home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Часть 1

ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ В «ПАНДОРУ»!

Яго:…Есть другие.

Они как бы хлопочут для господ,

А на поверку — для своей наживы.

Такие далеко не дураки,

И я горжусь, что я из их породы.

Вильям Шекспир «Отелло»

У Энди не было заранее составленной программы беззаконных и насильственных действий, но он рассчитывал, что, когда дойдет до дела, его аморальный инстинкт окажется на высоте положения

О. Генри «Совесть в искусстве»

2001 год.

Если бы в глубоком детстве мне сказали: «Вита! Скоро ты будешь мечтать о том, чтобы говорить только правду!» — я бы от души посмеялась. Ну и, конечно, не поверила бы. Но в последнее время я иногда с удивлением понимаю, что правды мне не хватает. Иногда даже отчаянно не хватает. Лгать просто, но вот перестать лгать — отнюдь; ложь — как дрянной колючий куст, и чем активней ты стараешься отцепить от себя проклятые колючки, тем больше их впивается в тебя. И цветы… ох, как же красивы и душисты цветы этого куста и какие же вкусные он дает ягоды. Но все-таки, нет ничего хорошего в том, чтобы жить собственной жизнью от силы месяца два в год, а все остальное время быть придуманным человеком с придуманными мыслями и придуманными принципами. Правда, когда мой напарник Женька начинает иногда пространно рассуждать на эту же тему, я его старательно высмеиваю. В собственной голове эти мысли бывают просто тоскливы, но когда их озвучивает весельчак Женька — это жутковато — все равно, что рокенрольный ремикс реквиема.

Но прочь, злые девки, совесть и тоска — прочь! Не до вас — ей богу, не до вас! Потому что сейчас я сижу на своем рабочем месте и просматриваю макеты рекламы мебельного магазина «Тристан». Мне следовало бы сосредоточиться на словах, но вместо этого я сосредотачиваюсь на названии магазина, размышляя, какое отношение мог бы иметь прославленный рыцарь с аналогичным именем к кухонным шкафам и мягким уголкам. Смысл названия очень часто играет в рекламе важную роль, на его основе может строиться весь сценарий проекта. Но я не общалась с заказчиками, поэтому смысла названия не знаю.

Еще рано и во всем теле неприятная утренняя ломота. Можно сказать, за ресницы еще цепляются сны, а тело еще слишком живо хранит воспоминания о теплом одеяле и мягкой постели. Я люблю поспать и поэтому считаю, что работать в такую рань — просто варварство, но деловому миру наплевать на то, кто что любит, — законы времени в нем жесткие — кто спит — остается ни с чем, проспишь лишний час — потеряешь год наработок и так далее.

Не выдержав, я зеваю и все-таки откладываю макет в сторону, и из-за соседнего стола таким же по звучности, но гораздо более тоскливым зевком отвечает мне помощница главного бухгалтера. Прямо напротив моего стола — окно, и через приоткрытые жалюзи видно, как идет снег — большие пушистые хлопья. Моя прабабушка, когда еще была жива, говорила о таком снеге, что это падают перья с крыльев ангелов. В раннем детстве я в это верила, но теперь-то конечно, как и положено взрослому человеку, знаю, что ангелов не бывает. Вот демонов — сколько угодно. Но снежинки и вправду похожи на перья, которые падают к нам из другого мира. Они отчего-то завораживают, и снегопадом увлечена не только я — многие такие же рабочие лошадки задумчиво смотрят в слегка запотевшее окно, забыв, что в любую минуту может открыться дверь в кабинет зама генерального директора, который такое романтическое созерцание, мягко говоря, не поймет. В полном безветрии ссыпаются к нам из того мира холодные перья — видать, господь бог устроил ангелам хорошую взбучку.

— Красота-то какая! — вздыхает одна из молоденьких художниц. — Вот нет чтобы на Новый год такая погода была! Ох, сказка! Нет, работать сегодня преступление!

Она смотрит на результат своего преступления, и на ее лице появляется отвращение. Потом извлекает из сумочки пудреницу и помаду и начинает сердито красить губы. Тотчас же распахивается дверь зама — я подозреваю, что у него там скрытый глазок или камера для наблюдения. Зам, высокий и толстый, в марксовской бороде, неторопливо пересекает наш загон — большое прямоугольное помещение, забитое людьми, столами и компьютерами. В правой руке он держит пачку бумаг и кокетливо ими обмахивается.

— А-а, трудимся, Скворцова? — говорит он скучнейшим голосом, глядя художнице в затылок, и она слегка ссутуливается — взгляд у зама тяжелый, почти осязаемый. Ничего не ответив, она продолжает работать — и правильно делает. Возражать заму, оправдываться — вообще отвечать что угодно на его замечание равносильно смерти — у него либо начинается абсолютно женская истерика, либо он уйдет в зловещем молчании, а это еще хуже — жди какой-нибудь пакости, а потом тактично-сочувствующего заявления шефа, что рекламное агентство «Сарган» уж как-нибудь постарается в дальнейшем обойтись без твоих услуг.

— Настен, ты телефониста вызвала?

«Настен» или «Настя» — это я. В данный момент я. Правда, на самом деле меня зовут Вита, но замгендиру и вообще кому-либо в «Саргане» знать об этом совершенно не обязательно. Я реагирую на «Настену» и киваю, поправив очки и машинально кося из-под них на макет. Тут же одергиваю себя — нельзя так делать — человек с плохим зрением, каковым я сейчас являюсь, так бы не сделал. Хоть очки и не настоящие — простое стекло, но раздражают они меня до невозможности, как и обручальное кольцо — пальцы все время так и тянутся покрутить его, снять, выкинуть вон.

— Ладно. Черт знает что такое — второй раз за два месяца телефоны портятся! Разболтались совсем там у себя — тоже, небось, только и делают, что марафет наводят!

Молоденькую художницу внезапно одолевает кашель, а прочие искоса поглядывают на зама с многовековой ненавистью подчиненного к начальнику. Я же смотрю на него внимательно и с определенной долей угодливости, ожидая новых вопросов или просьб. Моя угодливость тщательно вымерена — она должна быть естественна, но при этом не вызывать отвращения или настороженности у коллег. Все хорошо в меру, и нет ничего сложнее, чем эту меру просчитать — и в настоящей-то жизни сложно, а уж попробуй-ка это просчитать в жизни искусственной! Потому-то, в очередной раз заканчивая работу, я и горжусь собой, потому что ошибок не совершила.

— Они сказали, когда придут?!

— Да вот-вот должны подойти, сейчас… — бормочу я и теперь кошусь на зама слегка пугливо, как и положено такому маленькому и забитому существу, как я. Когда начальники смотрят сурово, такие существа неизменно принимают виноватый вид и, возможно даже всерьез считают себя виноватыми. А мне сейчас выглядеть виноватой и вовсе ничего не стоит — это я сломала телефоны, и как бы растрепалась марксовская борода, узнай она об этом.

— А прэсса? — осведомляется зам с турецким акцентом.

— Почты еще не было.

Замгендир смотрит на меня снисходительно-насмешливо, с легким оттенком презрительной жалости. Его легко понять. Что он видит перед собой? Малохольную пресную забитую девчонку не старше двадцати, пепельные волосы стянуты на затылке в узел, одежда хорошая и дорогая, но сидит отвратительно. Девчонка работает отлично, но девчонка работает подолгу, и всегда готова остаться дополнительно, если попросят — значит, домой она не рвется, значит муж у нее придурок. Зам это видит и все это видят, и все так и относятся — насмешливо-снисходительно, снисходительно-равнодушно, равнодушно-сочувственно, сочувственно-отечески, отечески-доверительно. Именно то, что мне нужно. Но сегодня марксовская борода смотрит на меня в последний раз — это последний день моей работы здесь, и дальше «Сарган» уже поплывет без меня — до тех пор, пока наш заказчик не поймает его на купленную у нас наживку.

— Ага, так-так… — бормочет зам в пространство и скрывается в своем кабинете, предусмотрительно оставив дверь полуоткрытой, и я, копаясь в макетах и поглядывая на часы, рассеянно слушаю, как он шелестит бумагами, приглушенно что-то рассказывает самому себе об «идиотах, которые вечно не дают толком работать» и грохочет трубкой мертвого телефона. Я слушаю, слушаю и уже начинаю слегка нервничать, и когда кто-то легко трогает меня за плечо, то резко вздрагиваю, и мои пальцы, свободно лежащие поверх клавиш, вжимаются в клавиатуру, и по экрану монитора ползет удивленно-испуганное «должжжжжжжжжж».

— Ох, напугала, да? — спрашивает с легкой усмешкой одна из сотрудниц, стоящая рядом с моим столом. — Ну прости. Ты случайно не видела…

Но тут выходящая в коридор дверь открывается, впуская в наш сонный загон некое весьма привлекательное существо мужского пола, и сотрудница забывает обо мне, да и весь «Сарган», чей коллектив состоит преимущественно из женщин, встряхивает плавниками и настораживается. На голове и плечах вошедшего тает снег, глаза смотрят весело и внимательно, и он добродушно улыбается всем нам молодой беззаботной улыбкой и стряхивает с себя съеживающиеся снежные перья на недавно выскобленный уборщицей паркет.

— «Сарган», да, девчонки? Это у вас телефончики келдыкнулись? — спрашивает он, и «девчонки», большинству из которых уже давно и далеко за тридцать, кивают и хихикают, и кто-то уже начинает отпускать легкие шуточки, и молодой телефонист, стащив вязаную шапочку, тоже начинает болтать всякие глупости, тщательно и беззастенчиво оглядывая наиболее симпатичных. На меня он не смотрит, что, конечно же, не удивительно — какое дело такому симпатяге до маленькой очкастой замухрышки, зарывшейся в свои бумаги. И пока телефонист павлинит перед «девчонками», я вытягиваю из-под кучки бумаг на столе заранее спрятанный под нее носовой платочек. Внутри него — кусочек бритвы, и я осторожно выдвигаю его наружу, в который раз машинально удивляясь тому, до чего же гладко все складывается. Вот выскакивает позабытая марксовская борода и начинает одновременно гонять сотрудников и скандалить с телефонистом из-за задержки. Телефонист, не теряя веселого настроения и продолжая рассыпать вокруг двусмысленные взгляды и улыбочки, бодро огрызается:

— Да вы чо хотите?! С утра по городу вызовов море! Так и летят! Ну просто труба! А нас мало! Не могу ж я распятериться — хоть это и понравилось бы кому, а?! — он подмигивает сначала заму, потом художнице. Зам чуть ли не силком тащит его к себе в кабинет, но телефонист как-то не дается, крутится на месте, что-то доказывает, и пока все внимание оживившегося загона приковано к ним, я совершаю некие странные действия. Я осторожно разрезаю кончик одного из пальцев на левой руке и, следя, что-бы кровь не попала на стол, наклоняюсь к клавиатуре и тщательно, щедро вырисовываю от ноздрей до губы влажные красные полосы, потом обсасываю палец, пока кровь не перестает идти. Плачевный вид создан — теперь главное сделать подходящее выражение лица, а дальше за меня работать будут уже коллеги.

Зам и телефонист наконец то скрываются в кабинете, загон постепенно успокаивается. Испачканный в крови платок с бритвой уже давно во внутреннем кармане пиджака, и я безмятежно окликаю свою соседку — нет ли у нее аспирина, а то жутко разболелась голова. Соседка поворачивается, ее взгляд натыкается на мое окровавленное лицо, и она подпрыгивает, словно кто-то ущипнул ее сквозь сидение полукресла.

— Господи, Настька!!! У тебя опять кровь идет!

Я ахаю, прижимаю пальцы к носу, вижу кровь, снова ахаю и начинаю бестолково вертеться на стуле, судорожно искать платок, ронять бумаги, пытаться вскочить, путаться в собственных ногах и вообще вести себя по идиотски. Остальные принимаются суетиться вокруг, успокаивать меня, пытаться остановить кровь и давать советы — словом, создают необходимый бедлам. На шум из кабинета выскакивает окончательно рассвирепевший зам.

— Что опять?! — он видит меня, задумчиво тормозит, поворачивается и кричит в оставленный кабинет: — А вы работайте, работайте! И вы тоже! — прикрикивает он на сотрудников, и те разлетаются по своим местам, как послушные ветру опавшие листья. — Давайте-ка ее в туалет! Света, ну-ка! Что ж это такое опять, Настен?! Ну-ка, быстро! Встала-пошла! Какая белая… ты мне, смотри, тут в обморок не хлопнись!

Телефоны забыты. Меня, маленькую, несчастную, еле держащуюся на ногах, препровождают в туалет, помогают отмыться, затем под конвоем ведут обратно. Генеральный выглядывает из своего кабинета и недовольно разглядывает нашу маленькую процессию.

— Что такое, Анастасия Борисовна? Опять давление? Валерий Петрович, будьте любезны на минутку ко мне. Что там, кстати, с телефонами?

Зам, бормоча что-то, скрывается за красивой директорской дверью, которую за ним закрывают аккуратно, словно обложку дорогой книги. Меня же Света отводит обратно в загон.

Время сегодня летит стремительно — так же стремительно, как мысли красивой ветренницы от одного мужчины к другому. Телефонист уже давно ушел, «Сарган» деловито прокладывает себе путь сквозь будний день, а я, крепко сжав колени и теребя в пальцах ручку, сижу в кабинете генерального и молча, покорно киваю в ответ на каждое его слово. Уже не в первый раз, говорит он, меня подводит мое давление или что там у меня, а это мешает и моей нормальной работе, и нормальной работе коллектива. Разумеется, они не изверги, они все понимают, и я наверняка тоже вхожу в их положение. И, разумеется, речь не идет об увольнении — ни в коем случае! Просто временный отдых, мне необходимо подлечиться, поэтому по собственному желанию… а потом меня с радостью возьмут обратно… ну и, конечно же, я получу определенную сумму. Все это не займет много времени, за сегодня все можно прекрасно устроить… а что говорит врач?..

Фразы летают вокруг меня, цепляясь друг за друга, словно длинные змеи сигаретного дыма, раскрываются, разворачиваются — одна лучше другой — постепенно складываясь в одно нечто определенное, как складываются в один рисунок узоры на пластинках разворачиваемого веера. Я прихлебываю сок, который принесла красавица-секретарша Алла. Я смотрю на холеное директорское лицо. Я киваю. Я со всем согласна.

В пять часов вечера я покидаю «Сарган», расстроенно попрощавшись с коллегами, и ухожу несчастной разбитой походкой, и на улице холодные перья мгновенно засыпают мое мешковатое синее пальто.

Я иду осторожно, стараясь не поскользнуться — все никак не могу привыкнуть к обуви с плоской подошвой — обычно я хожу на высоченных каблуках, потому что ненавижу свой маленький рост, и кое-кого это здорово потешает. Перчатки — в карман, в них нет нужды — вокруг совсем не холодно, безветренно и так странно тихо, хотя я в центре большого города. Белая пелена приглушает все звуки, и все, кажется, замедлило свое движение до минимума, застыло — и люди, и машины, и время… все укуталось в тишину, в белые перья и тонкие нежные сумерки. Похоже на забытую сказку из глубокого детства — красивую, но почему-то печальную сказку, которую кто-то потерял в этом городе. Я прибавляю шаг — у меня уже не так много времени. Угол, подземный переход, а вот и телефонные будки, высмотренные уже давно. Трубку на том конце снимают сразу же.

— Ну, что, у меня все нормально, — говорю я, машинально стряхивая снег с берета. — Я еду домой.

— Ладно, мы собираемся. Как палец?

— Дурак! — отвечаю я, вешаю трубку и иду ловить машину. Хочется закурить — хочется отчаянно, но Настя, которой я сейчас являюсь, в жизни не стала бы курить на ходу. Пока я в этом городе, я не Вита — Витой я стану только вернувшись в родной Волжанск, город арбузов, рыбы и ворон.

Мое полное имя — Викторита. Это дурацкая шутка моих первых родителей — когда я родилась, они все никак не могли решить, как меня назвать. Отец хотел дочь Викторию, мать же желала, чтобы ее чадо откликалось на Маргариту. В конце концов они пришли к компромиссному решению — распороли оба имени и сшили из лоскутов одно, каковое и присвоили мне. Друзья — хорошие, настоящие — не раз говорили мне, что я зря расстраиваюсь — имя как имя, очень даже ничего. Может они и правы, только мне все равно не нравится жить под именем, похожим на название какого-то сорняка. Правда, в «Пандоре» никто не называет меня полным именем — там я Вита, Витка и Витек. Но вот уж действительно правду говорят, что имя определяет человека, его судьбу. Имя у меня дурацкое, и жизнь сложилась по-дурацки.

— На Марата, пожалуйста, к школе. Только быстро.

— Садись.

«Опелек» летит сквозь снег, словно призрачный корабль, и дворники отчаянно машут, не успевая оттирать стекло. Я, съежившись в кресле и прижав к груди сумку, рассеянно смотрю на усталый, зимний рабочий вечер — я тоже лечу сквозь снег вместе с кораблем, и почему-то мне сейчас кажется, что я из другого мира, а тот, за запотевшим стеклом, мне незнаком. Наверное, я опять соскучилась по дому.

— Вот здесь остановите. Подождете минут десять?

— А ехать далеко?

— На вокзал.

— Ну, давай.

Собирать вещи не нужно — все собрано еще со вчерашнего вечера, да и вещей не так уж много. Быстро побросать в сумку все оставшееся, глянуть в зеркало, запереть дверь, отдать ключи соседке — вот и все сборы — за квартиру я заплатила заранее. Билет на поезд, тоже взятый заранее, уже покоится в сумочке — мой пропуск домой. Все — скорей, скорей в машину и на вокзал сквозь припоздавшую зиму. Ворчи, шофер, на здоровье по поводу погоды, пугай гудками зарвавшиеся машины, сейтесь, перья, погребая под собой хмурый вечерний город, — мне наплевать — я еду домой!

Мой поезд уже у перрона, кругом обычная суета, огромный вокзальный муравейник людей с чемоданами, баулами, тугими сумками, и над всеми царит хриплый и, как и положено на вокзалах, совершенно неразборчивый женский глас. Люди послушно внимают ему. Божество вокзала, и алтарь его — кассы, и оракулы его — огромные светящиеся табло, и подчиненные духи его — шипящие, ревущие поезда… Фу ты, какая глупость иногда лезет в голову!

В моем купе уже сидит какой-то серьезный старец и читает изрядно потрепанную «Бурю» Эренбурга, рядом с ним молодая женщина сосредоточенно очищает душистый апельсин, и из-под ее пожелтевших от шкурки ногтей то и дело выстреливают крохотные фонтанчики. Я раскладываю вещи и сажусь у окна, положив локти на стол. Сижу и смотрю на маленькое детское кольцо на своем правом мизинце. Кольцо посеребренное, с забавной божьей коровкой — совсем не подходящее для двадцатипятилетней дамы. Когда-то я носила его на среднем пальце, теперь же оно налезает мне только на мизинец. Кольцо это подарил мне на восьмилетие двоюродный брат Венька, за два месяца до своей гибели, и с тех пор я с кольцом не расстаюсь. На время «заданий» оно висит на цепочке, надежно спрятанной под одеждой.

Я сижу долго — до тех пор, пока поезд не трогается, пока не уплывает вокзал, пока под успокаивающий перестук колес не растворяется в густеющей снежной темноте большой старый город, и не остаются только бесконечный простор да темные мрачные силуэты голых деревьев, протянувших ветви навстречу снежинкам. Деревья словно гонятся за поездом, пытаясь поймать его и оставить навсегда в заснеженной пустоши, но поезд проворней, он летит вперед, и мне уже спокойно. Я беру свою сумочку и выхожу из купе.

В коридоре довольно людно — ходят, смотрят в окна, смеются, многие купе открыты. Я быстро прохожу через вагон, потом через следующие два и на площадке за туалетом останавливаюсь. Здесь спиной ко мне стоит человек в джинсах и дубленке и рассеянно смотрит в окно. Оно приоткрыто, и в щель радостно залетают снежинки и оседают на волосах стоящего, а он едва слышно мурлычет себе под нос песенку Джо Дассена: «О-о-о, Шан Зелизе, о-о-о, Шан Зелизе… парам-парам, парам-парам…»

— Это не вас я видела с блондинкой в среду? — спрашиваю я, подходя к нему вплотную и приподнимаясь на цыпочки.

— То была брюнетка, — произносит человек загробным голосом, оборвав песенку, и, не оборачиваясь, протягивает мне руку. — Смит, агент.

— Тоже агент, — отвечаю я и руку пожимаю. Тотчас же человек поворачивается и хватает меня в охапку и совсем близко от себя я вижу его смеющиеся карие глаза. Совсем недавно мы вели себя совсем по другому, когда я в очках смотрела на него из-за монитора, а он весело болтал с сотрудницами «Саргана», когда я была Настей, а он — незнакомым телефонистом. Но сейчас я — Вита, а он — Женька, друг и партнер, на которого я все-гда и во всем могу положиться.

— У тебя жуткий вид! — радостно говорит он и перехватывает меня повыше. — Ну, как все прошло?

— Как обычно, вроде бы нормально.

— Тогда, дитя, быстро поцелуй дядю, — предлагает Женька, и минут десять мы ни о чем не разговариваем. Потом, вспомнив что-то, он отпускает меня и начинает смеяться.

— Да, выглядела ты, конечно… господи! Я в первый раз как увидел эти очки, вылезшие из-за монитора, чуть богу душу не отдал! Хоть и знал, что и как будет, а все равно непривычно, зная, какая ты на самом деле. В прошлый-то раз, в «Парфеноне» ты была такая симпатяшка, ну просто… А как коллеги-то на тебя реагировали — как и рассчитывала? Не перегнула ли ты палку? Ну-ка, доложись.

— Докладываться я буду ЭнВэ, когда приеду, — отвечаю я надменно и достаю сигарету. — Впрочем тебя, мальчик, как начинающего, могу проконсультировать — исключительно из дружеских побуждений. Данный случай — минимум макияжа, минимум пафоса, — я закуриваю, — но в меру. Ну, в этот раз образ был более ярким в смысле тусклости, потому что коллектив бабский, а так же с учетом основного возраста. А вообще важно не переборщить, важно не насторожить и важно не оставить о себе воспоминаний. Была — и нет. А может и не была. Красавицу, Жека, запомнят все, уродину или полное чмо, забитое, зашуганное, в старушечьей кофте не то, что хорошо запомнят, но могут и просто на работу не взять. А обычная линялая кошка с небольшой авоськой комплексов — это ничего. И кто о ней вспомнит вскорости? Никто.

— Умница, — говорит Женька, и совершенно не понятно, кого именно он хвалит. — Старый дядя Женя правильно тебя воспитал.

— Ты тут совершенно не при чем, просто во мне хорошо развита способность к адаптации и я умею не оставлять после себя никаких воспоминаний. Я не могу сказать, что я очень умна или очень хитра, я просто хорошо умею притворяться, умею жить придуманной жизнью, становиться придуманным человеком — вот и все. Любовь к притворству заложена во мне с детства. Именно поэтому ты в свое время и заманил меня в свою нору, старый лис!

Женька снова улыбается — на этот раз не без самодовольства. Он старше меня на четыре года и взрослее лет на пятнадцать. Внешность его, не вдаваясь в подробности, можно описать двумя словами — симпатичный хам. Он среднего роста, его густые темные волосы коротко острижены, он носит короткую челку «перьями», что отнимает немало серьезности у его и без того несолидной физиономии, а в левом ухе — серебряное колечко. Он — отнюдь не стереотипный персонаж с каменным подбородком, который чуть что начинает сдвигать брови и играть желваками на мужественном лице. В той ситуации, где персонаж играл бы желваками, Женька может лишь безмятежно фыркнуть и отшутиться, а потом сделать какую-нибудь разумную гадость. И лицо у него не такое уж мужественное — в его внешности больше сахара, чем соли, и кажется он просто лишь этаким симпатичным нахальным кретином. Но это если не приглядываться к его глазам. У Женьки глаза черта — хитрющие и умные.

Именно он когда-то вместе со своим старым армейским приятелем Максимом и основал «Пандору». «Как ты помнишь, по древнегреческой мифологии Пандора была некой дамой, посланной Зевсом в наказание людям, — пояснял он мне как-то невесело, — создание с лживой и хитрой душой, несущее соблазны, несчастья и гибель. И ты, конечно, помнишь небезызвестный сосуд, который она открыла, и что из этого вышло. По сути, мы делаем то же самое — хитрим, лжем и открываем сосуды с информацией, в каком-то смысле несущей гибель. Такая вот метафора».

Самостоятельно «Пандора» смогла просуществовать лишь год, а потом Женьку и его коллег прижали, и им пришлось уйти под большого папу. Под кого именно — не знаю — никто из них не любит это обсуждать. Максим, не пожелавший терять независимость, плюнул и ушел, закончил свой мединститут и подался в частную клинику. Женька же стиснул зубы и остался. Но теперь он уже был подчиненным, теперь появился ЭнВэ, поставлявший задания и отсчитывавший проценты, и «Пандора» стала лишь одной из нескольких контор подобного рода, разбросанных по всему бывшему СССР. Вот в то время я и попала в нее.

Мне было двадцать два, и я как раз собиралась официально покинуть крупный магазин видеотехники и бытовых товаров «Кристалл» в Энгельсе. В последнее время на «Кристалл» обрушились несчастья. Вначале в одном из отделов ни с того ни с сего вспыхнул пожар. В принципе, никакого ущерба он не принес, но переполох был большой. Потом почти следом за этим неожиданно прохудилась труба в служебном туалете. Пока все мы спешно спасали вещи и в магазине царил ремонтный кавардак, у хозяина магазина случился семейный скандал — жена вычислила одну из его молоденьких любовниц и, будучи женщиной импульсивной, несдержанной и, к тому же, до крайности ревнивой, прикатила прямо в «Кристалл» и прямо там же устроила мужу великолепнейшую сцену. Пока хозяин выпроваживал ее и пытался усадить в машину, из его кабинета пропала тысяча долларов — часть денег, которые должны были срочно пойти кому-то в уплату за что-то. Потом вдруг нагрянула налоговая проверка, долго что-то искала и, ничего не найдя, удалилась, успев изрядно всем потрепать нервы. Все это произошло почти одновременно, хозяин разрывался на части, рвал и метал и тряс сотрудников, но не то чтобы неактивно, а словно бы для проформы. Никакой милиции в «Кристалле» не появилось ни разу, но стали часто присутствовать серьезные мальчики с маленькими острыми глазами, от взгляда которых было очень неуютно. На меня внимания обращали не больше, чем на остальных, иногда даже и меньше — маленькая, в усмерть перепуганная, глуповатая девочка была малоинтересна.

Уходить я собиралась не сразу — нужно было немного выждать. И когда я уже почти чувствовала себя в безопасности, как-то вечером на улице меня остановил молодой охранник Женька, пришедший в «Кристалл» почти одновременно со мной и до сих пор почти со мной не общавшийся. Он отвел меня в сторону и ударил сразу же:

— С женой получилось веселее всего, но брать деньги у таких людей глупо, дитя мое. Хорошо хоть хватило ума брать не все, но все равно глупо. Глупо и опасно. Красть нужно не деньги — красть нужно другое — то, что менее заметно, но более ценно.

Я заявила, что совершенно не понимаю, о чем он говорит и чего от меня хочет.

— Я хочу, чтобы ты работала у меня, — сообщил мне Женька так просто, словно предлагал сигарету. — Дилетант ты, конечно, страшный, но задатки у тебя есть — немного развить, и получится то, что нужно. Мне надоели кретины, которых подсовывает мне ЭнВэ, а ты вполне подходишь. Ну, что скажешь? Думай быстрей, времени у тебя мало. Мне нужен быстрый и четкий ответ.

Я снова сказала, что совершенно его не понимаю, чтобы он отстал от меня, а то я позову на помощь. В свете фонаря он должен быть прекрасно видеть, как искренне расстроенно и возмущенно дрожат мои губы.

— Ладно, хватит ваньку валять — не понимаю, не знаю! — сказал «охранник», начиная раздражаться. — Ты поедешь со мной — хочешь ты того или нет, Викторита Кудрявцева, семьдесят шестого года рождения, пятый роддом города Волжанска, филолог экстерн, курс журналистики, полкурса психологии, волосы изначально каштанового цвета, на правой щиколотке длинный шрам… так, что у нас еще… секретарша ЧП «Орион» в Красно-слободске… стоп! Куда?! Я еще не закончил! — он проворно поймал меня за руку, когда у меня неожиданно сдали нервы и я попыталась улизнуть. — Взрослый человек и ни грамма вежливости! Никогда не одобрял ухода по-английски. Далее: уборщица в саратовском диско-баре «Ива». Один из администраторов симпатичного псевдокитайского ресторана «Золотая долина» в Камышине — а вот там ты сработала грязно, очень грязно и кое-кто жаждет с тобой по этому поводу встретиться. Но это легко уладить. Ну, как? Хочешь сигаретку?

— Даром топчешься, — ответила я, но сигаретку взяла и прикурила. — Ты меня явно с кем-то перепутал. Я в жизни не была в Камышине, не знаю никакого «Ориона» и уж подавно…

— Знаешь, подруга, а ты начинаешь меня утомлять, — сообщил мой собеседник с явным сожалением, а потом придвинулся вплотную, и на меня пахнуло слабым ароматом клубники. — Или ты соглашаешься, или я примитивно сливаю тебя всем этим злым дядькам. А они тебя найдут везде. Ты, конечно, догадываешься, что могут сделать злые дядьки с такой маленькой зарвавшейся девочкой? Далеко ходить не будем — начнем прямо с «Кристалла» и прямо же сейчас я назову тебе не меньше пятнадцати причин, по которым мне там мгновенно поверят. Мою работу ты все равно уже завалила, так что…

Когда он дошел до третьей причины, я сказала, что согласна и швырнула в него его же сигаретой.

— Вот и умница, — добродушно отозвался Женька, небрежно увернувшись. — Сейчас ты пойдешь со мной. О «Кристалле» не беспокойся — на-сколько могу судить, вычислил тебя только я, но я-то на таких, как ты, натаскан, так что не бери к сердцу. Повторяю, сейчас ты пойдешь со мной. Ну, а деньги, конечно, придется вернуть. Ничего, не расстраивайся, Витек, — он усмехнулся. — Кто тащит деньги — похищает тлен, иное — незапятнанное имя — как шутил шекспировский Яго. Отныне ты будешь заниматься более нужным делом. Пойдем, дитя. И добро пожаловать!

Так я попала в «Пандору» — более того, снова оказалась в Волжанске, из которого сбежала когда-то. Вначале я собиралась было снова сбежать, но потом присмотрелась, оценила и прижилась. Мне даже начало нравиться в ней, хотя неприятные и постыдные воспоминания о вербовке присохли к памяти навсегда, и первое время я ссорилась с Женькой постоянно. Мне, человеку мирному и даже где-то пацифисту, хотелось его убить. Я думала, что буду ненавидеть его до конца своих дней. А спустя три месяца я переехала к нему на постоянное жительство. Вот так.

Нас, пандорийцев, сложно назвать серьезными шпионами — мы, скорее, мелкие пакостники. Как муравьи-разбойники проникают в чужой тщательно выстроенный муравейник, так мы в качестве хороших и безобидных работников проникаем в чужие фирмы, магазины, рестораны и телецентры и скрупулезно собираем информацию — от бухгалтерии до тщательнейшего психологического портрета коллектива — в зависимости от пожеланий клиента. А их цели в основном незатейливы — либо перекупить, либо сильно подточить, либо просто уничтожить, но мирно, бескровно, без криминала. Люди к нам обращаются самые разные — пару раз были даже жаждавшие справедливости обкраденные изобретатели, не прислушавшиеся к правилу: «Не изобретайте да не запатентованы будете!» Нас швыряет по всей стране и в Волжанске мы живем от силы полтора-два месяца в году, наша жизнь сумбурна и опасна, мы несемся по ней, словно по бурной реке между камнями и никогда не знаем, что будет с нами завтра, мы прячемся в искусственных личностях, мы лжем и хитрим, мы воры и сволочи, но уже за несколько лет одной жизни мы видели и прочувствовали столько, что хватит на много десятков жизней. Не могу сказать, что мне очень нравится то, что я делаю, но мне доставляет удовольствие то, как я это делаю.

— Ты все свои штучки успел вытащить из телефонов? — тихо спрашиваю я, оглядываясь, и Женька презрительно фыркает.

— Нет, оставил пару на память! Господи, — он смеется, — помнишь, как я сунулся в телефон одной безобидной фирмочки, чтобы поставить свою цацку, а там уже стоит одна — государственная. Ох, и мотали же мы тогда из этой фирмочки!

Он вытаскивает из кармана пластинку клубничной жвачки, сует ее в рот и, жуя, говорит:

— Все, сегодня больше ни слова о работе. Обсуждать, что и как, будем уже в родных стенах. Отчитаемся перед старым сморчком ЭнВэ и займемся друг другом и нашим отпуском. И пусть только этот трухлявый гриб попробует тут же заслать нас на дело!.. Я лично утоплю его в раковине. Слушай, — он неодобрительно косится на мою сигарету, — когда ты бросишь свою отвратительную привычку?

— Моя привычка не менее отвратительна, чем твоя. Пережевывая жвачку, ты мало того, что портишь зубы, но и заставляешь свой желудок постоянно вырабатывать желудочный сок, в который нечего бросить. А это — прямая дорога к гастритам и язве. Вот так-то, Зеня!

— Будь добра, не дыми на меня — ты мешаешь мне постоянно вырабатывать желудочный сок, — Женька слегка по-детски насупливается — он терпеть не мог, когда я шутки ради начинала коверкать его имя, называть Жекой, Женюрой или еще хуже — Джонни. — Лучше пошли укусим чего-нибудь — я голоден, как сто собак! Хочу штук десять хороших отбивных, много-много вареной картошки и пива!

Я выбрасываю сигарету в окно, приподнимаюсь на цыпочки и стряхиваю снежинки с его волос. Он послушно наклоняет голову.

— Как ты думаешь — у них есть охотничьи колбаски?

— Витка, ты уже всех достала своими охотничьими колбасками! Тебя скоро можно будет вычислять по охотничьим колбаскам, как белку по ореховой скорлупе. Пошли, дитя, насладимся взаимным обществом за хорошим ужином, пока не появился этот экзистенциалист Артефакт, не накачался коньяком и не погрузил нас в пучины мировой скорби.

Охотничьих колбасок в меню вагона-ресторана нет, и я ем сосиски с майонезом, запивая их персиковым соком. Но мне все равно — в хорошей компании и сосиски едятся весело. Я давно не видела Женьку вот так, свободно, без притворства. Мы сидим одни — сидим долго и успеваем всласть наговориться, прежде чем к нам подходит, наконец, Артефакт. Артефакту двадцать четыре года, он высок, невероятно худ и обладает большим увесистым носом, похожим на клюв тупика. Артефакт — гений техники и в трезвом виде удивительно самодостаточный человек, этакая вещь в себе, не нуждающаяся ни в общении, ни в друзьях, ни в женщинах, ни в развлечениях. Ему вполне хватает самого себя. Но когда он хорошо выпьет, то срочно начинает нуждаться в собеседниках, которым втолковывает свои соображения о тщетности всего сущего. А после каждого дела он пьет очень хорошо. Сейчас тонкие губы Артефакта раздвинуты в вялой улыбке, такой неопределенной и странной, словно он позабыл ее там несколько недель назад.

— У-у, — говорю я, — прибыла тяжелая артиллерия. Садись-ка рядом со мной, Женька — встретим достойно этого монстра, когда он опять начнет просеивать наше человеческое существование через сито тоски и безысходности. И ешь быстрей, пока он чего-нибудь не заказал. Он извращенец. Я сама видела, как он бросал сыр в красный борщ и мазал кусок яблока минтаевой икрой.

Артефакт присаживается за наш стол с неизменной бутылкой «Московского», приглаживает длинные маслянистые волосы, молча наливает коньяк в три рюмки, молча берет свою, то же самое делаем и мы. Рюмки соприкасаются в полном молчании — соприкасаются тихо, шепотом. Таков обычай — не спугнуть удачу, которая, вроде бы, и на этот раз шла рядом с нами от начала и до конца. Удача — девочка трепетная, нервная. И бурно радоваться не стоит — услышат боги, а боги бывают завистливы — уведут девочку, запретят приходить. А так — вроде бы порадовались и в то же время никто не услышал. Это просто обычай. Не знаю точно, как другие, а я не суеверна, хоть над моей кроватью и висит деревянная голова гвинейского демона против плохих снов. Не то чтобы я верю в это, просто мне нравится сам этот факт и нравится упрямый демон, который загадочно и жутковато разевает толстогубый рот в беззвучном вопле, пытаясь распугать мои плохие сны. А плохих снов после ужаса далекого детства мне хватает до сих пор.

Вначале разговор наш вполне обычен и спокоен. Женька продолжает веселиться, вспоминая почти законченное дело, я рассказываю несколько историй, которых пришлось наблюдать по ходу работы, Артефакт молчит, что лучше всего. Но с течением времени количество выпитого им коньяка неумолимо возрастает, в его мозгах начинается паводок, лед самодостаточности взламывается, и он начинает толковать нам о том, как все плохо в этом мире и как гнусно устроено наше общество.

— Тебе, Петро, жениться надо, — замечает Женька в перерыве между рюмками. — Детей завести.

— Я не убийца своим детям! — ворчит Артефакт, слегка покачивает головой и аккуратно заглаживает волосы за уши, словно первоклассница перед зеркалом.

— В каком смысле? — спрашиваю я, рассеянно оглядывая вагон-ресторан. Он уже начал пустеть. За одним из столиков сидит в одиночестве довольно крупный мужчина заграничного вида и то и дело поглядывает на нас с любопытством. Перед ним стоит почти пустая бутылка сухого вина.

— А в таком. Ну будут у меня дети и что? Будут так же бухать и воровать, как и я.

— Зависит от того, как ты их воспитаешь, — осторожно говорит Женька. Ему явно не хочется продолжать этот разговор.

— Совершенно не зависит, потому что жизнь нам диктуют не родители и не мы сами, а гнилое общество, в котором мы живем. А что можно ждать от такого общества?! Кому можно выжить в стране, где в цене лишь ворюги и торгаши, где честность равносильна глупости, а интеллектуальный труд ценится ниже дворницкого?! Ведь если так подумать — разве мы воры по призванию?! Нет, по обстоятельствам, по воле общества нашего, мать его за ноги! Да дай ты мне работу по специальности с нормальной оплатой — разве ж я бы…

— Тише, товарищи, кругом немцы, — бормочу я недовольно — Артефакт уже расходится, и в пустеющем вагоне-ресторане его голос слышится достаточно отчетливо. Техник затихает, поднимает рюмку с коньяком и начинает разглядывать меня сквозь коричневатую жидкость. Наверное, то, что он видит, ему не нравится, потому что Артефакт кривится и произносит устало:

— А вообще ни в чем нет смысла. Во мне нет. В вас нет. Ничего переделать невозможно, все останется по-прежнему, всем друг на друга наплевать, воровство — образ жизни и вообще — все мы только чей-то дурной сон, чья-то наркотическая иллюзия. Поскорей бы он уже пришел в себя, чтобы все это закончилось, — он небрежно швыряет коньяк в рот и с шумом выпускает воздух сквозь сжатые зубы. — Вообще, всем нам нужно умереть, чтобы понять, как нужно жить. Так и не иначе. Все бесполезно.

— И делать что-то нет смысла — да? — интересуюсь я без особого энтузиазма. Разговор этот заводится уже не в первый раз, и почти все, что скажет Артефакт, я знаю наизусть. — Лучше горсть с покоем, нежели пригоршни с трудом и томлением духа. И возненавидел я жизнь, потому что противны стали мне дела, которые делаются под солнцем, ибо все — суета и томление духа — кажется, так выражался небезызвестный Екклесиаст? Тебя послушать, так каждый человек должен прожить всю жизнь на отдельной планете без общества и соблазнов, ничего не делая, потому что в этом все равно нет смысла. А вообще, смею тебя заверить — даже живи ты в идеальном обществе с правильными законами и честно — ты все равно будешь недоволен. Такова суть твоей натуры — стремление к неустроенности. Если вокруг будет идеальный порядок — ты найдешь неустроенность в порядке.

— Жек, че это она имеет в виду? — спрашивает Артефакт и разливает по рюмкам остатки коньяка. Женька глубокомысленно пожимает плечами.

— Думаю, она хочет сказать, что ты ее достал. А вообще, Петька, ты со своими рассуждениями чертовски похож на кошку, которая крутится на месте, пытаясь поймать собственный хвост. Смыслы, цели, задачи… Любой человек прежде всего живет для того и так, чтобы быть счастливым — вот единственная цель, смысл и задача — живет он в Париже, в Аддис-Абебе или где-нибудь в Голышманово. Просто каждый идет к этой цели по своей дороге. А что касается всех тех страхов, о которых ты плачешься, так есть несколько вещей и пострашнее, — он выпивает свою порцию, причмокивает губами и крутит головой. — Нет, все-таки это ужасно — коньяк после пива…

— Что может быть страшнее? — интересуется задетый за живое мегапессимист.

— Страшнее? Например, когда ты увидишь, что твой ребенок умирает.

— Так я ведь…

— Когда тебя продаст лучший друг, — Женька наклоняется ближе к нему.

— Так у меня ведь…

— Когда поймешь, что все, что казалось тебе истинно правильным — твои мысли, твои поступки — все это бредово, напрасно, бессмысленно и бесчеловечно — и поймешь это за секунду до смерти. Ну, и еще много чего.

Минуту Артефакт внимательно изучает сначала Женьку, потом меня, а затем делает вывод.

— Короче, вы меня совершенно не понимаете.

— А как же, — тут же отвечает Женька. — Если б все друг друга понимали, представляешь, какая была бы тишина на земле. Коли ты собираешься брать еще бутылку этой отравы, закажи заодно и кофе для меня, а для нее еще сока — ребенку не хватает витаминов. И сам бы употребил заодно. Избыток философии случается обычно от недостатка витаминов.

Я думаю, что неплохо бы было уже пойти спать, хотя особой усталости не чувствую. Но спустя несколько минут заграничный человек за соседним столом неожиданно начинает проситься к нам, выговаривая русские слова с сильным мяукающим акцентом. Это крупный мужчина лет сорока, большеротый, с жестким квадратным надменным подбородком, и он уже неплохо выпил. Мы принимаем его из чистого любопытства — никогда не знаешь, для чего пригодится то или иное знакомство, хотя, с другой стороны, иногда оно может и напортить. Но, судя по поблескивающим глазам Женьки и по состоянию человека, скоро гость выпьет столько, что завтра вряд ли сможет нас вспомнить.

Заграничный гость оказывается неким Дэниелом Гудхедом откуда-то из штата Нью-Йорк, направляющимся, как становится известно чуть позже, в Волжанск утрясать какие-то вопросы с поставкой рыбы и рыбных продуктов для одной фирмы. Артефакта заграничный Дэниел мало волнует, но на нас Женькой американец неожиданно действует как воробей с подбитым крылом на голодных кошек. Не то чтобы мы были националистами, а я даже лично знала несколько вполне нормальных штатовских людей. Но в лице Гудхеда перед нами та самая Америка, которая, что называется, сидит на планете ноги на стол, полагающая себя неким высшим божеством, обязанным управлять и поучать других, а в случае чего и наказывать — без нее и дождь не смеет пойти. Его речь, несмотря на слегка заплетающийся язык, надменно-снисходительна, русским языком он владеет неплохо, но небрежно, словно одолженной у невзыскательного соседа лопатой. Вначале мы ведем с ним вполне мирную беседу, и Гудхед ухмыляется и пьет вино — сперва немного застенчиво, но потом, умело подтолкнутый Женькой, начинает хлестать его как воду. Женька делает то же самое, но Женька — это отнюдь не Дэниел Гудхед. Вскоре они начинают препираться на разные темы, причем американец отчего-то усиленно наседает на итальянцев, жалуется, что проклятые макаронники заполонили все побережье и лезут в правительство — мало того, что всюду черномазые, так теперь еще и эти со своими дурацкими традициями, и честным, чистокровным американским людям скоро вообще места в Штатах не останется… скоро, мол, уже и Америку переименуют в какую-нибудь Сицилику или того хуже и в таком же духе. Он, Гудхед, конечно не расист, но каждый должен знать свое место.

— А нынешнее название страны вас устраивает? — вкрадчиво спрашиваю я, и Женька ухмыляется в свою рюмку, поняв, куда я клоню. Гудхед смотрит на меня непонимающе — что за вопрос — конечно же. Тогда Женька и говорит этак небрежно, словно, по выражению О.Генри, ковбой, заарканивающий однолетку:

— А Америго Веспуччи был, между прочим, флорентинец.

— А Флоренция ведь, кажется, в Италии? — противно подпеваю я. Гудхед багровеет и начинает что-то сердито бормотать. Тут бы нам откланяться и уйти по скромному, но Женьку уже понесло.

— Традиции, — шипит он, — чужие традиции… вы бы со своими вначале разобрались! Кто вы как нация вообще — сборняк, не более того, а как вы любите другим рассказывать про то, какими они должны быть. Чего там ходить далеко — взять хотя бы ваши фильмы. Вы же, снимая про других, даже не утруждаете себя изучением истории и культуры страны, про которую вы их снимаете! Как режиссер и автор сценария скажут, такова и будет история и культура — лишь бы было красочно, зрелищно да массово. Вот про нас фильмы — что не посмотришь, так постоянно — раз русские, значит все сплошь и рядом КГБшники и либо все в валенках и постоянно идет снег, либо все с балалайками, в бане и нет туалетной бумаги. Вот разве что прогресс большой, да? — если раньше мы были ну полными злобными идиотами, то сейчас мы представляемся этакими симпатичными jelly-fish кретинами, которые даже знают, как пользоваться компьютерами! Почему это у вас взрослый русский мужик, увидев где-то там в степи зимой кусок льда, бросается и начинает его пожирать, утверждая что это лучшее лакомство в мире. И в водку лед у нас не бросают — это ваша идиотская привычка! И неужели во всей Америке невозможно найти для ролей русских людей русскоязычных актеров, если уж вам так нужна в фильме русская речь, — ради бога?! И уж совершенно ни к чему приписывать нам такое же полное отсутствие логики, каким богаты ваши чисто американские герои… Вот уж верно описывал Гарри Гаррисон съемки типично американского фильма: «Вы берете вашего викинга и называете его Бенни или Карло, или другим хорошим скандинавским именем» — и вперед, снимать сагу о викингах! Сэ нон э вэро, э бэн тровато!

На секунду он замолкает, чтобы глотнуть из рюмки, и мы с Артефактом пользуемся этим, чтобы утащить Женьку из вагона-ресторана, оставив совершенно ошарашенного Дэниэла Гудхеда в одиночестве сидеть за столиком.

— Пустите, — сердито говорит Женька через два вагона, — я еще не так уж пьян. Простите, люди, просто не удержался, ну, бывает. В конце концов, что я сказал неправильно?! Да как этот бройлер… нет, ну я-то знал нормальных парней из Штатов, но этот…

— Ну, сказал, ну и что? — меланхолично замечает Артефакт. — Ну, выслушал он. А какой в этом смысл? Он, небось, и половины не понял, да даже если б и понял… Все, пока, пошел я спать!

Он удаляется, оставляя нас наедине. Женька хмуро смотрит в окно, после чего набрасывается и на меня.

— А ты-то, кстати, как себя вела, пока меня рядом не было в твоем «Саргане», а? Смотри у меня!

Он неожиданно хватает меня и ловко проворачивает в узком коридоре несколько па танго, напевая вполголоса:

— И одною пулей он убил обоих и бродил по берегу в тоске!

Женька профессионально отклоняет меня на согнутую руку так, что мои волосы почти касаются пола, но я не боюсь, что он меня уронит. Долгое время он серьезно занимался бальными танцами и иногда вдруг начинает усиленно меня учить, хотя я, надо сказать, в этом отношении ученица довольно бестолковая. Школа бальных танцев, обычная средняя школа да окружающий мир — этим исчерпывается его образование — заканчивать какие-то высшие заведения ему как-то не пришлось. Но Женька прочитал уйму книг, и если я и не всегда смотрю ему в рот, то только потому, что это невежливо.

Какая-то толстая тетка, идя по коридору от туалета с полотенцем, зубной щеткой и тюбиком пасты, обзывает нас «пьяными идиотами».

— Невозможно работать! — говорит Женька и делает вид, что роняет меня, и я взвизгиваю. — Насчет идиотов не знаю, мадам, ибо только идиот будет утверждать, что он не идиот, но насчет «пьяные» вы совершенно правы. Мы пьяны, мадам, пьяны жизнью!

«Мадам» протискивается мимо нас с удивленной руганью, и он качает головой, потом целомудренно чмокает меня в лоб.

— Иди спать, дитя. Нас, эстетов, нигде не понимают. Давай, у тебя еще целые сутки. Если что — ты помнишь, где я. Спокойной… — он смотрит на часы, — спокойного утра.

Женька уходит, а я отправляюсь к себе в купе, на ощупь расстилаю постель, на ощупь переодеваюсь и залезаю на верхнюю полку. Под ритмичное покачивание и перестук колес я засыпаю быстро и сплю спокойно, успевая напоследок подумать о том, о чем рассуждали Женька с Артефактом. Любой человек живет так и для того, чтобы быть счастливым.

Счастье? Это понятно. Счастье — это когда уже не нужно бояться, что тебя могут раскрыть. Вот и сейчас — счастье.

Какое-то, Витек, дурацкое у тебя счастье.


Пролог | Мясник | * * *