home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



2. Мечта выбирает мечтателя

Лазло подрос.

Счастливчиком его не назовешь, но могло быть и хуже. Среди монастырей, которые принимали найденышей, один был известен своими ритуальными самобичеваниями. Другой выращивал свиней. Но Земонанское аббатство славилось скрипторием. Мальчиков с детства учили переписывать – но не читать, этому приходилось учиться самостоятельно, – и тех, кто обладал хоть какими-то навыками, производили в писари. Навыки у Лазло имелись, и он бы провел за этим занятием всю жизнь – ссутулившись над столом, вытянув шею вперед, а не вверх, – если бы однажды братья не занедужили от несвежей рыбы. Это была удача – ну или же судьба. В Великой библиотеке Зосмы ждали получения манускриптов, и Лазло поручили их доставить.

Обратно он не вернулся.

Великая библиотека – не просто хранилище книг. Это крепость поэтов, астрономов и мыслителей различного толка. Она охватывала не только огромные архивы, но и университет, а также лаборатории и теплицы, медицинские аудитории и музыкальные залы, и даже астрономическую обсерваторию. Все это обосновалось в бывшем королевском дворце после того, как дедушка нынешней королевы построил новый роскошный дворец на Эдере и подарил старый Гильдии ученых. Он тянулся вдоль всей вершины Хребта Зосима, который торчал из Зосмы как акулий плавник и был виден за сотни километров.

Лазло пребывал в благоговении с той самой секунды, как прошел через ворота. Когда он увидел Павильон раздумий, у него отпала челюсть. Так грандиозно прозвали бальный зал, в котором теперь находилась библиотека философских текстов. Двенадцать метров полок тянулись к изумительному расписному потолку, а кожаные корешки книг сияли всеми оттенками драгоценных камней, сусальное золото блестело в свете ламп как глаза животных. Сами лампы представляли собой сотни идеально отполированных сфер, свисающих вниз и излучающих чистое белое сияние, которого Лазло никогда не видел в аббатстве, освещаемом грубыми красными камешками. Мужчины в серых мантиях передвигались от полки к полке с помощью лестниц на колесиках, и казалось, что они парят в воздухе; свитки развевались позади них как крылья.

Из такого места уйти невозможно. Лазло был как странник в зачарованном лесу. Каждый шаг вглубь околдовывал его сильнее предыдущего, и он брел дальше, из комнаты в комнату, ведомый инстинктом, вниз по потайной лестнице на подуровень, где книги, которые не тревожили годами, покрылись толстым слоем пыли. Он потревожил их. Казалось, будто мальчик пробудил их, а они пробудили его.

Лазло было тринадцать, и он уже давно не играл в тизерканца. Он вообще перестал играть и не выходил за границы дозволенного. В аббатстве он стал просто очередной фигурой в сером одеянии, которая слушала приказы, работала, молилась, воспевала, молилась, работала, молилась и спала. Мало кто из братьев еще помнил о его буйном прошлом. Казалось, будто вся дикость покинула мальчика.

На самом же деле она просто ушла в подполье. Истории жили внутри него – каждое слово, которое молвил брат Сайрус. Лазло лелеял их, как крошечный тайник с золотом, спрятанный на задворках разума.

В тот день его заначка выросла. Значительно. Книги под слоем пыли – это истории. Народные поверья, сказки, мифы, легенды. Они охватывали целые миры. Восходили к началу времен. Занимали все полки – все замечательные полки, посвященные историям о Плаче. Лазло взял одну книжку с б'oльшим почтением, которое когда-либо испытывал к священным аббатским письменам, сдул пыль и принялся читать.

Старший библиотекарь обнаружил его только через несколько дней, и то потому, что искал мальчика, получив письмо из аббатства и спрятав его в кармане мантии. В ином случае Лазло мог бы прожить там всю жизнь, как мальчишка в пещере. Быть может, он бы стал дикарем: дикий мальчишка из Великой библиотеки, обученный трем мертвым языкам и всем сказкам, когда-либо на них написанным, но при этом косматый, как нищий в переулках Грина.

Вместо этого его взяли в подмастерья.

– Библиотека твердо знает, чего хочет, – сказал ему старый мастер Гирроккин, поднимаясь по потайной лестнице. – Когда она крадет мальчика, мы позволяем его оставить.

Лазло не мог принадлежать библиотеке в большей степени, даже если бы сам был книгой. В последующие дни – а затем месяцы и годы, за которые он стал юношей, – его редко видели без открытого томика перед глазами. Он читал, когда шел. Читал, когда ел. Другие библиотекари подозревали, что каким-то чудом он читал, когда спал, или же не спал вовсе. В тех случаях, когда он все же отрывался от страниц, он выглядел так, будто очнулся от сна. «Мечтатель Стрэндж, – прозвали его. – Тот мечтатель Стрэндж». Делу также не помогало, что порой, читая, он врезался в стены или что его любимые книги находились в том пыльном подуровне, куда никто больше не заходил. Лазло бродил по помещениям с головой, набитой мифами, и всегда был хотя бы отчасти погруженным в какую-нибудь чужеземную сказку. Демоны и крылотворцы, серафимы и духи – он любил их всех. Юноша верил в волшебство как ребенок и в привидения как крестьянин. В первый рабочий день он сломал себе нос, когда на него упал том сказок, и это, как все говорили, сказало вам все, что нужно знать о Лазло Стрэндже: голова в облаках, собственный мир, сказки и причуды.

Вот что имелось в виду, когда его называли мечтателем, и они не ошибались, но упускали саму суть. Лазло был мечтателем в куда более глубоком смысле, чем они полагали. Иными словами, у него была мечта – влекущая и неизменная, успевшая стать частичкой его, словно вторая душа под кожей. Ей посвящался весь ландшафт его разума. Он был глубинным и восхитительным, а мечта – дерзкой и изумительной. Слишком дерзкой, слишком изумительной для таких, как он. Лазло это знал, но не мечтатель выбирает мечту, а она – мечтателя.

– Что это ты читаешь, Стрэндж? – спросил мастер Гирроккин, подковыляв к нему сзади, пока юноша сидел за справочным столом. – Надеюсь, любовное послание?

Старый библиотекарь высказывал эту надежду чаще, чем стоило бы, вовсе не смущаясь, что за этим вопросом всегда следовал отрицательный ответ. Лазло уже собрался сказать то же, что и обычно, но вдруг задумался.

– В некотором смысле. – Он протянул ломкую и пожелтевшую от времени бумажку.

В тусклых карих глазах мастера зажегся огонек, но когда он поправил очки и присмотрелся к странице, огонек погас.

– Похоже на квитанцию, – отметил он.

– Да, но квитанцию за что?

Мастер Гирроккин скептически прищурился, а затем громко хохотнул, отчего все в огромном тихом зале обернулись. Они находились в Павильоне раздумий. За длинными столами, склонившись, сидели ученые в алых мантиях, и все они оторвались от своих свитков и томов, чтобы неодобрительно покоситься на мастера. Старик виновато кивнул им и вернул Лазло бумажку, которая оказалась древним счетом за огромную партию афродизиака, поставляемую давно умершему королю.

– Хе-хе, похоже, прозвище Влюбленный Король ему дали вовсе не за стихотворения. Но зачем она тебе? Только не говори, что это то, о чем я думаю. Ради всех богов, мальчик! Не говори мне, что архивируешь расписки в свой выходной день!

Лазло был уже не мальчик, от маленького лысого найденыша с порезами на голове не осталось и следа – по крайней мере, внешне. Он стал высоким и, освободившись от монахов с их тупыми бритвами, отрастил волосы, темные и густые. Он связывал их бечевкой для переплета книг и почти не уделял им внимания. Его брови тоже были темными и густыми, а черты лица – грубыми и крупными. «Неотесанный», как могли бы описать его некоторые, или даже «вороватый» – из-за сломанного носа, торчавшего под острым углом, если смотреть в профиль, и заметно искривленного влево, если смотреть анфас. У него был грубый, суровый вид и басовитый, мужественный и отнюдь не мелодичный голос, словно его надолго оставили на улице в дурную погоду. При всем этом – казавшиеся не к месту мечтательные глаза: серые, круглые и простодушные. Прямо сейчас они отказывались встречаться со взглядом мастера Гирроккина.

– Конечно же нет, – неубедительно ответил Лазло. – Какой маньяк стал бы архивировать расписки в свой выходной?

– Тогда что ты делаешь?

Он пожал плечами:

– Стюард нашел в подвале старую коробку со счетами. Я просто просматриваю их.

– Поразительная трата молодости! Сколько тебе уже? Восемнадцать?

– Двадцать, – напомнил ему Лазло, хотя, по правде, и сам точно не знал, поскольку выбрал день рождения наугад, когда был мальчишкой. – И вы потратили свою молодость не лучше.

– Вот и не бери дурной пример! Только взгляни на меня. – Лазло посмотрел. Перед ним стоял обмякший, сгорбленный мужчина с пушком на голове, с бородой и бровями, разросшимися до такой степени, что сквозь них был виден только маленький острый нос и круглые очки. Лазло подумал, что он похож на совенка, выпавшего из гнезда. – Хочешь закончить свои дни полуслепым троглодитом, ковыляющим по недрам библиотеки? – требовательно поинтересовался старик. – Выйди на улицу, Стрэндж! Подыши свежим воздухом, посмотри на мир. Морщинки должны появляться от прищуренных взглядов на горизонт, а не от чтения при тусклом свете.

– Что еще за горизонт? – спросил Лазло с каменным лицом. – Вы имеете в виду конец прохода между полками?

– Нет, – покачал головой мастер Гирроккин. – Ни в коем случае.

Юноша улыбнулся и вернул свое внимание к квитанциям. Что ж, это слово даже у него ассоциировалось со скукой. На самом деле это были старые грузовые манифесты, что звучало несколько более захватывающе, еще с тех незапамятных времен, когда дворец считался королевской резиденцией и товары стекались со всех уголков света. Он их не архивировал. Просто просматривал в поисках верных признаков претенциозности одного исключительно редкого алфавита. На каком-то уровне подсознания он всегда искал намеки на Невиданный город – так он предпочитал его называть, поскольку «Плач» до сих пор вызывал привкус слез.

– Я уйду через пару минут, – заверил он мастера Гирроккина.

Возможно, со стороны так не казалось, но Лазло принял его слова близко к сердцу. Он не испытывал желания заканчивать свои дни в библиотеке – полуслепым или зрячим – и питал большие надежды, что заработает морщинки от наблюдений за горизонтом.

Тем не менее горизонт, на который он хотел бы смотреть, находился очень-очень далеко.

А также, к несчастью, был под запретом.

Мастер Гирроккин махнул рукой на окно:

– Надеюсь, ты хотя бы осознаешь, что на дворе лето? – Когда Лазло не ответил, старик добавил: – Большой оранжевый шар в небе, платья с глубоким декольте у прекрасного пола. Ничего не напоминает? – И снова молчание. – Стрэндж!

– А? – Лазло поднял глаза. Он не слышал ни слова. Юноша нашел что искал – связку счетов из Невиданного города, – и это полностью поглотило его внимание.

Старый библиотекарь театрально вздохнул.

– Поступай как знаешь, – произнес он с нотками обреченности и смирения. – Но подумай об этом. Книги, может, и бессмертны, но мы – нет. Однажды утром ты спустишься в хранилище молодым, а выйдешь оттуда стариком с длинной бородой, который ни разу не писал стихов девушке, встретившейся на катке в Эдере.

– Так вот где знакомятся с девушками? – полюбопытствовал Лазло, лишь отчасти шутя. – Что ж, река заледенеет еще не скоро. У меня полно времени, чтобы собраться с духом.

– Тьфу! Девушки тебе не какой-то зимний феномен. Иди сейчас! Набери цветов и найди ту, кому их подаришь. Все просто. Ищи добрые глаза и широкие бедра. Ты слышишь меня? Бедра, мой мальчик! Ты не жил по-настоящему, если не опускал свою головушку на круглые, мягкие…

К счастью, его прервал подошедший ученый.

Для Лазло знакомство и общение с девушками казалось чем-то столь же невообразимым, как смена цвета кожи, не говоря уж о том, чтобы опустить свою голову на круглые, мягкие… что бы это ни было. В аббатство и библиотеку вообще редко заглядывали особи женского пола, не то что юные, и даже имейся у него хоть малейшее представление, что им сказать, вряд ли многие девушки примут ухаживания бедного младшего библиотекаря с кривоватым носом и позорной фамилией Стрэндж.

Ученый ушел, и мастер Гирроккин продолжил читать лекцию:

– Жизнь не проживет себя сама, сынок, – сказал он. – Ты должен прожить ее. Помни: дух слабеет, если отречься от страстей.

– Мой дух в порядке.

– Увы, но тут ты ошибаешься. Ты молод. Твой дух не должен быть «в порядке». Он должен сиять.

Под вышеупомянутым «духом» имелась в виду не душа. Ничего столь абстрактного. Это телесный дух – прозрачная жидкость, перекачиваемая вторым сердцем через его собственную сеть сосудов, более тонкую и загадочную, чем обычная сердечно-сосудистая система. Наука пока не определила его точную функцию. Человек продолжал жить, даже если его второе сердце останавливалось, а дух затвердевал в жилах. Но он действительно имел некую связь с жизненной силой – или «страстью», как выразился мастер Гирроккин. Те, у кого он отсутствовал, были бесчувственными, апатичными. Бездуховными.

– О своем духе пекитесь, – парировал Лазло. – Еще не поздно. Уверен, многие вдовы придут в восторг от ухаживаний столь романтичного троглодита.

– А ну не хами!

– А ну не командуйте!

Мастер вздохнул:

– Я скучаю по тем дням, когда ты жил в страхе передо мной. Хоть их и было не так много.

Лазло рассмеялся:

– Поблагодарите за них монахов. Они научили меня бояться старших. А вы отучили, и за это я буду вам вечно благодарен. – Он произнес это с теплотой в голосе, а затем его взгляд невольно метнулся к бумагам.

Старик раздраженно фыркнул:

– Ладно-ладно. Наслаждайся своими квитанциями. Но я так просто не сдамся, мальчик. Какой смысл в старости, если не можешь докучать молодежи своими огромными запасами мудрости?

– А какой смысл в молодости, если не можешь игнорировать все советы?

Мастер Гирроккин что-то проворчал и обратил свое внимание на стопку фолиантов, которые только что положили на стол. Лазло же вернулся к своему маленькому открытию. В Павильоне раздумий воцарилась тишина, нарушаемая лишь передвижением лестниц и шорохом страниц.

А через секунду еще и низким протяжным свистом Лазло, чье открытие, как выяснилось, было не таким уж и маленьким.

Мастер Гирроккин навострил уши:

– Что, новые любовные зелья?

– Нет, – Лазло покачал головой. – Смотрите.

Старик, как обычно, поправил очки и взглянул на бумажку.

– Ах, – многострадально вздохнул он. – Загадки Плача. Можно было догадаться.

Плач. Название вызвало у Лазло то же ощущение, что и неприятные боли в глазах. Он также не упустил нотки снисходительности в словах мастера, но это его не удивило. Обычно он не распространялся о своем увлечении. Его никто не понимал и уж тем более не разделял его интересов. Когда-то давно к исчезнувшему городу и его судьбе проявляли не абы какой интерес, но после двух столетий он стал чуть ли не басней. Что же касается необъяснимой ситуации с именем – в мире его исчезновение не стало причиной большого переполоха. Только Лазло почувствовал, как это случилось. Другие узнали обо всем позже, с помощью медленной струйки слухов, и для них имя просто стало чем-то, что они забыли. Некоторые все же шептались о заговоре или фокусе, но большинство решили, крепко захлопывая двери в свой разум, что город всегда звался Плачем, а любые утверждения об обратном – чепуха, как пыльца фей. Другого логического объяснения просто не существовало.

Ну не магия же это, верно?

Лазло знал, что мастера Гирроккина эта тема не интересовала, но он был слишком возбужден, чтобы его это заботило.

– Просто прочтите, – попросил он, протягивая бумажку под нос старику.

Тот послушался, но удивления не выразил:

– Ну и что?

И что? Среди перечисленных товаров – специи, шелка и тому подобное – была запись о конфетах из крови свитягора. До этого момента Лазло видел упоминания о них только в сказках. Речное чудище считалось фольклором – само его существование, не говоря уж об эликсире бессмертия, изготавливаемом из его розовой крови. Но вот же он, продан и куплен королевским домом Зосмы! С тем же успехом там могла быть запись о драконьей чешуе.

– Кровавые конфеты! – воскликнул Лазло, тыча пальцем в бумажку. – Разве вы не видите? Они настоящие!

Мастер Гирроккин фыркнул:

– Эта квитанция делает их настоящими? Будь они настоящими, кто бы их ни ел – дожил бы до наших дней и мог бы рассказать об этом.

– Необязательно, – возразил Лазло. – В историях говорилось, что бессмертие длилось лишь до тех пор, пока человек ел конфеты, а это стало невозможным, когда поставки прекратились. – Юноша указал на дату на счете: – Ему две сотни лет. Возможно, это счет за поставку последнего каравана.

Последний караван, когда-либо выходивший из Эльмуталет. Лазло представил безлюдную пустыню, заходящее солнце. Как и всегда, все, что касалось загадок, действовало на него бодряще, как барабанная дробь, исполняемая его пульсом – двумя пульсами, крови и духа; ритмы его сердец сплетались, как синкопа двух рук, бьющих по разным барабанам.

Когда он впервые попал в библиотеку, то был уверен, что найдет здесь ответы. Разумеется, у него были книги с историями на запылившемся подуровне, но тут имелось и нечто гораздо большее. Сама история мира, как ему казалось, была сшита и вставлена в обложки или же свернута в свитки и заархивирована на полках этого чудесного места. Будучи парнем наивным, он думал, что здесь спрятаны даже секреты, чтобы открыться лишь тем, кому хватит воли и терпения их искать. У Лазло было и то и другое, и вот уже семь лет он провел в поисках. Прошерстил старые дневники и связки писем, доклады шпионов, карты и договоры, бухгалтерские книги и протоколы придворных секретарей – все, что удалось раскопать. И чем больше он узнавал, тем сильнее разрасталась гора его сокровищ, пока не заполнила собой весь разум.

Сокровища теперь вылились на бумагу.

Когда Лазло жил в аббатстве, истории были его единственным имуществом. Теперь он разбогател. Теперь у него были книги.

Видите ли, книги принадлежали ему: его слова, выведенные собственной рукой и сшитые собственными аккуратными швами. Да, они не могли похвастаться золотым тиснением или кожаными обложками, как книги в Павильоне раздумий. Эти были скромненькими. Поначалу Лазло доставал бумагу из мусорных корзин – наполовину использованные листы, выкинутые расточительными учеными, – и довольствовался обрезками бечевки для переплетов из книжного лазарета, где их чинили. Достать чернила было трудно, но тут тоже невольно помогли ученые. Они выкидывали пузырьки, на дне которых оставалась еще добрая четверть дюйма. Приходилось разбавлять чернила водой, поэтому ранние тома полнились бледными, призрачными словами, но через пару лет Лазло начал зарабатывать жалкие гроши, которых хватало хотя бы на пузырек.

У него было много книг – все они выстраивались на подоконнике в его комнатке. В них содержались семь лет исследований, все намеки и детали о Плаче с его загадками, которые только можно было найти.

В них не было ответов.

В какой-то момент Лазло смирился с мыслью, что ответов тут не найти, ни в одном из томов на огромных просторных полках. Да и как иначе? Неужели он представлял, что библиотека наняла на службу всеведущих фей, которые записывали все, что происходило в мире, независимо от секретности и дальности места? Нет. Если ответы и существовали, то на юге и востоке материка Намаа, в дальнем конце Эльмуталет, откуда еще никто не возвращался.

Существовал ли еще Невиданный город? Жили ли в нем люди? Что случилось двести лет назад? Что случилось пятнадцать лет назад?

Какая сила могла стереть имя из памяти всего мира?

Лазло хотел знать. Это его мечта, дерзкая и изумительная: пойти туда, пересечь полмира и самому разгадать загадки.

Конечно же, это было невозможно.

Но когда это останавливало мечтателя?


1.  Загадки Плача | Мечтатель Стрэндж | 3.  Полное собрание сочинений Лазло Стрэнджа