещенные в единое целое, не давали покоя его больному воображению. В последнее время олицетворением всей земной мерзости, которая застила ему белый свет, стала девица Агата, приведенная, по его мнению, в дом женой-проституткой прямиком из преисподней.
Про Агату он говорил с еще большим отвращением, чем про "эту страну", и всякий раз приходил в неадекватное возбуждение. Надо заметить, эта безалаберная, распутная и очень соблазнительная женщина, которой Буга частенько издали любовался, действительно злоупотребляла дружбой с Клариссой и, можно считать, практически переселилась в дом банкира. Буга был искренне озабочен душевным здоровьем хозяина и однажды посоветовал ему обратиться за помощью к хорошему специалисту, даже посулил адрес известной знахарки, которая ничем не уступала Джуне и Чумаку вместе взятым, хотя и назначала за консультации фантастические цены. Эта знахарка, по национальности алжирка, по слухам лечила рак, проказу, СПИД, коровье бешенство, переломы конечностей, импотенцию, чуму и прочее, а уж снять душевную порчу для нее было не более трудным делом, чем для доброго человека высморкаться. Борис Исаакович воспринял совет болезненно. Долго смотрел на Бугу, будто впервые увидел, и только обронил сокрушенно:
— И ты туда же, Брут!
* * *
...Гурко, как условились, поджидал Бугу в скверике на Чистых прудах, и если тот предполагал увидеть супермена, мыслителя, посланника небес или еще кого-то необыкновенного, то он ошибся бы. На скамейке сидел молодой человек, светловолосый, но с темными глазами, что, вероятно, нравилось женщинам. Сложения крепкого, но не из ряда вон, как привычно отметил Захарчук. Одет в серые брюки и кожаную куртку, не самую дорогую и не дешевую, голландскую, скорее всего. Ботинки пехотного образца, которые носит вся крутая молодежь. В общем, ничего примечательного, если бы не взгляд — успокаивающий, приветливый, говорящий, сразу внушающий доверие. Еще Буга углядел тонкую золотую цепочку с каким-то медальоном на шее незнакомца — красноречивая деталь, имеющая большой смысл для наблюдательного человека.
— Это не медальон, — сказал Гурко. — Камушек удачи, подарок восточного друга. Не знаю, верить или нет, но с тех пор, как ношу, ни разу не простужался.
Захарчук и прежде встречал людей, умеющих читать чужие мысли, поэтому не удивился.
— Извините, Олег Андреевич, если оторвал от чего-то.
— Пустяки... Но времени действительно у меня в обрез. Поэтому давайте сразу к делу, хорошо?
В скверике народу негусто: двое пенсионеров, играющих в шахматы, — фрагмент минувших времен, влюбленная парочка, слившаяся в унылом осеннем поцелуе, молодые мамаши с колясками — подслушки вроде не видать. День склонялся к ненастью. Ветер рыхлил на газонах подсохшую листву. В воздухе ощущение надвигающейся, уже близкой зимы. Немилый Захарчуку сезон, в такую же погоду его поперли из авиации.
Когда готовился к встрече с особистом, прикидывал, что говорить, а что оставить за скобками, но, увидя Гурко, сразу решил, что не стоит лукавить, прощупывая собеседника. Этого не прощупаешь, а оттолкнуть, насторожить можно. Стараясь говорить коротко, но не упускать важных подробностей, он изложил всю историю с банкиром Сумским и с его банком "Заречный". Вплоть до того, что описал нынешнее душевное состояние Бориса Исааковича, упомянув о его сложных отношениях с любимой женой. Гурко слушал внимательно, изредка поощрительно хмыкал, выкурил две сигареты и ни разу не перебил. С ним приятно было общаться.
Потом Гурко задал несколько вопросов, которые удивили Бугу, потому что не касались существа дела, лишь удовлетворяли любопытство, хотя по-своему были точны. Из них следовало, что о наезде на банк Гурко осведомлен полнее, чем думал Буга. Гурко спросил:
— Вы полагаете, во всех финансовых операциях Сумской доверяет только Кривошееву?
Буга ответил:
— Да.
— Что скажете об этом Кривошееве?
— Старая, прожженная сволочь.
— Способен на двойную игру?
— Не только способен, он ее всегда ведет.
— И тем не менее Сумской ему доверяет?
— Обычно он в курсе всех его махинаций, хотя Семен Гаратович об этом не подозревает.
— Вы умный человек, Захарчук, — похвалил Гурко, и нельзя сказать, чтобы Буге это не понравилось. Чуть погодя, проводив глазами стройную мамашу с коляской, Гурко поинтересовался:
— Сумской спит с Агатой?
— Думаю, ему сейчас не до этого.
— Похоже, эта дамочка сама выбирает, кому до этого, а кому нет.
— Верно, дамочка шустрая, любвеобильная, но Сумского тоже надо знать. Он с кем попало не ляжет.
— Да?! Любопытное наблюдение. Скажите, Буга Акимович, вы тщательно ее отследили? Я имею в виду не амуры, а в общем, так сказать, плане?
Буга смутился, застигнутый врасплох. Прокол, да еще какой! Появление в доме этой женщины, ее неожиданное полновластие могли насторожить кого угодно, но Буга не придал этому значения. Его сбил с толку, отвлек психоз Сумского, который как раз зациклился на Агате.
Так бывает в жизни, редко, но бывает. Одна нелепость перекрывает другую, клин вышибается клином. Зловещие намеки Сумского на то, что Агату будто бы прислали за ним из преисподней, все его ужимки и гримасы шизоидного толка, поведение самой Агаты, активно лезущей на рожон, все это помешало Буге принять ее всерьез. Потаскушка потянулась к потаскушке, на пару травят мужика, — что тут может быть еще?.. Да все, что угодно.
Ему было стыдно перед Гурко за свой промах.
— Полагаете, ее подослал Самарин? — спросил смущенно.
— Кто такой Самарин?
Теперь, кажется, и Гурко решил поиграть в простачка, но Буга не обиделся. Что заслужил, то и получи.
Он рассказал все, что успел разузнать про законспирированного монстра, про его колоссальную власть, про империю, раскинувшуюся от Магадана до Москвы. Сведения обрывочные, скудные, но Гурко слушал с интересом. Даже ни разу не взглянул на часы. Задумчиво посасывал сигарету. Когда Буга умолк, зябко запахнулся в куртку.
— Как думаете, Буга Акимович, соберется к ночи снегопад?
— Пожалуй, да, соберется.
— Хорошо, — улыбнулся Гурко своей неторопливой улыбкой. — Прямо триллер какой-то. Несчастный банкир, вымогатели, женщина-вамп в роли наводчицы, таинственный магнат, дергающий за веревочки, палач секир-башка — аж дух захватывает. Драма в духе незабвенного Эдгара По... Но все же, что вы собственно от меня хотите, дорогой Буга? Я ведь, знаете ли, давно отошел от практических дел.
— Помогите завалить Самарина. Один никак не управлюсь.
— Как это завалить? Уточните, пожалуйста.
Буга объяснил, что поскольку Самарин-Кисель представляет собой угрозу не только для Сумского, но, рассуждая шире, для всего общества в целом, как бы являя собой абсолютное преступление, то кто-то должен его остановить. В обычных условиях эту задачу выполняет государство, собственно, насколько он, Буга, понимает, зачем оно и создано. Он много думал об этом, много читал и пришел к выводу, что если государство не способно защищать своих граждан от насилия любого вида, соблюдая так называемый Закон, то, в сущности, его наличие теряет всякий смысл. Оно становится даже обузой для налогоплательщиков, вроде нароста на коре дерева. Как это и произошло в нынешней России. Поэтому, заметил Буга, он в принципе готов взять на себя карательную функцию, но что касается Самарина, то тут у него слишком мало силенок.
Гурко глядел на него со все возрастающим изумлением. Поначалу Буга Захарчук показался ему простым мужиком, служакой, правда, возбужденным какой-то завладевшей им идеей, и вдруг этот мужик начал рассуждать, как выпускник филфака, употребляя слова "антураж", "функций", "государственные институты" и так далее, причем в его незамысловатых умозаключениях таилась глубина и убежденность, свойственная лишь очень уверенным в себе людям. И главное, Гурко вполне разделял его мысли. Недаром Гельвеций заметил:
"Нам кажется умным тот человек, который думает так же, как мы".
— Проще говоря, — сказал Гурко, — вы предлагаете замочить супостата?
— Естественно, — отозвался Захарчук. — "А что тут особенного?
— Забыл спросить, Буга Акимович, кто дал вам мой телефон?
— Один ваш бывший коллега. Он просил не упоминать его фамилию.
— Почему?
— Считает, вы плохо к нему относитесь. Принимаете за предателя.
— Ах, так это Саня Загоруйко. — вспомнил Гурко. — Вы же вместе работали в "Македонце". На самом деле он никакой не предатель, так?
— В этом смысле все мы немного предатели. Во всяком случае я ничем не лучше Сани. Любая работа имеет свою цену. И с Самариным тоже.
— Бесплатно не рискнули бы?
Захарчук ответил после недолгого размышления.
— Думаю, рискнул бы.
— Даже в одиночку?
— Понимаю, глупо, но попробовал бы.
У Гурко потемнело на сердце, будто, заплутав в пустыне, повстречал такого же незадачливого путника, но с полной канистрой воды.
— Вы мне нравитесь, Захарчук, — сказал искренне. — Я готов сотрудничать, но только на моих условиях.
— Слушаю внимательно.
Гурко перечислил, чем должен заняться Буга в ближайшее время. Внедрить в банк человека, которого он подошлет утром. Но не в охрану, а в структуру, причем так, чтобы ни Сумской, ни, упаси Бог, Кривошеев не знали про подставку. Буга задумался.
— Возможно ли?
— Как родственника, — подсказал Гурко.
— Сделаю. Но хорошо бы...
— Человек с экономическим образованием, — успокоил Гурко. — С работой справится. В перспективе — подменит Семена Гаратовича. Старику тоже надо когда-то отдохнуть, верно?
— Понятно, — кивнул Буга, хотя на самом деле понял только то, что помощь Гурко, возможно, обойдется ему дороже, чем он предполагал.
— Второе: Агата. Подсуньте ей справного кобелька.
Чтобы до печенок прожег. Есть у вас такой на примете — пожалуйста. Нет — дам своего. Но надо такого, чтобы на ходу подметки резал. И не только в постели.
— Обученного нет, — сказал Захарчук. — Присылайте.
— Теперь главное: никакой самодеятельности. В направлении фигуранта ни одного шага без согласования.
Это очень важно. Охраняйте банкира — и баста. Вы и так далеко зашли.
— Выходит, сажусь на поводок? — хмуро бросил Захарчук.
— Выходит, так. Но иначе нельзя.
На аллею забрела группа молодых людей — парни и девушки в кожанах и длиннополых пальто. Веселая, пестрая, жизнерадостная стайка — шли, как пыль со стола стирали. В руках транзисторы, пивные банки, сигареты. Окрестность тихих прудов взорвалась адской мешаниной музыки, визга, хохота и отборного мата. Захарчук будто проснулся: почти стемнело.
— Разрешите посторонний вопрос, Олег Андреевич?
— Спрашивайте, Буга Акимович.
— Если, допустим, перебить их одного за другим, что-нибудь от этого изменится?
— Изменится, конечно, — подтвердил Гурко. — Но вряд ли при нашей жизни.
На скамейке просидели час с лишком, а Буге показалось, минуты не прошло.