home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



IX

Я попадаю в работный дом

Моя болезнь сильно тревожила товарищей. Укрыв меня курткой и уложив как можно спокойнее, они сами не легли, а сели в дальний угол фургона и начали перешептываться.

– Это, должно быть, простуда, – шептал Рипстон. – Беда, если на человека нападет простуда. Ведь это простуда, правда, Моулди?

– Должно быть, что-нибудь такое, – еще тише отвечал Моулди.

– Хорошо бы горчичники поставить… Я помню, мне ставили, когда я был маленький… Как ты думаешь, Моулди, не сходить ли за горчицей?

– Чего ходить? Ведь сегодня воскресенье, все лавки заперты, одни аптеки открыты, а в аптеках горчицы нет.

– В аптеке можно бы купить пилюли, – предложил Рипстон. – Одна беда: у этих пилюль такие трудные названия – не знаешь, как спросить.

– Да так и спроси: пилюль на четыре пенса.

– А аптекарь спросит: «Каких вам?»

– Сказать: слабительных. Они, кажется, все слабительные, – равнодушно ответил Моулди. Он вообще вел разговор неохотно и, казалось, думал о чем-то совсем другом.

– Значит, решено, Моулди, – опять заговорил Рипстон. – Наш первый пенс завтра пойдет на пилюли для Смитфилда?

Моулди ничего не ответил, они оба на минуту смолкли. Я лежал тихо и вслушивался в их шепот. Сдержанность Моулди возбудила подозрение Рипстона.

– Моулди, – спросил он, – если это не простуда, то что же такое у Смитфилда?

– Почем я знаю! – неохотно ответил Моулди. – Да ведь ты же был в больнице, ты видал так много больных. Может, с кем-нибудь было то же, что с ним?

– Тише, – заметил Моулди, – он, пожалуй, не спит.

– Спит. Слышишь, как он ровно дышит?

– Да. А слышишь, как под ним солома шуршит, – должно быть, опять озноб сделался. – Затем он прибавил еще более тихим шепотом: – Жалко мне, что я отдал ему свою куртку, Рип. Шапка – не беда, а куртки жаль!

– Экая ты жадная скотина! – выбранился Рипстон. – Он бы, наверное, отдал тебе свою куртку, кабы тебе понадобилась!

– Ну, пусть пропадает, все равно! – вздохнул Моулди.

– Отчего же пропадает? Ты ведь завтра возьмешь ее?

– Ну, нет, с ней вместе можно захватить такую вещь, которой бы мне не хотелось.

– Да что такое? Говори толком!

– Тише, тише! Коли он услышит, так перепугается.

Они тихонько приподнялись и высунули головы из фургона, но я все-таки слышал все, что они говорили.

– У тебя привита оспа, Рип? – спросил Моулди.

– Привита, и свидетельство есть.

– Ну, и отлично: значит, тебе и бояться нечего. А у меня не привита, ко мне горячка как раз пристанет!

– Разве у него горячка? – испуганным голосом спросил Рипстон. – Значит, он умрет, Моулди?

– Наверно.

– Вдруг, Моулди? Так вдруг и умрет?

– Нет, не вдруг, – прошептал Моулди. – С ними там еще прежде разные штуки делают, головы им бреют, и все такое.

– Это зачем же, Моулди? – с сильнейшим страхом спросил Рипстон.

– Да они совсем как сумасшедшие делаются. Если их не обрить, они себе все волосы вырвут, – отвечал Моулди.

– Ах, какая беда! Бедный Смитфилд умрет! Бедняга Смитфилд!

И Рипстон заплакал. Я едва верил глазам своим, но это была правда, он плакал.

Я не испугался и даже не удивился тому, что у меня, по словам Моулди, была горячка. Горячка была самая худшая болезнь, какую я знал, а я чувствовал себя очень, очень худо. Я знал, что горячка смертельна, но даже это не пугало меня. Мне хотелось одного: чтобы меня оставили в покое, чтобы никто не трогал меня, не говорил со мной. Рипстон и Моулди продолжали шептаться в другом углу фургона. Я слышал их шепот и разговоры, смех и ругательства мальчиков, игравших в карты, и топот ног, и всякие другие звуки.

Понемногу все стихло, только товарищи мои продолжали разговаривать. Я рад был, что они не спят. Мне ужасно хотелось пить, и я попросил Моулди достать мне глоток воды. Товарищи всполошились.

– Полно, дружище! – уговаривал меня Моулди ласковым голосом. – Как же я тебе достану воды? Ведь ты знаешь, что у меня нет никакой посуды. Потерпи, полежи спокойно до пяти часов, тогда придут перевозчики, и ты можешь пить, сколько хочешь.

– Ах, я не могу ждать до пяти часов, Моулди, право, не могу, я с ума сойду! Не говори мне, чтобы я ждал до пяти!

– Ну хорошо, я не буду говорить, только ведь это правда, оттого я и сказал.

– А который теперь час?

– Должно быть, около часу.

Меня мучила страшная жажда, а волны реки беспрестанно ударялись о нижнюю часть стены, около которой стоял наш фургон. Я представил себе реку, какою я видел ее утром после первой ночи, проведенной под Арками. Она искрилась в солнечных лучах, и по ней тихо плыла барка с сеном. Мною овладело непреодолимое желание сойти вниз к берегу и напиться. Мне не нужно было посуды, я мог просто свесить голову вниз и пить прямо из реки. Я поднялся и стал перелезать через стену фургона. Было так темно, что товарищи не могли видеть меня, но они услышали шорох, и я едва успел перекинуть одну ногу за край телеги, как Рипстон крепко схватил меня за другую.

– Что ты, Смитфилд? – вскричал он испуганным голосом и чуть не со слезами. – Куда это ты, голубчик?

– За водою.

– Да ведь воды нет. Моулди, иди, помоги мне! – с отчаянием вскричал бедный Рипстон. – Нет воды, Смити.

– Вода есть, – говорил я, – я пойду к реке и там напьюсь.

– Нет, не пить ты идешь. Ты, верно, хочешь топиться, ты ведь теперь все равно что сумасшедший! – с отчаянием кричал Рипстон. – Моулди, да полно тебе трусить, хватай его да помоги удержать.

Но Моулди не решился подойти; он боялся: ведь у него не привита оспа. Кроме того, ему казалось, что в бешенстве я могу укусить его. Он начал со мной переговоры, не выходя из своего угла.

– Чего это ты вскочил, Смит? – говорил он успокоительным голосом. – Ведь ты этак разбудишь все Арки. Ляг спокойно, я сейчас добуду тебе воды.

– Ты ведь это врешь, что принесешь воды, – сказал Рипстон. – Rы просто хочешь удрать и оставить меня одного с ним!

Я думал то же, но мы были несправедливы к Моулди. Он взял свою шапку у меня из-под головы, соскочил с фургона и через несколько минут воротился с полной шапкой свежей речной воды.

Пробираться в темноте к реке было небезопасно. Моулди, однако, посчастливилось совершить свое путешествие благополучно. Шапка его, хоть и старая, была крепка и до того засалена, что совсем не пропускала воды. Я опорожнил ее пятью большими глотками, и это питье доставило мне несказанное наслаждение. В ту ночь мои маленькие товарищи-оборвыши положительно спасли мне жизнь. Если бы они пустили меня на берег, резкий холодный ветер с реки, наверное, убил бы меня. Пробираясь в темноте, я легко мог поскользнуться и упасть в реку.

Утолив жажду, я лег и заснул. Мне все снились какие-то отрывки странных и неприятных снов, пока Рипстон не потряс меня за плечо, говоря, что пора вылезать из фургона, что фургонщик уже пошел за лошадьми. Я попробовал привстать, но не мог. Я мог сидеть, но, когда поднимался на ноги, колени мои дрожали, и я падал.

– Ну, ребята, – сказал фургонщик, подходя к телеге, – вываливайтесь, некогда мне возиться с вами.

– Да вот у нас тут один мальчик не может вывалиться, – сказал Моулди, уже выскочивший из фургона.

– Что ты такое говоришь? Как это не может вывалиться?

– Вывалиться-то, пожалуй, он и может, только ему не вылезть. Он говорит, что у него ноги отнялись. Не потрудитесь ли вы сами высадить его?

– Я его высажу так, что он долго меня не забудет!

С этими словами сердитый фургонщик быстро прыгнул в телегу с фонарем в руках.

– Пошел вон, лентяй! – закричал он на меня.

Но в эту минуту свет от его фонаря упал на мое лицо, и он сразу переменил тон.

– Бедный мальчуган! – вскричал он. – Давно это с ним?

– Со вчерашнего вечера, – отвечал Рипстон, – да мы не знали, что ему так плохо.

– Где же он живет? Надо свезти его домой, – сказал фургонщик.

Мне вспомнилось сердитое лицо отца, когда я видел его в последний раз сквозь щели корзин на базаре.

Я боялся его кнута, когда был здоров, а вернуться к нему теперь казалось мне совсем невозможным.

– Мальчик, где ты живешь? Где твой дом? – спрашивал меня фургонщик.

Я ничего не отвечал, притворившись, что не слышу.

– Да вы, ребята, не знаете ли, где он живет? – обратился он к моим товарищам.

Они это очень хорошо знали, но мы поклялись друг другу никому не открывать, где наши дома, и они не выдали меня.

– У него нет никакого дома, он живет здесь, – сказал Моулди.

– И отца с матерью нет, он сирота, – прибавил Рипстон.

– Несчастный! – сказал фургонщик. – Если оставить его здесь, он, наверное, умрет. Свезу его хоть в работный дом. Хочешь в работный дом, мальчик?

Мне было все равно, только бы не домой. Я был так слаб, что не мог говорить. На вопрос фургонщика я только кивнул головой.

Добрый человек заботливо укутал меня в попону своей лошади и, взяв лошадь под уздцы, вывез фуру из-под Арок. Рипстон все время сидел рядом со мной в фургоне.

Моулди, несмотря на свою боязнь горячки, не мог расстаться со мной, не попрощавшись. Я услышал, что он цепляется руками за задок фургона, и, взглянув в ту сторону, увидел его грязное лицо.

– Прощай, Смитфилд! – сказал он мне и затем обратился к фургонщику: – На нем моя куртка, так вы, пожалуйста, скажите в работном доме, пусть ее спрячут и отдадут ему, если он выздоровеет. Ну, прощай, голубчик Смит! Не скучай!

И он исчез.

Рипстон долго оставался в фургоне. Наконец крепко пожал мою горячую руку, с любовью посмотрел на меня, плотнее завернул меня в попону, перескочил через задок фургона и, не говоря ни слова, ушел прочь.


VIII Собачонка. – За мною следят. – Неприятная ночь | Маленький оборвыш | X Я остаюсь в живых