home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add



Глава третья,

где впервые упоминается Джек-потрошитель и появляется вопрос: Мими + Миша =?

Джек-потрошитель с Крещатика

Убедившись, что в конюшне их никто не подслушивает, кроме двух белых, белогривых красавиц кобылок, которым, по ведомым одному господину Шуману причинам, был предоставлен отдых — ведьма достала из-под новой пышной юбки листок бумаги:

— Смотри, что за цацу я украла, когда ты ее отвлекла! Рисунок лежал в альбоме у Мистрисс… готова поспорить, его-то она и назвала «отмычкой».

Лошади круглоглазо поглядели на цацу, но не проявили к ней интереса — в отличие от Даши:

— Оппаньки! Это ж работа Врубеля… Его стиль, чекануто-гениальный! — Чуб вгляделась в беглый карандашный набросок с неряшливыми пятнами синей краски на полях. — Гляди, это практически его автопортрет. Только почему он лежит? И что вообще за дикий сюжет?..

Даша сощурилась над странным портретом: человек с лицом Врубеля возлежал на ложе, пред ним на коленях, сложив руки в мольбе, стоял неизвестный бородатый мужчина. Внизу почти неразборчиво было подписано: «Одесса, 1885».

— Не понимаю, почему тут два мужика? Мать моя, женщина, а что если… Врубель может быть голубой? Или наполовину, типа бисексуальный? Маша вроде такого ничего не рассказывала… Но вдруг это его страшная тайна? Вдруг он вовсе не про тебя вчера говорил «я люблю одного человека». Человек — может быть и мужчина. И он сам сказал, что думает про мужа Анны Гаппе. Вдруг он вообще не в нее влюблен, а в жонглера? А то ведь все прочие симптомы имеются: он, считай, модельер, возмущается, почему мужчинам не положено краситься, умывается моими духами… еще и платье мне сделал радугу.

— Не исключено, — признала Акнир. — Но и не подтверждено… оставим как версию. Но этот рисунок Врубеля дал Мистрисс первую отмычку к Провалу. Любопытно, а это еще что? — Акнир сощурилась: между двумя мужчинами был нарисован стол, а на нем — некий конус.

— Масонская пирамидка… только очень уж вытянутая, — предположила Землепотрясная. — А может, не геморроиться, прямо у Миши спросить, что он нарисовал и зачем… Где наш хипстер Серебряного века? Когда он обещал за нами зайти?

— После львов… но он уже здесь, сидит в буфете с Анной и ее мужем.

— И с мужем! — со значением повторила Чуб. — И заметь, вовсе не Анна, а ее муж недолюбливает тебя и меня — ревнует нас к Врубелю? Не-а, мы не пойдем к ним в буфет… подождем, пока Миша сам нас найдет. Идем, переоденемся и лучше поглядим на котэ, я их люблю.

Джек-потрошитель с Крещатика

— Мамзелечки, вот вы где… — быстрой косолапой походкой в конюшню влетела бородатая Пепита и затрещала, чередуя ирландские, английские, русские и немецкие слова, так часто, что без «логуса» они бы ни в жизнь не разобрали бурнокипящий и пьяный грог ее речи. — Мои милые девочки, вы единственные добры ко мне, я должна предупредить вас, должна вам сказать… ни в коем случае не ходите сегодня домой!

— Почему? — не вняла ее панике ведьма. — Мы за комнату еще позавчера заплатили.

— И где нам ночевать? — опешила Чуб.

— Здесь, на конюшне, на сене, можно неплохо устроиться.

— Но почему мы должны спать в конюшне?

Пепита в волнении протянула им английскую газету «Manchester Guardian» — несмотря на крайнюю измятость, газета была свежей, сегодняшней. И хотя Даша Чуб так и не научилась складно говорить по-английски, читала она весьма бегло, потому проглотила и успела переварить заголовок, прежде чем Акнирам вновь прошептала «логус».

— Первый в мире серийный маньяк-убийца, — освежила ее память Акнир. — Убивал проституток, разрезал им брюхо и изымал органы, в первую очередь женские — матку, влагалище… Предполагалось, что он знаком с анатомией, пользуется скальпелем и является медиком, хирургом, на худой конец мясником или акушеркой.

— Пипец! Вчера было пятое убийство! — вчиталась в статью и оповестила всех Даша. — У них в Лондоне как раз был маскарад… праздник лорд-мэра.

— Вчера — в пятницу 28-го? — кажется, дата заинтересовала Акнирам куда больше, чем сами преступления кровавого Джека.

— Ага… — Чуб с любопытством изучила сенсационную новость. — Монструозис кошмарис! Он выкладывает их внутренности «прелестной» картинкой, как наш Миша стекляшки. А еще он написал письмо полицейским с названьем «From Hell». Письмо из Ада!

— Его не поймают, — печально сказала Пепита и нервно оправила ярко-красное клоунское платье на округлых боках.

— Никогда не поймают, — кивнула Чуб. — Но ты-то откуда знаешь?

— Нельзя поймать Уго.

— Угол? Угол чего?

— Уго… девол Уго. Еще моя бабка рассказывала о нем. Он выходит в дни смерти и ищет грешниц, и жрет их кишки… потому что кишки грешниц, блудниц для него точно сахар — первая сласть. И никто не сможет поймать его, его нельзя даже увидеть — лишь тень, которую он отбрасывает в эти дни в свете луны. Потому всем нам стоит поберечь кишки в эти дни, — Пепита похлопала себя по округлому животу и тряхнула огненно-рыжей шевелюрой. — И лично я буду спать на конюшне!

— Ты считаешь, он покусится на твои сласти? — усомнилась Землепотрясная Даша. — Но ты же не горизонталка… в смысле, не проститутка.

— В цирке святых нет, — философски сказала Пепита. — Будьте осторожны, поступайте как я… У Уго нет власти при свете солнца. Жаль, солнца сейчас осталось так мало.

— Да в чем проблема во-още? Джек-потрошитель в Лондоне, а мы вообще в Киеве? — воззвала к ее логике Чуб.

— Уго везде, где есть Тьма. Я ирландка, я знаю, — убежденно сказала Пепита. — Хотите, я расскажу вам историю сестры мой бабки?..

— Как-нибудь в другой раз.

— Вы не поверили, — сильные крупные руки Пепиты в волнении вцепились в Дашину новую юбку. — Послушайте меня… не вступайте во Тьму! Спите здесь, пока он не вернется назад.

— Куда?

— Туда, откуда пришел — в ад, где он жрет кишки каждый день… но в особые дни ему удается пробраться на землю…

— Выходит, Уго — сам Дьявол?

— Нет, Уго не Дьявол… Уго — тень Дьявола. Сам Дьявол не может пробраться, но когда его тень выходит из ада…

— Все, хватит меня кошмарить! — Чуб резко сунула газету обратно в руки Пепиты и демонстративно заткнула обеими ладонями уши. — Сначала ад, теперь тень из ада… Веселуха сплошная! — веселье отнюдь не наблюдалось на Дашином лице. — Оставьте меня все в покое! — она прокрутилась на каблуках-рюмочках и отправилась прочь, распевая хрипло и в голос, точно пыталась перекричать собственный страх:


Что французик ни взболтнет,

Выйдет деликатно.

Ну, а русский как загнет,

Берегись, понятно.

По-французски — ле савон,

А по-русски — мыло.

У французов — миль пардон,

А у русских — в рыло…


Джек-потрошитель с Крещатика

Директор не врал, уверяя, что в цирке Альберта Шумана и без них полный аншлаг. Его программа была сколочена крепко — едва ли не каждый номер был натуральным «гвоздем».

Устроившись на самых дешевых местах, Даша и Акнир с удовольствием посмотрели второй выход конного аттракциона, включая нашумевший номер «Лошадь гоняется за клоуном» — в роли клоуна выступала Пепита, потешно улепетывавшая от белой лошадки.

Пока униформисты готовили манеж к выходу львов и собирали решетки, публику развлекал клоун Клепа, нес околесицу и то и дело, «случайно» оступившись, падал с барьера на манеж. Клепа утверждал, что когда он пьян, падать ему совершенно не больно, потому пить он обязан по долгу службы — исключительно для наилучшего исполнения трюков. Даша же, взывая к его артистическому самолюбию, утверждала, что номер с падениями унизительный, жалкий и его нужно срочно менять.

Козырное местечко в программе — между лошадями и львами, она мысленно облюбовала для сатирических русско-французских куплетов Клепы и мамзельки Коко… И сейчас, глядя на ее напряженное лицо под маленькой шляпкой с вуалеткой, слушая как Чуб напевает под нос «У французов — все салат, А у нас — закуска. По-французски — променад, А у нас — кутузка», — ее «сестрица» заподозрила худшее.

— Не вздумай петь здесь свои куплеты, — не удержалась Акнир. — Куда тебе в сатирики? Ты либо что-то ляпнешь и сразу прогремишь… либо, хуже того, загремишь в участок как политическая, — ведьма старалась быть мягкой.

— И почему, стоит мне прийти в Прошлое и плюнуть, как я уже и прославилась? А в нашем времени я как была неизвестной певичкой из заюзанного клуба, так и осталась? — недружелюбно отозвалась напарница.

— Ты говорила, что твой клуб был один из лучших.

— Это когда я там пела. А как ушла — стал заюзанным. Да не переживай ты, я не собираюсь ща-с петь. О, начинается… давай смотреть на котэ!

Особенный успех у публики во втором отделении имел аттракцион с хищниками — укротителя Юлиуса Зетте.

Среди цирковых он славился тем, что первым сконструировал круглую разборную клетку для арены. Для зрителей же известный укротитель удумал в этом сезоне иную штуку — с начала гастролей он появлялся пред киевской публикой исключительно в бархатной красной маске, полностью скрывавшей его лицо, интригуя прекрасных дам и порождая слухи о страшных шрамах, нанесенных ему львиными когтями во время последнего кровавого выступления в Париже.

Последнее оказалось отчасти правдой — как поведала Пепита, во время парижского вояжа один из львов проявил кровожадный нрав, набросившись на укротителя прямо на манеже, повалив его на землю и сильно ранив… однако пострадала только нога, лицо Юлиуса Зетте осталось неповрежденным, в чем они сами убеждались не раз, когда он выходил из уборной, уже без интригующей маски — усталый, печальный, с дряблыми щеками, и, прихрамывая, шел ко выходу, где его поджидал экипаж. Печаль его, помимо прочего, объяснялась чрезмерной усталостью от коньяка и вина — пред каждым выступлением в его гримерную прибывал посыльный из «Жоржа» с целой корзиной отборных напитков и закусок, а за кулисами поговаривали, что пьет он не просто так, — после несчастного случая у Зетте появился неконтролируемый страх перед собственными львами, потому он и скрывал на манеже лицо — чтобы скрыть свои подлинные, недостойные укротителя чувства, и однажды он не выдержит и даст слабину.

Но покуда, как и все цирковые, во время выступления Юлиус Зетте, облаченный в великолепный костюм Юлия Цезаря с пурпурным плащом, преображался — казался статным и стройным всевластным богом, без малейших усилий повелевающим царями зверей — он клал в открытую пасть льва руку и голову, ездил на звере верхом, возлежал на львах, как на огромных рыжих подушках, гонял их по кругу и заставлял прыгать через горящие обручи.

Для зрителей ХXI века его представление казалось вполне обычным — но показное бесстрашие, с которым он то приказывал львам, то ласково трепал их за ушком как огромных котов, не могло не вызывать восхищения. И любительница всех рыжих кошек, и малых, и больших, Даша Чуб, посмотревшая его выступление целых пять раз, могла поклясться, что львы отвечают Зетте не опасной смертельной страстью, а полнейшей взаимностью, и на их мордах выписано нечто неприлично похожее на обожание. И зря цирковые травят байки о скором конце.

— Так все укротители были из наших? — тихо спросила Чуб, глядя, как под восхищенные крики публики очередной лев летит сквозь объятый огнем обруч.

— Нет, только выжившие… Если веда сама не ведает, что она ведьма, или не может занять достойное место среди нас, равных, — она идет к слепым. Людям много не надо… два-три заклинания знаешь — и уже звезда сцены.

— Ну, когда он объявит уже?..

Юлиус Зетте словно услышал ее.

— Кто из достопочтенных господ сегодня готов выйти на сцену и войти в клетку к моим львам? Я докажу, что лев та же кошка — только очень большая! — укротитель задавал этот вопрос на каждом выступлении, но желающих в Киеве до сих пор не нашлось.

Однако сегодняшний вечер должен был стать особенным. По рядам прошел ропот — стремительной походкой к дверям клетки подошел человек, и не мужчина, а статная полногрудая девушка в шляпке с вуалью.

Музыка оборвалась… на мгновение все участницы дамского оркестра одновременно отпустили свои струны, опустили кларнеты и скрипки.

— Не надо, не губи себя, милая!.. — крикнул женский голос из первых рядов.

Один из униформистов украдкой перекрестился, но, повинуясь властному движению руки дрессировщика, открыл клетку, впуская удивительную девицу вовнутрь.

— Поаплодируем бесстрашной амазонке! — предложил Зетте, и зал взорвался овациями. Львы сидели покорно на тумбах, обернув себя хвостами. — Нам позволено будет узнать ваше имя?

— Даша Чуб! — объявила та.

— А увидеть ваше лицо?

— Нет, я хочу остаться инкогнито.

— Это ваше право… Позвольте узнать, вы боитесь?

— Нисколько… Есть вещи и пострашней, — фыркнула гостья манежа.

Львы заревели… Чуб непроизвольно отпрянула.

— Люций, ты испугал прекрасную даму, — укорил Юлиус Зетте питомца. Лев замолчал. — Покажи даме, как ты просишь прощения!

Лев послушно стал на задние лапы и поднял передние полусогнутые в просящем жесте.

— Покажи, как ты трешься о ноги.

Под всеобщий протяжный «ах» лев спрыгнул с тумбы, подошел к даме и неповторимым типично кошачьим движением потерся спиной о ее колени. Даша обомлела одновременно от ужаса и от восторга.

— Кто же так трётся, Люций… изволь сделать все как положено, с кошачьим мурчанием.

Лев громко заурчал, в тишине притихшего цирка урчание довольного котяры прозвучало как майский гром — одновременно и нежно, и страшно.

— Он так просит, сударыня, вы не вправе ему отказать… дайте ему поиграть хоть немного, устройте забаву, — Зетте протянул Даше веревочку с большим красным бумажным бантиком на конце и подал ей руку, помогая забраться на тумбу.

Даша подняла руку и принялась дергать веревкой — лев ловко словил бант-мышь одним движением огромной когтистой лапы.

— Поаплодируем нашей бесстрашной амазонке еще раз… Я никогда не встречал женщины прекрасней и храбрей. Надеюсь, вы станете моей женой? — укротитель проворно опустился на одно колено.

— Я подумаю, — кокетливо ответила Даша.

Под гром оваций она покинула клетку.

— Убью, — тихо поприветствовала ее Акнирам.

— Знаю. Пошли.

— Сколько раз я просила тебя?!.. — продолжила ведьма уже в коридоре.

— В чем проблема, если ведам львы никогда не причиняют вреда?

— Просила тебя не звездить…

— А как сама ставишь на стол десять чашек, так это нормально? — сорвавшись, визгливо крикнула Даша в ответ. — И я не звездила…

— Что же тогда это было?

— Страх! — зло огрызнулась Землепотрясная Даша. — Я боюсь! Понимаешь, боюсь? Я никогда никого, ничего так не боялась… но я боюсь эту Мистрисс… и ада… Я никогда раньше не думала, что он действительно есть… вы мне не говорили! Но я там была… Я правда видела ад. Я видела настоящий Провал. И теперь у меня душа в пятках… то в пятках, то в локте, то где-то еще… С тех пор, как мы вышли от Мистрисс, я не могла остановить сердцебиение, все так стучало в груди, что казалось взорвется. Я потому и пошла в клетку ко львам, чтоб страхом страх перебить… Спасибо, почти помогло… ща-с чуть полегче, — закончила выдохом Чуб.

— Почему ты мне не сказала? — притихнув, спросила Акнир.

— Потому что мне стыдно. Я ужасно боюсь… я не могу объяснить чего, но мне страшно… ужасно страшно… а тут еще Пепита со своей тенью из ада… Скажи, ведь из ада не могут прийти… за мной… ну-у типа раньше времени?

— Скажи еще, что ты боишься Пепитиного девола Уго? Ты хоть знаешь, сколько у ирландских крестьян подобных легенд?

Надменность Акнир не развеяла Дашиных страхов:

— Не знаю! — огрызнулась она. — Зато теперь я точно знаю, что ад существует. А Джек сам оставил в письме свой обратный адрес: «Из ада». И Джека, действительно, не пойвсякая дрянь.

— Вот в этом одном ты права — никто не задумывался, — согласилась Акнир. — А ведь забавно… Его пятую жертву убили вчера, 28-го — в пятый день, на Великую Пятницу. На Пятницу в Пятнице. По нашему стилю… В Англии уже ноябрь. Но и в Англии убийство последней жертвы пришлось на пятницу. И забавнее всего, что ее убили в праздник лорд-мэра, который, пока Англия жила по старому стилю, тоже отмечали 28 октября.

— И что это значит?

— По приметам слепых, по пятницам, не говоря уж о Великих, нельзя ткать, стирать и пахать. Нельзя тревожить ни воду, ни землю, ни женщину — запрещено делать детей…

— Трахаться?

— Это составная часть запрета…

— А если нарушишь?

— Не знаю как в Лондоне, а у нас в Украине считали, что Пятница — реальная баба-демон. Пятница-похатница! Она ходит по хатам, смотрит, блюдут ли женщины пятничный запрет, и жестоко наказывает тех, кто не чтит ее день. По преданиям, женщину, которая пряла в пятницу пряжу, она исколола веретеном, заколола насмерть.

— Но хоть веретеном, а не скальпелем…

— У женщины, которая стирала в пятницу, — отняла руки, с бабы, которая в пятницу рубила дрова, — содрала кожу и повесила ее на забор.

— Кажется, я поняла откуда появились легенды о кровавой пятнице 13-го, — сделала открытие Даша. — Выходит, не Джек-потрошитель, а Пятница — самый первый маньяк-убийца? А как твоя Пяточка-Маточка наказывает тех, кто делал по пятницам детей? В смысле, интересовался процессом…

Но Акнир приняла ее вопрос на диво серьезно:

— А ты верно подметила — «Пяточка-маточка»!.. ведь в первую очередь Потрошитель вырезал у проституток матку. Пятница часто отнимает именно ту часть тела, которая нарушила запрет. И первое убийство Потрошителя тоже случилось в пятницу 13-го… 31 августа.

Даша знала, что ведьмы считают роковым само сочетание единицы и тройки, вне зависимости от последовательности их написания. Но вот все остальное…

— Приехали! — почти весело заключила она. — Уже не Джек Ripper, не Уго, а Пятница режет в Англии горизонталок? Пятница-похатница — гроза проституток? — Чуб нервно хмыкнула. Версия была настолько абсурдной, что ей аж полегчало. Во-первых, сложно представить себе сражение с днем недели. А во-вторых, сегодня суббота, как ни верти, бояться нечего.

И в этот момент она услышала голос:

«Я боюсь… мне страшно… мне страшно… она убьет меня… из ада…»

Голос звучал внутри — у нее в голове. И слова были знакомые — почти то же самое говорила она.

— Я боюсь… мне страшно… — произнесла Даша вслух, пытаясь определить, ей ли принадлежит этот голос.

— Чего ты боишься, Коко? — из-за нагроможденных ящиков, кое-как освещенных газовым, убранным в решетку рожком, вынырнул Михаил Врубель.

— Она боится идти домой в темноте, — нашлась Акнир.

— Боюсь, — не стала спорить Даша. — Ты слышал про Джека-потрошителя?

— О, да, — сказал художник. — Это ужасно. Страшней чем в романах Эдгара По… Но ведь он в Лондоне, а мы здесь… за тысячи миль от него.

— Я ей то же самое сказала сейчас, — кивнула Акнир.

— Ты очень разумная девушка, моя Мимишечка, — похвалил ее Врубель.

— Все равно я боюсь, — заупрямилась Даша. — А на извозчика денег нет. Шуман все никак не заплатит. Ты не проводишь нас в меблирашки?

— Само собой… я и так собирался идти к вам.

Джек-потрошитель с Крещатика

Стоило им сделать несколько шагов, и большая яркая вывеска «Цирк Альфреда Шумана» исчезла в колдовском растворе бело-серой туманной тьмы.

Вчерашний ветер улетел гулять по полям и лесам, Киев обложило влажной ватой тумана, и Город стал походить на Лондон, словно специально переоделся под Дашины страхи.

Под мерцающим в белом киселе фонарем Думской площади топтались две проститутки — одна маленькая с большими глазами и круглым, совершенно детским лицом, густо покрытым белилами, сделавшими ее похожей на огромную куклу, вторая годилась по возрасту ей в матери, а может, и была ею… Младшая махнула Врубелю рукой. Старшая лишь проводила голодным взглядом бесперспективного клиента, уже обзаведшегося сразу двумя мамзельками на вечер.

От Думской площади веером шли несколько улиц, весьма престижные в наши дни Михайловская, Малая Житомирская, Софиевская и пресловутый Козиноболотный переулок — нынче всем своим видом подтверждали небезосновательность страхов Коко.

Но Даша уже устыдилась собственных страхов. Как ни странно, здесь, на темных улицах Города, ей было менее страшно, чем в коридорах цирка, здесь сразу стало ясно, что бедным ночным бабочкам, кружащим под фонарем, грозят лишь реальные убийцы из плоти и крови, и хоть среди них вряд ли разгуливает знаменитый Джек, тем, кому нынешней ночью сделают «чик, чик-чирик», будет все равно, что случится впоследствии с их бренным, бесчувственным телом.

— Забудь все, что я сказала. Я — дура… Это была паника, — шепнула Даша Акнир.

— Обычная реакция на мощного некроманта, — успокоила ее ведьма. — Смертельный ужас. Иногда даже галлюцинации. А Мистрисс очень сильная, раз уж она может достать душу из ада.

— Мистрисс может отмазать любую душу от ада? Тогда нам точно нужно ее заклятие «vele»!

— Впрочем, — Акнир посмотрела через плечо, оглядываясь на двух проституток, — раз наша некромантка ищет Ирининскую церковь, между нею и Джеком есть кое-что общее.

Даша прищурилась, но не смогла измыслить хоть какую-то связь между церковью и маньяком, и обратила к Акнир вопросительный взгляд.

— Ты не поверишь, — ухмыльнулась Акнир. — Проституция. Пять веков назад в наказанье за верность христианской вере святую Ирину отдали в публичный дом.

— Не отставайте, — окликнул их Врубель. — Это опасно!

Он шел впереди, и его крылатое зелено-коричневое пальто с семью пелеринами развевалось от быстрого шага, и сам он казался в нем лишь огромным осенним листом, который вот-вот унесут холодные ветры.

— Не бойся, — тихо хихикнула юная ведьма под нос, — мы тебя защитим, если что…

Они прошли по дурному переулку. На улице шлюх не росло ни единого деревца. Низкорослые каменные и деревянные дома с закрытыми ставенками, еще не подозревавшие, как скоро их снесет очередная волна строительной горячки, были почти скрыты в белых туманных водах. Два фонаря — оставшийся сзади на площади и маячивший путеводной звездой впереди — горели бледно, безжизненно, а в белесой тьме, словно крысы, копошились сомнительные любовные пары, их «коты», местные нищие, обитавшие днем на церковных папертях, собирая дань милосердия с богомольцев, и те, кто не был милосерден ночами к проходящим мимо. И кабы «сестры Мерсье» Коко и Мими не представляли собой компактный вариант оружия массового поражения — возвращаться домой для них и впрямь было бы небезопасно.

Дорогу Врубелю перебежала толстая крыса, за ней неслась кошка — в темноте трудно было определить ее цвет. Но неожиданно, забыв про добычу, хвостатый зверь остановился, ощетинился, выгнув спину и вздыбив хвост, — кошка почуяла чью-то бесприютную душу.

Художник не заметил случившегося — он молчал большую часть дороги, что было совершенно на него не похоже.

— Ты сегодня не в духе? — догнала его Акнир.

— Может, и в духе, но не в святом — в злом и мятежном, — ответил Врубель уныло. — Все эскизы, которые я сочинил для Владимирского собора, забраковали… опять забраковали! — в отчаянии вымолвил он. — Фреску, написанную мной в соборе, признали негодной и постановили закрасить. Прахов говорит, для такого, как я, следовало бы построить отдельный собор, уж слишком мои работы особенные, слишком выбиваются. Видно, по мнению Синода, они не соответствуют понятию о благолепии храма. И я не знаю, что мне делать теперь. Ведь мне уже 32 года… еще полгода — и возраст Христа! И все кругом твердит мне: довольно обещаний, пора исполнения. Пора, пора стать солидным господином… А у меня нет даже некоторого запаса денег на жизнь. И никаких перспектив. И потому я снова не в духе. И потому все твердят, что у меня невыносимый характер и слишком рассеянный образ жизни… даже Анна Гаппе… А если уж и она… мне конец.

Чуб прислушалась, ей показалось, что она услышала сзади шаги — кто-то, скрытый туманом, идет вслед за ними.

— При чем тут характер? — твердо сказала Акнир. — Ты — гений! А большинство людей вокруг не понимают этого. Естественно, ты не в духе.

— Ты действительно думаешь так, Мимимишечка?

Чуб чуть не топнула ногой. Сказать мужику, что он гений, это, в понимании Акнир, не заигрывать?

Решительно оттеснив от Врубеля «младшую сестру», Даша, как обычно, попыталась взять быка за рога — прояснить все и сразу:

— Или ты из-за Анны расстроился? Ты же вроде сказал, что не любишь ее.

— Наверное, я никого не люблю… я лишь жажду спасения…

— Но ты сказал вчера, что любишь кого-то… какого-то человека? Это женщина?

Врубель молчал так долго, что Даша успела заподозрить его в еще более спорных грехах.

— Женщина, — ответил он наконец.

— Эмилия Прахова?

— Нет, я охладел к ней давно… другая… но для меня нет надежды… или есть? Как ты думаешь, Мими? Почему ты стоишь там? Прошу, подойди ко мне.

Он резко остановился, шагнул к Акнир и склонился к ней, спешно стащил с руки вязаную черную перчатку, осторожно дотронулся до ее щеки. Акнирам подалась к нему.

Чуб остолбенела, глядя на два романтических силуэта под ночным фонарем, — это было уж слишком! Слишком очевидно. Слишком бесспорно. Вот вам и «душевная дружба»! И где раньше были ее глаза?

Впрочем, помимо вопиющего видимого «слишком» было еще одно, невиданное — точнее, невидимое.

Тихая, еле слышная поступь сзади приближалась. Но шорох шагов съел слова Врубеля:

— Что мне делать, Мими? Они зарезали моего Христа! Забраковали его… Не знаю, как я мог допустить в эскизе какое-либо неряшество?.. Порой мне кажется, я очень недурно рисую. Нужно лишь отказаться от эпатирования, стремления гениальничать, и я перестану делать вздор! Все моя леность и вольнодумное легкомыслие… Быть может, мой Христос впрямь не вышел как надо? И Анна Гаппе сказала: может дело в том, что вы недостаточно любите его? А я ответил: а может, это он больше не любит меня? И после смерти я попаду в ад, о котором отцу рассказывал ксёндз…

«Ад… он тоже думает про ад… как и я? Он ведь тоже общается с Мистрисс!» — Даша вспомнила исходивший от Врубеля сладко-терпкий запах, который она приняла вчера за духи — так же пахла наливка Рябиновка.

Некромантка угощала и их, и его — для чего?

— Откуда у меня эта мания, что я непременно скажу что-то новое? Я мечтал иллюзионировать человеческую душу, будить ее своими образами от мелочей, от будничного… и потому вечно возносился душой в высшие сферы, и вечно падал. Я слишком смятенный духом, слишком флюгероватый, то верх, то вниз… — в отчаянии продолжил свое самообличительное самобичевание он, болезненный душевный надрыв, надлом звучал в каждом его слове. — Вот Котарбинский всегда в превосходном приподнятом расположении духа, все видит в наилучшем, наичудеснейшем свете! А я все проваливаюсь в какие-то бездны, провалы…

Он склонился почти к самым губам Акнир и застыл как статуя Родена. Акнир коснулась его груди и тоже застыла. И Даша застыла, не зная, что делать, как помочь сразу всем? И их тени застыли…

Но не все.

Именно сейчас, когда с паузой пришла неподвижность и тишина, Даша снова явственно различила шаги:

— Тук, тук…

Нет, слух не обманывал ее.

— Тук, тук…

Чуб резко оглянулась и увидела Тень.

Длинная тень двигалась к ним. Тень появилась из тумана первой, ее хозяин таился за мутной завесой.

— Тук, тук, — отзывалась брусчатка, принимая на себя подошвы чьих-то сапог.

Тень приблизилась. И Даша, наконец, смогла рассмотреть то, что ее отбрасывало…

Ничего!

Никого.

Пустое место…

Тень шла сама по себе. Тень, которую отбрасывала беспросветная Тьма, а не свет фонаря — от источника света тень падала бы в противоположную сторону! Точно так же, как голос в ее голове, снова зазвучал, словно сам по себе:

«Ты не поняла?.. меня уже нет… я во Тьме… как и ты… мне страшно… бойся ее… это ад… она — ад…»

— Тук, тук…

Двигаясь на мягких подошвах, Тень без человека прошла мимо них…и вдруг раздвоилась, точно ее рассекли пополам. Замершая, остолбеневшая Даша проводила фантасмагорию взглядом, безуспешно пытаясь понять: она действительно видит ее или все это — и голос, и тень — обещанная галлюцинация?

Уточнить было не у кого: ведьма смотрела только на Врубеля, Врубель — смотрел лишь на Акнир.

«Акнирам!!!» — хотела крикнуть она.

Но «сестрица» обернулась сама — встрепенулась, словно сзади раздался оглушительный залп трехдюймовой пушки.

— Кто здесь? — встревоженно вскрикнула ведьма.

Позабыв про Врубеля, про конспирацию, одним резким движением руки она разогнала туман — белое полотно, преграждавшее улицу, разорвалось и свернулось, как бумажный лист, подожженный с четырех сторон сразу. Небо над ними оказалось фиолетово-синим. И стало видно, что вдалеке, у поворота на площадь, в неверном свете второго фонаря стоит высокий человек в котелке и английском пальто — стоит неподвижно, глядя им вслед и презрительно кривя губы, дымящиеся дымом сигары — тот самый человек, нареченный ею отцом, за которым она отправилась в 1888 год.

Акнир рванула к нему.

— Стой, ты куда? — попыталась остановить ее Даша.

Акнир оглянулась — и этой доли секунды хватило, чтобы презрительный отец (?) юркнул в туман, из которого она его извлекла. Исчез, испарился…

В конце улицы не было уже никого.

И в ее середине — тоже!

Вместе с отцом Акнир исчез и их спутник, стоявший под вторым фонарем.

— Где Врубель?.. он же только что был здесь? — всполошилась Даша. — Миша! Миша!.. Он что, провалился?.. — Даша поняла, что сказала. — Он провалился? Он в Провале?.. исчез… Почему? Что он сделал?

— Он сказал слово «провал», — оторопело отозвалась Акнир.

— Сказал «провал» и провалился? Давай и мы попробуем… Провал. Провал. — Чуб огляделась и ощутила сомнения. — Он ведь точно был здесь?

«Ты не поняла… меня уже нет… я во Тьме… как и ты…»

— О чем ты?

— А если его и не было? Если Врубель уже мертв?

— Конечно, он мертв. По нашему времени Врубель умер сто лет назад.

«Ты не поняла…»

— Ты не поняла! — очевидное и ужасное навалилось на Дашу. — Вспомни, вчера он ел кутю, которую ты поставила для душек. И сейчас, когда мы шли, кошка шипела на него… так они шипят на покойных! И вчера я увидела его через окно… А теперь он исчез, словно призрак. Врубель мертв!

— Нет, он в Провалле…

— А что такое Третий Провал? Вход на тот свет! Ты сама говорила вчера. Место, откуда никто не возвращался.

«Меня уже нет… я во Тьме… как и ты…»

— А если и меня уже нет? — сдавленно произнесла Даша.

И против воли в воображении снова всплыл могильный камень под старой ивой, «Дарина Чуб, 1888 год».

— Вдруг мы уже в аду? Потому мне так страшно…

«Мне страшно… мне страшно… я во Тьме».

— Лично я уже там, — Акнир, безуспешно вертевшая головой по сторонам, испытала приступ отчаяния: Миша провалился, испарился отец, все нити разом оказались оборванными. — Это полный провал!

— Провал… — повторила Даша и вздрогнула — вдалеке раздался короткий, разрывающий душу женский крик.

А затем свет резанул им глаза, ночь сменил день.

Они стояли посреди нарядной приморской улицы.

Моря не было видно, но почему-то не возникало сомнения, что оно рядом и улица стремится к нему.

— Мы… в аду? — оторопело спросила Даша.

— Не знаю…

— Если так, ад — не самое худшее место, — сказала Чуб. — Могу поклясться, что мы в Одессе!


Глава вторая, по ходу которой появляется главный герой | Джек-потрошитель с Крещатика | Глава четвертая, где мы оказываемся то ли в аду, то ли в Oдессе