home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add



Глава шестая,

в которой Даша превращается в кавалера

Джек-потрошитель с Крещатика

Однако по дороге в анатомический театр вышла заминка — неподалеку от цирка Даша увидела компанию «думских девчат».

Подобное прозвище проститутки, обитавшие в тайных закоулках Козинки, получили от киевлян оттого, что любили прогуливаться днем вокруг подковообразного здания Городской Думы, где собирались киевские депутаты. Хоть, по мнению Даши Чуб, «думскими девчатами» было бы уместней величать самих депутатов — особенно в ее, XXI веке.

Три девицы в слишком нарядной и легкой не по сезону одежде топтались примерно там, где, по уверению Пепиты, три дня назад был найден труп заколотой «бабочки». Забыв про клиентов, «девчата» перешептывались с тем неподражаемым видом, с которым все девчонки, вне зависимости от их возраста и положения в обществе, доверяют друг дружке ужасные секреты.

— Приветики! — подошла к ним Даша Чуб.

Девчата обернулись к ней — дородные, с яркими щеками и губами, с «мантильями» и шалями на озябших плечах — они показались ей тремя Пронями Прокоповнами. И все три Прони уставились на нее недружелюбно — другие женщины были в их понимании либо соперницами, либо разъяренными женами клиентов.

— А гляньте-ка, что у меня есть! — разом развеяла оба подозрения Даша, доставая долгожданное жалование в десять рублей. — Кто мне расскажет о вашей товарке, той, что зарезали в субботу — вот тут, под этим вот фонарем?

— Ирка Косая, — понимающе кивнула одна из Пронь, с красными ртом, приобретшим свой оттенок благодаря послюнявленной красной коробочке от папирос. — Она завсегда тут стояла. Только ее не здеся, а там… — махнула она в сторону улицы-Козинки.

— На Козьеболотной?

— Не, выше… Где Ирининский столб.

— Столб от церкви святой Ирины?.. которую приказали отдать за веру в бордель.

— Правда, что ли? — хриплым голосом спросила вторая «Проня» с дымящейся папироской в зубах. Лиловый синяк на ее скуле был закрашен бардовыми румянами. Бархатка на шее прикрывала синяки от чьих-то грубых пальцев. — А я и не знала. Пойду ей свечку поставлю, пусть попросит за всех за нас…

Даша сморщила нос.

— Чего скосорылилась? — ощерилась хриплая «Проня». — Думаешь, таким как мы, в храм хода нет?

— Да чё ты, дура, несешь? — осадила ее Чуб, и как ни странно, этим окриком сразу показала себя в доску своей. — Я вот чё думаю… ее правда звали Ириной? И умерла она, выходит, у храма Ирины.

— Кто знает, как ее повсамаделешному звали-то, — тихо вздохнула третья «Проня», в зеленом платье с турнюром — на ее громадной «попе», как на клумбе, росли розовые цветы. Впереди было нечто среднее между фартуком и французской занавеской. Она была таким законченным воплощением безвкусицы, которое Землепотрясная Даша считала в своем роде почти совершенством. — Эй, кавалер красивый, — окрикнуло «совершенство» проходящего мимо мужчину в мягкой шляпе. — Не угостите барышню покурить?!.. — Мужчина ускорил шаг.

— Я ща-с твой кавалер. — Даша достала портсигар из кармана, «Проня-3» манерно взяла папироску, прикурила, поглядывая в сторону «народной кареты» — омнибуса. — Эх, прокатиться бы… да дорого, семь копеек, — посетовала она. Похоже, утверждение «я кавалер» думская барышня поняла чересчур уж буквально.

Землепотрясная покосилась на подпрыгивающий на брусчатке забитый людьми омнибус, с несчастными лошадьми. Крещатик 1888 года, словно нарисованный кистью Пимоненко, казался ей невыносимо печальным и провинциальным — лысый, невысокий, в основном трехэтажный. Нечетной стороны улицы, по сути, и не было — большую часть занимал обширный сад профессора Меринга, где позволялось гулять горожанам. В центре новой мостовой выступали высокие железные клети, словно для диких зверей — в них лишь недавно закабалили знаменитый Крещатицкий ручей, встававший при каждом дожде «на дыбы», топивший подвалы, отхватывая себе человеческие жертвы.

В здании Думы открылась первая городская библиотека, фотографический кабинет, магазинчики. Пристроившись у витрины одного из них, Акнир равнодушно рассматривала р аляповато-яркими красками девушка стирала в ручье белье, а над ней витал Дух старухи, одаривая прачку суперценным советом:


Услышь, дитя! Ведь с сей бедой

Тебе расстаться легко бы было.

Если бы ты с холодной водой

Употребляла лютихское мыло!


Рядом красовался еще один рекламный плакат, словно специально для Джека-потрошителя: богобоязненный Авраам возносил над своим сыном Исааком нож, на лезвии которого красовалась надпись: «№ 1. Завьялов. В Вормсе».

Рядом с магазинами визгливо и надрывно играла шарманка, расписанная розами и розовозадыми амурами — шарманщик услужливо предложил Акнир гадание, но та отказалась, видно, «могильного креста» ей хватило сполна.

— А с Иркой Косой еще одна девица была… такая молодая, хорошенькая, с большими глазами. Они в ту ночь рядом стояли, — сказала Даша.

— Дочка Иркина, что ли? — уточнила хриплая Проня.

— Не знаете, где она?

— Так она, как мамку зарезали, к Гавилюкиной в дом побегла, — ответила Проня-1 так быстро, точно пыталась растолкать своих товарок локтями, — она первой дала Даше ответ и считала себя первой претенденткой на «красненькую».

— Гавилюкина — это кто?

— Хозяйка… Девчонка к ней крепостной заделалась, дура. У меня вот хоть паспорт есть, и я вольна во всем, — похвасталась хриплая.

— Грех ее нам судить. Перепужалась сильно девчонка. Говорят, прямо у нее на глазах мамку резали, — снова вздохнула сердобольная «клумба».

— Душа моя, любезное мое поросяточко, — послышался тенор справа. — Вся моя внутренность галопирует к вам! Мое сердце стучит от страсти французским аллюром! — подскочивший к клумбообразной Проне-3 кавалер приглашающе согнул руку калачиком. И Чуб оценила гармонию сей городской пасторали. На Пронином кавалере были клетчатые штаны Голохвастова, клетчатый же пиджак в сочетании с узорным жилетом и рябой галстук с громадной булавкой. «Поросяточко» зарделась как влюбленная школьница, поправила клевретку на шее, восторженно шмыгнула носом и упорхнула со своим искусителем.

— Ишь, расшустрилась! Узнает Сенька, с кем она захороводила, сделает ей черный глаз, — со знанием дела пообещала хриплая Проня, глядя им вслед.

— А где дом Гавилюкиной? — Чуб зазывно покрутила купюрой перед оставшейся в ее распоряжении аудиторией.

Хриплая сплюнула и отвернулась, не желая пополнять коллекцию своих синяков.

— Да туточки, рядом, — прокряхтела Проня-1, окончательно утвердив свое первенство, — на Козинке… дом с зеленым крыльцом. Токма он не просто, а тайный. Вроде как она порядочная дама, проживает там с дочками… Легальные они на Ямской.

— На, держи, благо дарю, — сказала Даша и быстро прочитала заклятие, которому ее научила Акнир. — Пусть тебе это и правда пойдет на благо!

— Благодарствуем, красивая барышня, — довольно прочирикала Проня-1.

Джек-потрошитель с Крещатика

Небольшой одноэтажный домик с зеленым крылечком и ставенками мало чем отличался от домов добропорядочных обывателей. У входа на лавке сидел дородный мужик с бородой, в картузе, чистой рубахе навыпуск и пиджаке нараспашку — местный швейцар.

— И кем ты им представишься? — спросила Акнир. — Там чужаков не любят.

— Не боись, я мастер художественных глупостей! — сообщила Землепотрясная Даша. — И сегодня я уже была кавалером…

Она подплыла к швейцару, и прежде чем тот успел открыть рот, подмигнула и любовно вложила ему в руку новенький рубль:

— Я к хозяйке по важному делу.

— Ну, а что ж… — довольно прогудел тот, оценивая Дашин бюст. — Отчего ж нет… Проходите.

В сенях витал точно такой же запах кислой капусты, как и в их меблирашках, — учитывая близкое соседство, хозяйка борделя и мещанка Кукушикина вполне могли быть подругами и даже солить капусту по одному рецепту.

На дощатом полу стоял обезглавленный самовар, перед ним — коленопреклоненная служанка в простой рубахе и юбке. Посвечивая босыми грязными пятками, она чистила внутренности самовара с таким почтением, что было ясно — этот медный предмет провозглашен главной ценностью в доме. Рядом на сундуке сидела девочка лет десяти, ее голова в беленьком платочке с узлом под подбородком завалилась набок, глаза были закрыты, а рот приоткрыт — она безмятежно спала.

В гостиной стоял удушливый запах жженых волос, нечистого тела и дешевых духов. Чуб осмотрелась: фикус, мебель из красного плюша, красные обои с букетами роз, лубок с русалками на стене и икона в красном углу — все очень пошло и очень прилично.

— Чего вы желаете? — шагнула к ним дебелая дама — ее плечи и затянутые шелком руки были столь огромны, что при желании она могла бы скрутить разбушевавшихся клиентов без помощи швейцара. Вопрос хозяйки был не слишком любезным, скорее сдержанно-настороженным.

Чуб почесала нос кончиком пальца, чихнула и приняла решение.

— Вы про остров Лесбос слыхали? — с вызовом спросила она.

— А как же, — ответила дама не слишком уверенно.

— Ну, так считайте, что я прибыла к вам оттуда! — объявила Землепотрясная и, не приметив на лице хозяйки признаков завершения мыслительного процесса, резко схватила Акнир за тонкую талию, прижала ее к себе и жарко поцеловала в шею. — Желаю особых увеселений. Женскую, нежную любовь предпочитаю грубой мужской. Затем и пришла. Понятно?

— Вполне, — несколько потеплела хозяйка. — Какую барышню изволите?

— Всех зовите, — с победительным видом Чуб достала из кармана сразу сто рублей — ей порядочно надоело быть «подпольным миллионером Корейко», ограничивать себя во всем, и теперь она воистину насладилась выражением лица хозяйки рублевого борделя. — Кличьте всех барышень. А мы с моей Анютой на них поглядим. Ути, моя душечка-зазнобушка, красотушечка!.. — Чуб слегка наклонила Акнир, точно собиралась продемонстрировать голливудский поцелуй, но вместо этого куражливо сделала своей «зазнобе» козу.

Хозяйка кивнула и удалилась — по дому разнесся ее зычный бас и шаги командора:

— Барышни, в залу… в залу, кому говорят… одеваемся… душимся… шевелитесь, оглобли!

Их оказалось пятеро. Всего минут пятнадцать спустя, выпрямив спины, они сидели в плюшевых креслах — их позы были неестественно неподвижны, а лица так сильно и неумело накрашены, что было невозможно понять, сколько им лет, как невозможно понять, сколько лет куклам с одинаковыми застывшими личиками, пока не заметишь щербины и трещины на их маленьких тельцах.

И глядя на их белила, подведенные брови, глаза, яркие губы, Чуб поняла, что ей — принимавшей любые формы и нравы — не нравится здесь больше всего. Все в этом доме было с перебором: чересчур нарумяненные щеки, чересчур резкий запах духов, точно им пытались перебить иной, нехороший, чересчур отдраенный пол, точно с него полночи смывали вчерашнюю кровь и блевоту. Чересчур услужливые искусственные улыбки девиц… Чуб любила игру, но не выносила неискренности.

— Мои дочери — Ангелина, Анфиса, — представила «семейство» «мамаша». — Младшенькая — Лариса. Кузина Вера и наша прекрасная Нина.

Нина, с истасканным, но красивым и смуглым лицом, производила изрядное впечатление своей яркой наружностью, она пришла в неглиже — черных чулочках до колен, оборчатых панталонах, корсете, с шалью на горделивых плечах. Вера — толстая, как борец сумо, дебелая бабища явилась в костюме матроса (вряд ли так одевались дочки порядочной маман, но та явно хотела угодить особым Дашиным вкусам). Лариса — самая юная, — появилась в темном платье гимназистки с зеленым передником. Ангелина и Анфиса — в нарядных, хотя и несколько смятых шелковых платьях с глубокими вырезами и не слишком свежим кружевом вокруг декольте.

Тем не менее, Даше хватило взгляда, чтобы понять — бедной глазастой малышки с Думской площади среди них не было.

— Это все? — сурово спросила Чуб и заметила, как «прекрасная Нина» украдкой натянула панталоны пониже, прикрывая дыру на правом чулке. — А нет помоложе? Люблю когда свежее, — с видом заправского деспота сказала она.

— А нашей Ларочке всего пятнадцать годков, — указала хозяйка на гимназистку в переднике.

— Значит все?

— Все, как есть…

— Тогда всех хочу! — объявила Землепотрясная Даша. — Люблю, когда меня со всех сторон ублажают. Хорошенечко так… И чтоб кто-то мне при этом пятки чесал, — наскоро сочинила она. — Одна девка одну пятку, а другая — другую. Короче, плачу пятьдесят рублей за всех, и еще столько же, чтоб вас, мамаша, тут не было. Вас не хочу, — капризно уточнила она. — И швейцара тоже. Мужчин я вообще терпеть ненавижу. Мне нужна интимная, доверительная атмосфера, иначе не получу наслаждения. Посидите часок на скамейке на улице, семки полузгайте, что ли…

— Сделаем все, как вашей милости благоугодно, почтем за высочайшую честь! — препираться с Дашей «мамаша» не собиралась — быстро выхватила сторублевую «катеньку», поклонилась и вышла из комнаты, предварительно бросив на девушек свирепый взгляд: не балуйте тут!

— Так, девушки, — начала Чуб. — Быстро рассказываете, правда ли два дня назад сюда прибежала дочка зарезанной проститутки? А то ведь у меня и для вас конфетки найдутся… Но только для той, кто расскажет первой, — быстро, как фокусник, она извлекла из кармана еще двадцать пять рублей.

— Ее Еленой звали. И не прибежала она, мать ее продала, — Лара-гимназистка неуверенно протянула руку к купюре.

— Мать? — Даша подняла руку с «конфеткой» повыше. — Родная мать? Да ладно… Она, конечно, проститутка была, но все же не конченая… Или совсем?

— Как прикончили, так и стала конченая, — глупо хихикнула толстая Верка-матросик.

— Да обычная, — со скукой протянула декольтированная Анфиса.

— Как же она дочь продала?

— А чего? Меня тоже батюшка продал, — сказала Верка-матросик, удивляясь ее удивлению. — Обычное дело.

— А меня мать продала, — спокойно сказала смуглая красавица Нина. — Можно закурить папиросочку?

— Можно, бери, — Чуб протянула ей портсигар. — А кем была твоя мать?

— Солдатка… денег не было, а нас — братьев, сестер — десять по лавкам… вот ей и насоветовал кто-то. За меня тогда аж сто рублей дали. Оттого что я на испанскую графиню похожа.

— И врешь ты все… — разозлилась Верка-матросик.

— Вот, сами глядите, — смуглянка протянула Даше лежащий на столе дамский альбомчик, — меня недавно художник один как есть натуральной графиней изобразил. А когда я попала сюда, то совсем невинной была, ничего не знала… мне же тогда всего десять годочков было, — Нина картинно закурила, бравируя своей историей. И ее красный с черными кружевами корсет, и черная восточная шаль с экзотическими алыми птицами на зеленых ветвях смотрелись на «испанской графине» одновременно эффектно и неумолимо трагично.

Молчаливая Ангелина села на диван, забросила ногу на колено, взяла гитару с большим голубым бантом и стала задумчиво перебирать струны.

— Десять? И тебя отдали мужчинам? — выпучила глаза Даша Чуб.

— А кому?.. то есть, — опомнилась она, — дамочек я тоже люблю, особливо, таких красавиц как вы. — «Прекрасная Нина» с искренней любовью посмотрела на красивую купюру в Дашиных руках. Из чего следовало, что минимум одного из мужчин она уважает — здравствующего царя Александра ІІІ.

Чуб вспомнила десятилетнюю девочку, спящую на сундуке, и содрогнулась.

— А твой отец, Вера… он тебя почему? — все это отнюдь не касалось Даши, но так возмущало ее, что она забыла о цели визита.

— Да выпить, наверно, хотел, — лениво выплюнула Вера-матросик. — Обычное дело.

— А я за папеньку и расписку сама под диктовку писала, — подала голос Анфиса. — Он писать не шибко мастак был, меня попросил. Мол я, штабс-капитан Аникин, добровольно сдал свою дочь в публичный дом сроком на год… Семь лет уж прошло. Я три дома сменила. А папенька, я слыхала, год назад помер. Вот вы, вижу, женщина просвещенная, много где побывали, видели и слыхали разное, — обратилась она к Даше Чуб, — вот вы верите, что на задушную неделю покойники приходят к нам в виде нищих и милостыньку просят? Потому как лишь тем на том свете хорошо жить, кого тут хорошо поминают.

— Верю. Так и есть, — сказала «просвещенная» Даша.

— И я тоже верю, — загорячилась Анфиса. — Вон Нина знает, я как в церковь пойду, каждому нищему, калеке, убогому хоть копеечку дам завсегда… А нынче пришел один, весь в обмотках, плешивый, так я его прогнала… чуть пса на него не спустила. Злая я, да?.. А вдруг это мой отец-покойник пришел? Вдруг я хоть душе его окаянной отомстить смогу? Пусть горше горшего там ему будет! Вот сколько жива я буду, а на задушницы никому ни копейки не дам!

— Да разве можно своих детей продавать?.. Разве по закону так можно? — Даша растерянно посмотрела на Акнир, та молча кивнула в ответ. Ведьма не участвовала в общей беседе, стояла в красном углу, с заинтересованным видом рассматривая пристроенную рядом с иконой фотографическую открытку «Праздник в честь 900-летия Крещения Руси». — Ведь дети — не рабы. Да и рабство уже отменили. И вы не можете уйти?

— Можем, — неуверенно сказала Анфиса. — Когда долги отдадим… так что если облагодетельствуете, то поспособствуете нашему скорейшему исцелению душевному, — она хорошо уловила жалостливую нотку в словах Даши.

— Только не хотим мы! — отрезала «прекрасная Нина». — И куда нам идти? В законные жены? Кто такую возьмет? А возьмет, так закиснешь с ним от тоски. На улицу, к венерическим? С улицы в порядочный дом возврата уж нет…

— А как же Елену с улицы взяли?

— Чего же не взять? — выпустила дым Нина. — Молодая, дешевая… Мне наш швейцар по секрету сказал, мать попросила за нее всего пять рублей.

Чуб вдруг перестала жалеть убитую проститутку, подвернись та ей нынче — она бы сама с удовольствием скрутила детопродавице шею.

И вспомнилось вдруг:

«…никто не знал, куда она девала своих новорожденных детей. Потому Уго нашел ее…»

— А где Елена сейчас?

— В другой дом пошла, подороже. Видать, увидела хозяйка свой интерес. Хотя и странно, — сказала вдруг молчаливая Ангелина, продолжая наигрывать. Ее нога в белом чулке и остроконечной туфельке с тремя пряжками слегка покачивалась в такт мелонхаличной мелодии.

— В чем же странность?

— Мне швейцар по секрету сказал… — начала Нина.

— Ой, — презрительно вскрикнула Вера-матросик, — все знают ваши секреты… пользует он тебя каждый день.

— Сказал мне, — невозмутимо продолжала Нина, — что девка уже сильно больная была. Одно слово, уличная. Младше нашей Лары, а совсем гнилая… ее бы в больницу Кирилловскую. А ее в богатый дом продали, больную-то? Разве не странно?

— Почему в Кирилловскую? — удивилась Даша. — Ведь Кирилловская — для душевнобольных.

— И нас, желтобилетниц злосчастных, тоже туда свозят.

— И ты думаешь, ваша мадама обманула кого-то и подсунула им девушку с сифилисом? — уточнила Даша.

— Не-а, у нас так не обманывают, за такой обман можно и пером получить, — возразила Верка-матросик.

— Нет, — повторила Ангелина, ее пальцы перестали играть, но не оставили струны, ждали и жаждали вернуться к ним. — Кто-то ее с болезнью купил. И дорого.

— А вдруг кто-то спасти ее захотел? — романтично спросила гимназисточка Лара, и ее глаза загорелись. — Вот увидел ее, полюбил больше жизни и решил спасти!..

— Может быть и такое, — Нина скучливо выпустила дым папироски.

— А вдруг Ирку Косую убил тайный воздыхатель ее дочери? Как узнал, что родная мать ее в бордель продала, так и убил, — озвучила свои тайные мысли Даша.

— И такое возможно, — сказала Нина. — Только я в любовные романы не шибко-то верю.

— Потому и странно это, — повторила Ангелина и тихо запела известную среди думских девчат песню, на ходу сочиняя к ней новые слова.


Папиросочка, друг тайный,

Лишь тебя одну люблю.

Покурю немного в спальне

И себя я отравлю.

Лучше так, чем под забором

Час пробьет околевать.

И за что меня с позором

Продала родная мать…


Чуб машинально открыла дамский альбомчик, — взглянуть на натуральную «испанскую графиню», — и сердце съёжилось от подозрения.

«Милой Нине от М. В.» — присовокуплялось к небольшому карандашному наброску.

Джек-потрошитель с Крещатика

Выйдя из дома, Даша и Акнир застали «мамашу» и швейцара на скамейке, за чинной богоугодной беседой.

— …и вот взял он ту икону, — говорил швейцар, — перевернул, а там — рожа бесовская!

— Батюшки святы! — охнула и перекрестилась хозяйка.

— Вот тут вот Спаситель Христос намалеван, — швейцар выставил свою большую ладонь и ударил по ней, — а на другой стороне доски, — перевернул он руку, — под тряпицей, сам Демон-Сатана, искуситель. И знающие люди сказывают, много икон таких по Киеву ходит, целую артель сатанисты проклятые создали. И на иконах бесовских тайная надпись имеется: «Будешь три года мне молиться, а потом я за тобой приду!»

— Ужасти… ужасти какие вы, Петр Парфенович, рассказываете, — испуганно заквохтала и закрестилась «мамаша».

«Ужас — это то, что в твоем доме творится, старая сука», — притом прямо под иконой Спасителя», — злобно подумала Чуб.

— Это ж как получается? — продолжил швейцар. — Добрый человек покупает икону Христа, и сам не зная того, молится Демону-Сатане с копытами. А в аккурат через три года тот Демон придет за ним, схватит и потащит прямехонько в ад. И Аким Филиппыч, тот, что нынче фонарщиком служит, сам это видел… Он при барине раньше большом состоял. И его хозяин купил такую икону, а через три года жену свою порешил и дочь порешил, и себя порешил — всю семью порешил, и руки на себя наложил, точно бес в него вселился… выходит, пришел за ним нечистый! А все почему?

— Почему? — шепотом повторила «мамаша».

— Все потому, что нынче в Киеве праздник святой — 900 лет крещения Руси… оттого-то всякая темень и зашебуршила, чтоб не дать чистым душам в рай попасть.

«Вы реально решили, что при вашей профессии попадете в рай? — офигела от их самомнения Даша. — Да для таких, как вы, бесовские иконы во-обще без надобности! Интересно, кстати, а что за иконы-то?»

— Чего только не бывает на свете, — протянула Гавилюкина. — Вот у меня на днях вышла история, тоже про пекло. Приходит к нам в дом богатый мужик… не помню, откуда прибыл, то ли с Полтавы… не помню… I він мені каже… — легко перескочила на «малоросийское наречие» она. — А чи постилися ваші дівчата на Дев’яту П’ятничку? Бо чув я якось від одного колдуна, якщо жінка не постилася на Велику П’ятничку, піхва, що нас породила на світ, може затягнути чоловіка назад — у самісiньке пекло… Слыхали такое?

«Піхва?.. у пекло?»

Землепотрясная Даша повернулась к Акнир с круглоглазо-вопросительным взглядом, но ведьма что-то тихо невнятно заворчала в ответ, мол, дай дослушать сначала.

— Все верно, все верно! — поддержал полтавского гостя швейцар. — А вот с тем, кто все Двенадцать заветных пятниц знает и чтит, и двенадцать пятниц постится, никогда ничего худого не будет, — важно изрек он. — Особенно коли «Сказание о пятницах»[8] иметь и за святым образом в доме хранить.

— У меня порядочный дом, и сказание есть, и «Сон Богородицы», — раздулась от самомнения «мамаша».

Даша Чуб поморщилась и подошла к хозяйке «порядочного дома».

— Я не нашла то, что хотела, — прямо заявила она. Она умела вдохновенно врать, но западло как-то стало ломать дальше спектакль перед теткой, скупающей чужих дочерей. — Мне сказали она у вас. Такая молоденькая, дочь убитой Ирки Косой. Еленой зовут.

— Что же вы сразу не сказали-то, а? — недружелюбно нахохлилась хозяйка, интуитивно почувствовавшая, что Даша каким-то макаром обвела ее вокруг пальца. — Ее в другой дом взяли.

— В какой?

— Не знаю… мне деньги были нужны, а не адрес. Я ей письма слать не намерена. Приехал один господин, дал деньгу, да девку забрал… и адью! Может, на содержание взял, может, нет. Хотите, на Ямской поищите. Только долго она там не задержится. Она как о смерти мамани узнала, совсем плохая стала — точно с ума сошла, ревела, дрожала. Как с такими мехлюзиями ее к гостям выпускать? И все бежать пыталась… Хорошо, что я сбагрила. Некудышняя девка была. Больно нервная. Такие не живут долго. И дохода с них — кот наплакал, — завершила она…

…и получила от Даши увесистую пощечину по толстым и дряблым щекам с нехорошим румянцем.

Акнир остановила встрепенувшегося было швейцара столь убедительным ведьминым взглядом, что тот только крякнул и сел на место.

— Забыла сказать, — недобро добавила Чуб. — У меня еще и садистические наклонности имеются.

Джек-потрошитель с Крещатика

От середины Козинки они свернули не на левую Мало-Провальную, а пошли направо — вверх к Ирининской улице, чтобы взглянуть на остатки помянутой трижды Ирининой церкви. Здесь дорогу им преградила свадьба. Впереди шли жених и невеста в нарядном венке, драповом белом пальто, обшитом золотым снурком, и красных сапогах на вершковых подковах. Две кумушки вели под руки уже очень довольного жизнью отца семейства в казацком жупане с широким поясом. Веселые румяные молодки несли на вытянутых руках рушники с хлебцами.

Рядом с «сестрами Мерсье» у дощатого забора застыли, пережидая процессию, два кума, в серых свитках и барашковых шапках. В глазах их плескалось веселье, а удушливым запахом их смазанных дегтем сапог можно было распугать всех чертей в аду.

— До Дмитра дівка хитра, а по Дмитрі хоч чобіт нею витри! — громко крикнул один из них в сторону невысокой угрюмой девицы в конце свадебной процессии.

Судя по неподобающе похоронному виду «дівчини» на фоне веселой свадьбы, бедняжке не удалось выйти замуж в этом осеннем сезоне.

— До Дмитра дівка хитра, а після Михайла — хоч за шкандибайло! — подпел второй кум.

— …а по Дмитрі стріне собаку й питається: «Дядьку, ви не з сватами?»

Непросватанная девица в сером пальто и желтых сапожках опустила голову еще ниже и ускорила шаг. Взявшись за живот, два куманька одновременно зареготали.

– І чого смієтеся, га? — внезапно влезла в их разговор баба в платке и шерстяной клетчатой плахте. — А я кажу, і після Дмитра пізно вже весілля гуляти.

— Дурню кажеш, Секлито! — отмахнулся куманек. — Сватів після Дмитра не можна вже засилати — то правда. А весілля гуляти можна аж до Пилипівського поста.

— Я дурню кажу?! А чи не казав ще дід Свирид, що Дмитро святий землю ключом запирає? А як запре, то нікому вже не слід семя кидати, ані в землю, ані в жінку!

Даша, наконец, поняла, о чем у них спор — о прошедшем празднике Дмитрия Солунского, канун коего люди считают днем мертвых. Учитывая, что Пятница в канун Параскевы и суббота в канун Дмитра были двумя соседними днями, разница, на взгляд Чуб, не стоила выеденного яйца. А вот поводы для размышлений имелись.

— Да то не Дмитро, а святий Михайло ключ такий має, — убежденно возразил куманек. — А після Михайла — вже піст. На то й піст, щоб поститися по всякому. А як немає поста… — шустро, как кот колбасу, он схватил Секлиту за талию.

Та отбилась, дав ему доброго ляпаса:

— А тому і не можна, що як хто лізе до жінки, коли не потрібно… то всяке таке буває! — грозно объявила она.

А Даша тоскливо вспомнила собственный неразгаданный ад, вспомнила вихрь, пробудившийся у нее между ног… Что это значило? Это был сон или все-таки предупреждение? Что будет, если она переспит сейчас с кем-то?

«…піхва, що нас породила на світ, може затягнути чоловіка назад — у самісіньке пекло».

«…як хто лізе до жінки, коли не потрібно… то всяке таке буває!»

«бойся ее… она — ад».

Только сейчас Чуб осознала, что пугающий тайный голос исчез.

Почему?

Джек-потрошитель с Крещатика

Свадьба прошла, они дошли до угла Ирининской и Владимирской улицы.

Найденные в 1849 году остатки разрушенной церкви времен Древней Руси были преобразованы в памятный Ирининский столб с острым колпаком и маленькой маковкой, возвышавшийся сейчас прямо посреди проезжей части Владимирской. Но киевские экипажи, телеги, пролетки не жаловались — почтительно объезжали святое место.

В небе, с карканьем, летела бесконечная стая ворон.

— Выходит, в нашем времени, церковь тупо закатали в асфальт? И по ней сейчас ездят машины, — осознала Даша. — Нехорошо это, наверно… М-да, — протянула она, — вообще хотела бы я посмотреть, как у нас машины объезжают церковь в центре дороги… черта с два, не то воспитание! Акнир, почему ты все время молчишь?

— Прости, меня не волнуют проблемы ваших церквей.

Справа на них смотрела древняя София, у ее высоких белых стен, словно осенние мухи, лепились нищие, паломники, в рванье и обмотках, в стоптанных сапогах, перевязанных бечевками, увешанные, как елки, холщовыми торбами. На шеях у многих, как варежки на резинке, которыми мама снабжала Дашу Чуб в детстве, висели на веревках походные кружки и чаши, закопченные месяцами скитаний чайники и котелки.

Вдалеке высился Золотоверхо-Михайловский монастырь. Но туман уже размазал верхушки зданий, откусил золотые головы «божьим служителям» — купола колоколен и соборов. Город Бога исчез, словно специально в преддверии праздника нечисти.

А вороны все летели и летели с криком по белому холодному небу, точно кто-то закольцевал один бесконечно повторяющийся кадр, и не было им конца.

Темные души продолжали слетаться в Город.

— Опять будешь милостыню всем раздавать? — спросила Чуб, приготовившись к долгому ожиданию.

— Не сейчас, — устало мотнула головою Акнир. — А, знаешь, моя прапрапрабабка Милана, — снова вспомнила о предках она, — когда шла на задушницы милостыню подавать, все переживала: а вдруг к ней святой Николай или Кузьма да Демьян подойдут? А она, против воли, святым грошик подаст.

— Святой Николай? — усомнилась в своем слухе Землепотрясная Даша. — Без шуток?

— Ваши святые часто с нищими ходят, вас проверяют.

— Святые ходят мимо нас?.. Вот бы встретить хоть раз!

— Может, и встретишь, да вряд ли узнаешь.

— А кто-то их реально встречал?

— Говорят, Персефона встречала, знаешь, чем кончилось — пришлось ей уйти из Киевиц. Для ведьмы встретить святого страшней, чем святоше — черта.

— Так вот отчего ты боишься Пятницы — святой Параскевы? — скумекала Чуб.

Они двинулись в сторону Анатомического театра.

Тьма уже надкусила город с востока, становилось темно. На взгляд выходца из ХХІ века, вечером в Киеве 1888-го всегда было темно — до появления электричества тьму никогда не удавалось прогнать до конца, и потому человек всегда боялся и верил любым суевериям — а после впал в другую крайность и перестал верить даже собственным глазам.

Кабы прямо сейчас Даша увидела перед собой святого Николая под руку с гулящей Пятницей — она б не поверила.

Чуб достала из кармана последний кусок Пепитиного бармбрэка и, помня наставления Акнир, раскрошила чуток, бросив крошки на землю — для душечек. Остаток засунула в рот. Она так и не отыскала там ни колечка, ни монетки, ни щепки — зато, спасибо Саману, слегка утолила свой голод.

— А их Хэллоуин для нас имеет значение? — спросила она.

— И да, и нет, — меланхолично отозвалась Акнир. — Но Дни Смерти праздновали в разных концах света даже тогда, когда два конца еще не связали воедино. Еще древние египтяне отмечали в ноябре дни мертвецов. Православные поминают их между 1 и 8 ноября, в субботу, накануне святого Дмитрия. В Англии 2 ноября, в Мексике— 1 и 2-го.

— А ирландский Хэллоуин в ночь с 31 на 1 ноября, — напомнила Даша, — сегодня.

— Все мы почитаем дни сумерек, дни угасания, когда солнце уходит от нас, Земля засыпает, и вместе с ней засыпают наши душки в земле. Но перед уходом мертвым дается полная власть, и грешным, и праведным. Они правят бал, пока ворота в тот мир распахнуты настежь, пока они не закроются с приходом зимы.

— А где эти Ворота? В Провалле? — спросила Чуб.

Сумерки резко сгустились, словно, подслушав их разговор, кто-то всевышний решительно задернул занавески на небе.

Впереди, на углу Владимирской и Прорезной появился фонарщик в большом грязном фартуке — похожий на черта, невысокий, чумазый мужик с испитой физиономией и подбитым глазом. Приставил лесенку к фонарю, привычно и ловко забрался наверх, открыл окошко с треснутым стеклышком — и газовый фонарь загорелся тусклым маяком надежды для всех неприкаянный душ в этой холодной ночи.

— Ворота — эта сама Мать-земля, — сказала ведьма. — Ее черное чрево. — Акнир говорила странно, как о чем-то очень интимном и личном. — Когда Земля официально засыпает, тревожить ее — пахать, копать, даже ставить забор, запрещено и среди слепых, и среди ведьм. Почему?

Вопрос был риторическим.

— Какой смысл пахать и сеять зимой? Все равно ничего не вырастет. А если и вырастет, то что-то больное, монструозное…

— По той же причине запрещено тревожить и чрево женщины в Дни Матери, на заветные пятницы, — ответила ведьма на так и не прозвучавший Дашин вопрос. — От такого зачатия родятся либо монстры, либо уроды, либо преступники… либо те, кто способен стереть с лица земли этот мир.

— Но ведь неправда же то, что говорил гость Гавилюкиной, то, что говорила Секлита… — с нажимом сказала Чуб.

«…піхва, що нас породила на світ, може затягнути чоловіка…»

— Старые ведьмы говорят то же самое. Чрево женщины — часть Великой Матери. И лучше не соваться в орган Великой в материнские дни… Говорят, можно в нем утонуть.

— Как в Провалле? Чрево женщины тоже ворота?

— А разве не через эти ворота мы все явились на свет?

Они как раз подошли к живописным руинам «Золотых ворот», к улице Большой Подвальной, на которой в 1888-м еще не построили Башню Киевиц. И там, в сумеречно-молочном тумане, Даша Чуб увидела чудо и удивленно заморгала глазами…

Одинокое горящее окно, наполненное золотым теплым светом, — окно сияло прямо в небе! — ниже, намного ниже него, виднелась крыша невзрачного одноэтажного здания.

Она хотела показать чудо Акнир, но та опять погрузилась в непредставленные Даше Чуб темные мысли. В безмолвии они миновали Городской театр, свернули на Фундуклеевскую.

— Чего ты вообще такая грустная? — не выдержала Землепотрясная Даша. — Поверила, что тебя ждет могилка?

— Слишком много всего, трудно в голове уложить.

— Маша сказала бы: давай по порядку. Что мы уже знаем и чего не знаем? А мы уже многое знаем!

— Например? — не заразилась ее энтузиазмом Акнир.

— Мы знаем, что в Киев приехала сильная некромантка и она ищет Третий Провал. Знаем, что ты сильнее ее. А Третий Провал, который считали легендой, — таки существует, и с его помощью можно попасть в будущее, о чем раньше никто не знал… Знаем, что Врубель был там. Наверное, с этого и началось его сумасшествие. Он же не понимал, как это все происходит. Он видел вещи, которые все считали бредом. Вот почему он связывал свое сумасшествие с Киевом. Маша говорила, что он всю жизнь боялся попасть именно в киевский сумасшедший дом, в нашу Кирилловку. Когда он уехал отсюда, его попустило.

— Почему же именно там, в Москве, он сошел с ума?

— Этого мы еще не знаем. Зато знаем две отмычки — выпить Рябиновки и сказать «Провал».

— Допустим.

— Еще мы знаем, что твоя мать хотела получить заклятие «vele» и тоже искала Третий Провал. А вот чего мы не знаем…

— Так это ответа на вопрос, ради которого мы сюда и пришли, — невесело усмехнулась Акнир. — Что искал тут мой отец? Явно не мою мать.

— Мы не знаем даже, отец ли он тебе.

Подумав, веда кивнула:

— Ничего мы не знаем! Кто он? Откуда он? Кто метнул в тебя нож? Что за Тень шла за нами, при чем тут Пятница, Уго и церковь святой Ирины, которую до того, как она стала святой, отдали в бордель? И, наконец, какое отношение к Киеву имеет Джек-потрошитель?

— Ты уже связываешь отца с Потрошителем? Только потому, что он слегка приударил за мной? Так, во-первых, он вообще мог заигрывать со мной для конспирации, — с ходу придумала ему оправдание Даша, — а во-вторых, он может еще и не знаком с твоей матерью. А, кстати, смешное у тебя будет отчество, Акнир Вольдемаровна. Или Акнирам Жанвальжановна…

— Ты права, мы не знаем, отец ли он мне, — тускло сказала Акнир. — Но мой отец, кем бы он ни был, уже знаком с моей матерью. Помнишь, что сказала мне Мистрисс? «Ты родилась из смерти, оттуда сила твоя». Они зачали меня на Великую Пятницу, когда зачинают уродов и монстров. На саму Параскеву, 28-го, в 1888 году! В год света и тьмы, когда сошлись две пятницы, в год юбилея крещения, когда сила Города доведена до предела…

Акнир достала из кармана открытку, которую она рассматривала недавно в красном углу Гавилюкиной.

— Ты и ее скоммуниздила? — вскликнула Даша. — Ты в курсе, что у тебя развивается клептомания?

Фото-открытка, запечатлевшая празднование 900-летия Крещения, — памятник князю-крестителю и Владимирскую горку, еще без деревьев, с лысыми склонами, разукрашенными иллюминацией, сияющими шестиконечными звездами Давида, огненными ромбами и буквами, — словно ожила на Дашиных глазах. Она увидела, как склон и кирпичные дорожки горы заполняют люди, как в небе вспыхивают фейерверки… Но одновременно святая гора была и Лысой горой Города Киева.

— За наше путешествие в Прошлое я многое, очень многое поняла о себе, — быстро заговорила Акнир, глотая паузы между словами, как человек, которого, наконец, прорвало. — И, поверь мне, не только год, день, час моего зачатия, но и отец — не были случайными. В отце было нечто… потому я и получила такую огромную силу.

— Чароплетство? Силу, которой можно разрушить мир.

— То есть твой отец уже не колдун, не посыльный и жалкий шпик… он уже Ангел бездны, выходец из ада? Растет на глазах! Он часом не сам Сатана?

— Даже Пепита сказала, что девол Уго — не дьявол… Девол означает Демон. А то, что Демоны часто принимают вид обычных людей, тебе отлично известно.

— ОК, если ты считаешь, что твой отец мерзкий тип, нежить и Демон в придачу — нам тоже польза, — заключила оптимистичная Чуб. — Ты больше не будешь переживать, что не знала его… потому что теперь сама его знать не хочешь.

— Нет, я хочу, хочу, — упрямо сказала Акнир. — И узнаю! Я буду не я, если не узнаю, кто он! Пойми, я же не сирота… У меня есть папа. Он ходит где-то… он, возможно, ищет меня. Или даже не знает о моем существовании. А ведь я могла бы изменить всю жизнь, если он простой человек, могла бы помочь ему сделать карьеру… исполнять его желания,ет общаться со мной! Так бывает, когда с потомком что-то не так… когда он из проклятого семени. И то, что меня зачали на Великую Пятницу — половина беды… есть и вторая половина… все дело в отце!

— Иди ко мне, мася! — Даша остановилась и порывисто прижала юную ведьму к груди, принялась гладить ее плечи. Она словно впервые увидела и свою подругу Акнир, и истинную цель их визита… и жгуче устыдилась своего кокетства с Вольдемаром.

Однажды ты понимаешь, что существуют люди, которых нельзя заменить. Они настолько важны для тебя, настолько часть тебя, что когда они уходят, внутри тебя навсегда остаются дыры — пустоты. Провалы! И порой ты почти физически ощущаешь, как по одной из таких дыр пробегает сквозняк.

Иногда подобные дыры оставляет смерть. Иногда жизнь… Чье-то отсутствие в твоей жизни. Подобные дыры имелись у Даши — покойный дедушка, отец, с которым она не смогла наладить отношения, но, прежде всего, отсутствие того, еще не встреченного, единственного, самого главного человека, с появлением которого она навсегда перестанет быть одинокой.

Но Чуб вдруг поняла: кроме дыры, в сердце Акнир нет никого. Ничего! Только призрачная Тень надежды, заманившая ее в темный 1888 год, искать затертые следы человека… или не человека.


Глава пятая, в которой гадают на бармбрэке | Джек-потрошитель с Крещатика | Глава седьмая, запутанная и мрачная