home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add



5

Рано вечером в воскресенье Винс Наско навестил Джонни Сантини по кличке Струна. Он получил ее по двум причинам, одной из них стала его внешность: Джонни был длинный, худой и жилистый, как сплетенный из струн. У него к тому же были медного цвета волосы. Вторая связана с небольшим дельцем, которое он предпринял в нежном пятнадцатилетнем возрасте. Чтобы заслужить внимание своего дяди, Релиджио Фастино, главы одного из пяти нью-йоркских мафиозных кланов, Джонни взялся ликвидировать одного самодеятельного торговца наркотиками, «работавшего» в Бронксе[12] без разрешения клана. Он задушил его рояльной струной. Такая демонстрация инициативы и верности принципам клана растрогала дона Релиджио, заставив его заплакать второй раз в жизни и пообещать племяннику вечное уважение и хорошо оплачиваемое место в семейном бизнесе.

Сейчас Джонни Струна достиг тридцатипятилетнего возраста и жил в доме стоимостью в миллион долларов на побережье в Сан-Клементе. После покупки дома, состоявшего из десяти комнат и четырех ванных, Джонни нанял дизайнера, который превратил его новое жилище в этакий заповедник «Арт Деко». Преобладающими цветами в интерьере были оттенки черного, серебряного и темно-синего, с вкраплениями бирюзового и персикового тонов. Джонни говорил Винсу, что ему нравится арт деко. Этот стиль напоминал ему о «бурных двадцатых», а «двадцатые» он любил за то, что это была романтическая эпоха легендарных гангстеров.

Для Джонни Струны преступление стало не просто средством для добывания денег, способом противопоставить себя ограничениям цивилизованного общества, не результатом дурной наследственности, а захватывающей дух романтической традицией. Он считал себя братом каждого одноглазого и однорукого пирата, который когда-либо плавал по морям с целью наживы и грабежа, каждого разбойника с большой дороги, когда-либо обиравшего почтовый дилижанс, каждого взломщика сейфов, похитителя детей и мошенника на протяжении всего времени существования криминального мира. Ему нравилось называть себя мистическим родственником Джесси Джеймса, Диллинджера, Аль Капоне и Дальтонов, Лаки Лючиано и других. Джонни ко всем испытывал любовь, ко всем этим легендарным братьям по уголовному миру.

Приветствуя Винса у входной двери, он сказал:

— Входи, входи, здоровяк. Рад тебя видеть.

Они обнялись, хотя Винс не любил обниматься. Дело в том, что в прошлом, когда он жил в Нью-Йорке, ему приходилось работать на дядю Джонни, Релиджио, да и сейчас время от времени он брался за различные поручения клана Фастино, поэтому они с Джонни были вроде как приятели, и обняться нужно было обязательно.

— Выглядишь хорошо, — сказал Джонни. — Следишь за собой. И, конечно, по-прежнему хитрый, как змея?

— Как гремучая змея, — ответил Винс, досадуя, что ему приходится произносить всякие глупости, хотя знал: Джонни любит такие разговоры.

— Давно тебя не видел, уж было подумал, что тебя взяли за задницу.

— Я никогда не буду сидеть, — сказал Винс, уверенный: тюрьма никогда не станет частью его жизни.

Джонни понял его слова в том смысле, что Винс будет отстреливаться до последнего, но не сдастся властям, поэтому ухмыльнулся и одобрительно кивнул.

— Если загонят тебя в угол, положи столько этих тварей, сколько сможешь, прежде чем тебе наступит конец. Это единственный чистый выход.

Джонни Струна был на удивление непривлекательный мужчина, и это в какой-то мере объясняло его тягу к романтическим уголовным традициям. Годами вращаясь среди преступного мира, Винс заметил: преступники с красивой внешностью никогда не хвастаются своими «подвигами». Они хладнокровно убивают, потому что это им нравится или вызвано необходимостью; либо крадут, обманывают и вымогают, так как любят «легкие» деньги, и точка. Никаких самовосхвалений и самооправдания. Так и должно быть. Но те, у кого, как кажется, морды грубо отлиты из бетона, те, кто похож на Квазимодо, вставшего не с той ноги, — не все, но многие из них, — стараются компенсировать свою неприглядную наружность, пытаясь походить на Джимми Кагни в «Возмутителе спокойствия».

На Джонни было надето черное трико десантника и черные кроссовки. Он всегда носил черное, так как этот цвет придавал ему зловещий вид и скрадывал уродство.

Из прихожей Винс последовал за Джонни в гостиную, где вся мебель имела черную обивку, а низкие столики были покрыты блестящим черным лаком. Винс увидел искусственную позолоту ламп Ранка, большие посеребренные вазы в стиле «деко» от Даума и пару антикварных стульев от Жака Рульманна. Винс знал предысторию этих вещей только потому, что во время его предыдущих визитов Джонни сбрасывал с себя маску «крутого парня», чтобы натрепать ему всякой чепухи о своих сокровищах.

Привлекательная блондинка с журналом в руках полулежала в серебристо-черном шезлонге. Хотя на вид ей было не более двадцати лет, у нее были на удивление хорошо развитые формы. Ее чуть серебристые волосы были коротко острижены «под мальчика». На ней была красная пижама из китайского шелка, плотно облегавшая ее полную грудь, а когда она взглянула на Винса и надула губки, ему показалось, что она старается быть похожей на Джин Харлоу.

— Это Саманта, — представил Джонни Струна. Обращаясь к девушке, он сказал: — Лапуля, перед тобой фартовый парень, всегда работающий в одиночку, человек-легенда.

Винс чувствовал себя полным дураком.

— Что такое «фартовый»? — спросила блондинка таким высоким голосом, который не оставлял сомнения в том, что она подражает кинозвезде прошлых лет Джуди Холидей.

Стоя рядом с шезлонгом и взяв груди девушки в свои ладони, Джонни сказал:

— Она не понимает, Винс. Она не принадлежит к fratellanza.[13] Она девчонка из долины, жизни не знает, наших порядков — тоже.

— Он хочет сказать, что я не принадлежу к вонючим итальяшкам, — съязвила Саманта.

Джонни влепил ей такую пощечину, что она чуть не слетела с шезлонга.

— Думай, что говоришь, сучка.

Приложив ладонь к лицу, с глазами, полными слез, Саманта произнесла детским голосом:

— Прости меня, Джонни.

— Глупая сучка, — пробормотал он.

— Я не знаю, как это получилось, — сказала девушка. — Ты хорошо относишься ко мне, Джонни, и я ненавижу себя, когда веду себя вот так.

Винсу показалось, что сцена отрепетирована. Она уже до этого многократно повторялась, как наедине, так и на людях. По тому, как заблестели глаза Саманты, Винс понял: ей нравится, когда ее бьют по морде; она специально надерзила Джонни, чтобы тот ей врезал. Было ясно и то, что Джонни обычно не отказывал себе в этом удовольствии.

Винс почувствовал отвращение.

Джонни Струна обозвал ее еще раз «сучкой», а затем повел Винса из гостиной в большой кабинет и закрыл за собой дверь. Он подмигнул ему и сказал:

— Саманта любит взбрыкивать, но если бы ты знал, как она работает ртом!

Ощущая подступившую тошноту от похотливости Джонни Сантини, Винс не дал втянуть себя в разговоры на эту тему. Он вынул из кармана конверт.

— Мне нужна информация.

Джонни взял у него конверт, небрежно провел большим пальцем по пачке стодолларовых банкнот, лежавшей внутри, и сказал:

— Считай, что ты ее уже имеешь.

Кабинет был единственной комнатой в доме, не тронутой стилем «деко». Здесь все было на высшем техническом уровне. Вдоль трех стен выстроились прочные металлические столы, на которых возвышались восемь компьютеров, все разных форм и моделей. Каждый компьютер имел собственный телефонный канал и модем, и все дисплеи светились. На некоторых из них были включены программы: бегали или медленно плыли сверху вниз данные. Окна были плотно зашторены, а на двух лампах, установленных на гибких кронштейнах, надеты бленды, чтобы свет не падал на мониторы, поэтому основным светом в кабинете был зеленый. От него у Винса складывалось впечатление, что он находится глубоко под поверхностью океана. Три лазерных принтера делали бумажные копии, производя при этом шелест, напоминавший звуки, издаваемые рыбами, скользящими между морскими водорослями.

На счету у Джонни Струны были полдюжины убийств, финансовые махинации, ограбления банков и кражи драгоценностей. Кроме того, по линии семьи Фастино он участвовал в операциях, связанных с наркотиками и рэкетом, с похищениями, с коррупцией в профсоюзах, аудио— и видеопиратством, угоном грузовиков трансамериканских компаний, подкупом должностных лиц и детской порнографией. Все это он проделывал сам или помогал другим, и, хотя ему никогда не становилось скучно, вне зависимости от того, как долго и как часто он был задействован в тех или иных акциях, усталость все-таки накапливалась. В течение последних десяти лет, когда в уголовный мир пришли компьютеры, открыв новые, захватывающие возможности для совершения преступлений, Джонни ухватился за них. Оказалось, что у него к этому хорошие способности, и очень скоро организованная преступность возвела его в ранг компьютерного пирата № 1.

При наличии времени и стимула он мог проникнуть через любую систему охраны компьютерных данных и получить доступ к самой деликатной информации, хранящейся в памяти машины частной корпорации или государственного учреждения. Если вам требовалось совершить мошенничество с кредитными карточками на миллионные суммы, Джонни мог подобрать подходящие фамилии и справки о доходах из файлов TRW, а к ним — соответствующие номера карточек из банка данных «Америкэн Экспресс», принадлежащих другим людям. Если вы были уголовным воротилой, ожидающим суда за тяжкие преступления, и опасались, что один из ваших сообщников выступит с показаниями против вас, Джонни мог проникнуть в хорошо охраняемые банки данных Министерства юстиции, выяснить новую фамилию, которую органы следствия дали стукачу в системе защиты свидетелей, и направить верных вам людей по нужному адресу. Джонни с присущей ему помпезностью называл себя Электронным магистром, хотя по-прежнему звали его Струной.

Он стал настолько ценным кадром для всех преступных кланов страны, что те не возражали, когда Джонни решил уехать в сравнительно тихое местечко Сан-Клемент и вести там курортный образ жизни, лишь бы он продолжал работать на них. «В эпоху микросхем, — говорил Джонни, — весь мир превращается в маленький городишко. Ты можешь сидеть в Сан-Клементе или в Ошкоше и, не двигаясь с места, залезать кому-нибудь в карман в Нью-Йорк-сити».

Джонни плюхнулся в черное кожаное кресло с высокой спинкой и на резиновых колесиках, на котором он мог кататься от одного компьютера к другому.

— Итак, Винс, чем тебе может помочь Электронный магистр?

— Ты можешь подключиться к полицейской компьютерной сети?

— Запросто.

— Меня интересуют дела о необычных убийствах, которые, возможно, были заведены со вторника в любом из полицейских управлений.

— А жертвы кто?

— Не знаю. Мне просто нужны сведения о необычных убийствах.

— В каком смысле «необычных»?

— Точно сказать не могу. Возможно… разорванное горло. Или растерзанный на куски труп. Как после нападения дикого животного.

Джонни пристально посмотрел на него.

— Да, действительно дело незаурядное. Но о таких вещах, как правило, сообщают в газетах.

— Могут не сообщать, — произнес Винс, думая о целой армии сотрудников национальной безопасности, прилежно работающих, чтобы не просочилась в прессу информация о проекте «Франциск», и об опасном развитии событий в лаборатории Банодайн. — Об убийствах, наверное, станет известно, но полиция будет придерживать некрасивые подробности, чтобы все выглядело как обычное убийство. Поэтому из газет я не смогу узнать, являются ли жертвами интересующие меня люди.

— Ладно. Сделаю.

— Заодно проверь окружное управление по контролю над животными. У них могли появиться сведения о зверских нападениях со стороны койотов, кугуаров или других хищников и не только на людей, но также на всяких там коров, овец. Может быть, есть информация из какого-то района, скорее всего на востоке графства, где пропадали или были растерзаны домашние животные. Если наткнешься на что-либо подобное, отметь это для меня.

Джонни усмехнулся и спросил:

— Ты что, охотишься за оборотнем?

Это была шутка, и он не ждал ответа. Джонни не спросил, зачем Винсу нужна информация, и никогда не спросит, поскольку в его бизнесе люди не задают лишних вопросов. Конечно, Джонни любопытен, но Винс знал: Струна никогда не даст волю своему любопытству.

Винса сбил с толку не вопрос, а усмешка, с которой тот его задал. Зеленоватое мерцание дисплеев отражалось в глазах Джонни, на его влажных от слюны зубах, а также — хоть и в меньшей степени — в медных волосах. Он и так был безобразен, а это зеленое свечение делало его похожим на оживших мертвецов из фильма Ромеро.

Винс сказал:

— И еще одно. Я хочу знать, ведет ли хоть одно полицейское управление в округе поиск золотистого ретривера.

— Это что, собака?

— Ага.

— Пропавшие собаки — не дело полиции.

— Знаю.

— У нее есть кличка?

— Нет.

— Я проверю. Что-нибудь еще?

— Все. Когда будут результаты?

— Я позвоню тебе утром. Рано.

Винс кивнул:

— В зависимости от того, что тебе удастся обнаружить, мне, возможно, потребуются твои услуги и дальше. Каждый день.

— Детские игрушки, — сказал Джонни, повернувшись вокруг оси в своем вертящемся кресле и спрыгивая на пол с ухмылкой. — А теперь пойду трахну Саманту. Хочешь присоединиться? Такие два жеребца, как мы, из нее кисель сделаем, из этой сучки. Ну как?

Винс был благодарен этому жуткому зеленому свечению за то, что оно сделало незаметным покрывшую его бледность. Сама мысль о возне с этой вонючей стервой, с этой заразной шлюхой вызвала у него тошноту.

— У меня встреча, на которую я не могу опоздать.

— Жаль, — сказал Джонни.

Винс заставил себя выговорить:

— Это было бы интересно.

— Может быть, в другой раз.

Винса охватило брезгливое чувство. Ему очень сильно захотелось встать под горячий душ.


предыдущая глава | Ангелы-хранители | cледующая глава