home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Часть 3

БУРЯ

Все неожиданное гнет нас сильнее, невиданность прибавляет тяжести бедствиям, всякий смертный, удивляясь, горюет больше.

Сенека

Уговорить мать уехать из города оказалось сложнее, чем думала Наташа. Во-первых, она совершенно не понимала, зачем это нужно, поскольку Наташа не могла предоставить ей убедительных причин, чтобы не взволновать, отделываясь только одной: «Так надо!» Во-вторых, проведя в нем всю свою жизнь, к старости она даже помыслить не могла о том, чтобы покинуть родную квартиру, оборвать разом все корни — длинные, разветвленные, глубоко вросшие в городскую почву. В-третьих, говорила Екатерина Анатольевна, у нее уже не то здоровье, чтобы куда-то там ехать, и вначале разговор постоянно заходил в тупик, Екатерина Анатольевна расстраивалась и пугалась все больше и больше, а Наташа злилась, не в силах объяснить, что просто хочет спрятать ее и тетю Лину.

— Ну это же временно, мама! — убеждала она ее. — Поживете там месяца три, а потом вернетесь! Ну так нужно! Я работать буду в Симферополе, сюда приезжать не смогу, а за вами нужно присматривать. Поживешь на новом месте, город посмотришь.

— Ну куда мне сейчас новое место?! Что мне там одной делать?! — твердила Екатерина Анатольевна. — У меня все друзья здесь, а там что? А квартира как же… вещи, мебель, телевизор? И вся родня здесь, на кладбище… как же я…

— Я же говорю — временно! Никуда твоя квартира не денется и кладбище вместе с родней тоже! Ну, так нужно, мама, постарайся понять.

В конце концов ей все же удалось склонить мать к согласию. Тетю Лину же, сознание которой сейчас витало где-то в годах восьмидесятых, убеждать не пришлось — Наташа просто обыденно сказала ей, что на днях они поедут в гости к некой дальней родне, и тетя Лина обрадовалась, как ребенок, которому поднесли большую шоколадку.

Еще раньше Наташа позвонила Гене Римаренко, о котором говорилось в Славиной записке. Римаренко действительно оказался в курсе. Он сообщил, что подходящая квартира имеется и ему нужно только несколько часов, чтобы все устроить. С ним же Наташа договорилась насчет машины, не решившись заказывать такси ни здесь, ни в Симферополе. Немного подумав, Гена сообщил, что на выходных заедет за ними сам, удивившись Наташиной просьбе подогнать машину к их дому не раньше двух часов ночи, — Наташе хотелось уехать по темноте, когда во дворе не сидят вездесущие и всезапоминающие соседи. Поэтому никто в спящем доме не видел, как в ночь с субботы на воскресенье к одному из подъездов осторожно подкатила старенькая «ауди», две загадочные темные фигуры быстро погрузили в нее несколько сумок и коробок, а потом осторожно усадили на заднее сиденье двоих сонных пожилых женщин, одна из которых прижимала к груди большой шерстяной сверток, из которого доносилось придушенное, возмущенное кошачье мяуканье.

Гена Римаренко устроил семью Чистовых недалеко от центра города в собственном небольшом уютном частном домике, терявшемся среди сотни таких же, вытянувшихся в длинную линию вдоль троллейбусной трассы и непринужденно соседствовавших с современными многоэтажками. В домике было все, что нужно для нормальной жизни, включая телевизор и горячую воду, был маленький садик со скамейкой, в соседних домах жили пожилые и словоохотливые соседи, которым Гена представил приехавших, как своих дальних родственников, с одной стороны через дорогу располагался рынок, с другой — огромный парк, и Екатерина Анатольевна осталась вполне довольна.

— Сколько мы сможем здесь жить? — спросила Наташа у Римаренко, здоровенного грубоватого, но добродушного блондина, имевшего привычку то и дело похрустывать суставами пальцев и громко прищелкивать языком. Днем он отсиживал смену в одной из поликлиник, работая по своей непосредственной хирургической специальности, а через вечер отправлялся в шумный диско-бар «Онтарио» в центре города, где умело наблюдал за порядком. «Днем лечим, вечером калечим!» — усмехаясь, кратко охарактеризовал он свою работу Наташе в первый же день знакомства. Родители Римаренко давно умерли, а сам он уже несколько лет жил у своей подруги в многоэтажке недалеко от автовокзала, пустующий же домик периодически кому-нибудь сдавал. На вопрос Наташи он неопределенно пожал плечами.

— Живите, пока надо. Денег Славка кинул надолго, а если вздумаете уехать, то остаток я, конечно, верну. И, кстати, если тебе деньги понадобятся — говори, я выдам.

О том, где сейчас Слава и что с ним, Римаренко ничего не знал — он только раз заезжал к нему в октябре, чтобы договориться насчет дома, и звонил в начале ноября, чтобы эту договоренность подтвердить. Все, что Наташе удалось выяснить, это то, что Слава продал свою квартиру и вроде как опять занялся каким-то бизнесом, но где и каким — неизвестно. Выйдя в тот вечер из домика на окраине прибрежного поселка, Слава словно растворился среди холодного ноябрьского дождя, и иногда Наташа с ужасом думала, что возможно больше никогда его не увидит. Вечерами, глядя в окно, она то и дело замечала, что бессознательно пишет пальцем на запотевшем стекле «СН» — Слава Новиков — и торопливо стирала большие расползающиеся буквы, чтобы вскоре написать их вновь. Одиночество навалилось на нее с новой силой, но Наташа больше не пыталась никого искать, чтобы заполнить прорехи жизни между ночами, когда приходилось бодрствовать и думать; жажда работы толкалась в мозгу, грызла ее упорно и настойчиво, словно запертая в тесной клетке оголодавшая крыса, но Наташа старательно отворачивалась от попадавшихся ей порой на улице великолепных экземпляров. Она ждала, но ничего не происходило, Слава не появлялся и никто ее не искал. Несколько раз она хотела позвонить с переговорного пункта Косте, Ковальчук, а также кому-нибудь из бывших натур и узнать, не случилось ли чего, но никак не решалась. Наконец, Наташа однажды вечером съездила в «Онтарио», отыскала там Гену и, слегка ежась от почти осязаемого грохота музыки, спросила, как ей достать самый, что ни на есть, простенький сотовый телефон — лишь бы звонил и, если это возможно, не только по Украине. Римаренко удивленно пожал плечами и сказал, что это несложно, можно и подержанный, если ее устроит.

— Только на Украине это дорогое удовольствие, — заметил он. — Если только для дела… а ради понтов — этого я не понимаю.

— Исключительно для дела, — заверила Наташа.

— А роуминг тебе нужен?

— Что? — переспросила она, и Римаренко, засмеявшись, махнул рукой, сказав: «Все ясно!»

Вскоре у Наташи действительно появилась маленькая, слегка поцарапанная черная «моторола», и поначалу ей было даже страшно брать ее в руки — боялась сломать. Для Наташи это была вещь из другого мира, который она раньше видела только по телевизору, мира, в который ей когда-то дал заглянуть Игорь Лактионов, — мира Ковальчуков, Шестаковых и Сметанчиков, мира, который, скорее всего, снисходительно, а то и презрительно хихикнул бы над человеком, не знающим, как подступиться к сотовому телефону. С помощью Гены она научилась им пользоваться — не без труда, поскольку всегда была не в ладах с техникой, если не считать теплых отношений с кассовым аппаратом. Поначалу Наташе очень нравилось, как загорались желто-зеленым светом кнопки при наборе номера и нравилось прослушивать голос оператора, сообщавший, сколько денег на ее счету — это был простодушный, детский интерес туземца, которому поднесли вдруг зажигалку.

Звонить из дома Наташа не стала — захватив телефон и сумку, она отправилась в парк, где устроилась на скамейке неподалеку от дорожки, вдоль которой тянулся бесконечный строй гигантских разлапистых елей — единственных зеленых деревьев в парке — все прочие: и акации, и липы, и клены, а также густые жасминовые чащи давно растеряли свои листья; но темная хвоя огромных деревьев, подпиравших низкое холодное небо, не оживляла безлюдного парка — скорее придавала ему мрачности, а человек с соответствующим настроением и воображением мог усмотреть в зелени многолетних елей нечто зловещее — они выстроились вдоль дороги, словно заколдованные безжалостные часовые, охраняющие покой тех, кто проснется только в будущем году. Впечатление усиливалось полным безветрием и абсолютной тишиной, которую изредка нарушали пронзительные воробьиные голоса, да хриплое воронье карканье. Казалось, что вчерашний злой декабрьский ветер примерз к пушистым ветвям, оставив только холод и промерзшую землю. Наташа закурила и поежилась — не от холода, а от неприятного ощущения, что она осталась одна в целом свете. Но тут она услышала хруст гравия и увидела, как неподалеку по дорожке идут две пожилые женщины, одна из которых вела за руку пухлого сердитого малыша. На Наташу и на ее сигарету они посмотрели неодобрительно. С трудом сдержав улыбку, она подождала, пока женщины отойдут подальше, достала телефон и набрала номер Ковальчук.

Людмила Тимофеевна сняла трубку мгновенно, будто ждала звонка, и услышав ее голос, Наташа удивилась, не узнав знакомого твердого, стального тембра, — теперь это была горячая, расплавленная сталь.

— Где ты?! — спросила Ковальчук, и Наташа услышала, как возле трубки что-то стукнуло. — Мне нужно, чтобы ты немедленно приехала к нам!

— С какой стати? — Наташа повернула голову, провожая взглядом удаляющихся женщин. — Разве у тебя ко мне какие-то важные дела? Мне от тебя ничего не нужно.

— Слушай, ты решила меня наказать, да?!! Не знаю, что там тебе наболтал этот урод, но все это неправда! Он просто меня терпеть не может — мужики всегда ненавидят баб, которые умнее их! Он и тебя ненавидит, инвалид чертов! А я тебе только добра желала, всегда! Сделай, чтобы было как раньше! Я найду деньги, слышишь?! Я найду!

— Какие деньги, зачем? — Наташа выпрямилась, слушая более внимательно. Неожиданно ей отчего-то стало очень жарко, и она потянула замок «молнии», расстегивая куртку.

— Чтобы ты исправила то, что сделала! — возле трубки что-то звякнуло, потом послышался странный всхлипывающий вздох. — Что ты сделала с моим Борей?! Господи, что ты с ним сотворила?!! Хорошо, Валерка не знает… а что будет, когда он узнает?! Он же и меня убьет, и его! И тебя, кстати, тоже!

— Я ничего не понимаю, — сказала Наташа. — Объясни толком, в чем дело? Что-то с Борькой?

— А ты не знаешь! — в голосе Ковальчук на секунду проскользнула знакомая язвительность.

— Нет, не знаю! Объясни или я кладу трубку!

— Подожди! Он… — голос запнулся, послышалось бульканье, потом легкий звон стекла, — он… господи, язык не поворачивается! Он… я видела его… он думал, что… но я-то проследила… лучше бы я… он был… с парнем, понимаешь?!! Мой родной сын был с мужиком как… Господи, если Валерка узнает!..

— Ты хочешь сказать, что Борька стал… — Наташа запнулась. Ее пальцы сжались и сломали недокуренную сигарету.

— Не смей произносить! — взвизгнула Ковальчук. — Зачем ты это сделала?!

— Я ничего не делала! Я не могу такого сделать!

— Мой сын всегда был нормальным парнем! Он всегда девчонками интересовался! Почему это его вдруг потянуло на мужиков?!

— Когда ты об этом узнала?

— Две недели назад. Я тебя искала… Где ты?! В Ялте?! В Евпатории?! Ты вообще в Крыму?!

— Раньше замечала что-нибудь подобное? — спросила Наташа и посмотрела на свою левую руку, лежавшую на колене. Пальцы дрожали.

— Никогда! Никогда! Это все после того, как ты его… все после того началось! И ведь Валерка говорил, что… да я и сама замечала… думала, мерещится! Что случилось с моим сыном?! Почему он стал таким?!

— Слушай, подожди, я тебе сейчас перезвоню, — сказала Наташа и нажала на кнопку, оборвав раздавшийся из трубки вопль. Прижав телефон ко лбу, она задумалась.

Скорее всего, это была просто очередная уловка, направленная на то, чтобы заполучить ее. Значит, Ковальчук все-таки замешана в этом, как она и ожидала. Но неужели она и вправду думает, что после всего, что произошло, Наташа кинется в столь неумело замаскированную ловушку?

А если нет? Ужас в голосе Ковальчук казался неподдельным. Да и ведь сама Наташа не раз замечала, что с Борькой вроде бы что-то не так, что-то…

…какой-то он неправильный, слишком уж манерный…

… Валерка говорит, что он стал какой-то не такой… но я ничего не заметила. Впрочем, Валерке вечно что-нибудь мерещится…

…Тебе не кажется, что с ними что-то не так — ну, вот с Борькой и еще этой девчонкой светленькой?

…вдруг словно увидела внутренний мир человека в разрезе — и основной верхний слой, закрывающий собой все остальное, и глубинные слои, давно ушедшие с поверхности, а может, и никогда не находившиеся на ней. Акула, чей плавник выступает из воды, и донные животные, никогда не видевшие солнца..

Последняя мысль заставила Наташу вздрогнуть. Конечно же, это казалось невероятным, но… почему бы не предположить… Она поймала акулу, и на поверхность вынырнула некая рыба, которая раньше этого делать не осмеливалась… потому что акула владела всем пространством возле поверхности… Нет, не так. Может, она убрала нечто, что было доминирующим и не давало проявиться всем остальным качествам… но ведь Ковальчук сказала, что раньше ничего подобного она за сыном не замечала. Хорошо, а если оно таилось где-то очень глубоко? Хорошо, может оставить рыб и принять за наглядный пример колоду карт? Может, забирая у Борьки азарт, Наташа не только убрала верхнюю, видимую карту, но и перетасовала остальные? Может, так?

А может, она тут вообще совершенно ни при чем! Борька «поголубел» без ее помощи, может, он и раньше был таким, а мать, считающая себя вездесущей, просто узнала об этом слишком поздно? По сути дела, Борька — всего лишь испорченный и избалованный мальчишка, о нем следует забыть и спокойно заниматься своими делами. На следующей неделе ей предстояло приступить к обязанностям официантки в «Онтарио» с милостивой протекции Римаренко, и Наташа вовсе не собиралась упускать эту работу — хоть денег пока у нее было больше чем достаточно, всему когда-нибудь приходит конец.

Наташа хмуро посмотрела на телефон, потом вдруг вскочила, подхватила сумку и пошла вглубь парка. Минут пятнадцать она взволнованно бродила среди голых деревьев, не видя ничего вокруг, потом резко остановилась и обернулась — ей вдруг показалось, что кто-то идет следом, внимательно глядя ей в затылок. Но позади никого не было — только вдалеке бежала какая-то дворняга, опустив нос к земле.

— Когда же вы от меня отстанете, — пробормотала Наташа, неизвестно к кому обращаясь. — Когда же вы все от меня отстанете!

Слова, бесполезные и бессмысленные, пропали в холодном воздухе. Она вздохнула и снова набрала номер Ковальчук.

— Я приеду, — сказала она. — Когда Борька завтра возвращается из института?

— Когда я ему скажу, тогда и вернется!

— Я доберусь до города примерно часов в двенадцать завтрашнего дня. К часу пошлешь его на остановку возле универмага — одного, поняла? Чтобы ни тебя, ни твоего мужа — никого лишнего я там не видела!

— Господи, так ты все-таки не в Крыму?! Так значит, ты сделаешь, что-бы…

— Все! — резко сказала Наташа, и ее палец потянулся к кнопке отключения, но Людмила Тимофеевна успела крикнуть:

— Господи, лучше б он играл!!! Лучше бы…

Наташа спрятала телефон и снова быстро пошла мимо деревьев — наискосок, пренебрегая тропинками и плиточными дорожками. Пусть Ковальчук думает, что Наташа не в Крыму. Она поедет в город утренней электричкой и будет на остановке много раньше Борьки. Разумеется, она не собирается с ним встречаться и не собирается больше ничего рисовать. Она просто посмотрит — убедится, что ее работа здесь не при чем. Если сможет это увидеть. Наташа попыталась вспомнить, что раньше видела в Борьке, но не смогла.

Конечно, она здесь не при чем!

Когда я смотрел на них, у меня мелькнула одна мысль… такая, понимаешь ли, интересная мысль… Во всяком случае, мне кажется, что мы еще знакомы отнюдь не со всеми последствиями твоей работы.

Ты знаешь, Наташка, я ведь никогда не любил готовить — терпеть не мог, а сейчас мне это почему-то доставляет дикое удовольствие…

Память тут же услужливо подкинула миловидную девушку Свету с ее прямо-таки нездоровой болтливостью, а также уже почти позабывшегося одессита Сергея Долгушина, как-то обронившего, что с недавних пор он отчего-то начал жутко бояться моря. А что изменилось в Шестакове? А в Измайлове? Какова теперь верхняя карта в колоде у прочих натур?

Да нет, бред!

Тем не менее, на следующее утро Наташа дремала в электричке, неторопливо, даже как-то нехотя ползущей в сторону города, вернее, пыталась дремать, потому что пол в неотапливаемом вагоне был настолько холодным, что вскоре у нее разболелись ноги. Из-за тесноты примостить их куда-нибудь было нельзя, и Наташа в конце концов стала держать одну ногу на самом краешке каблука, закинув на нее другую. Было не так холодно, но очень неудобно, и ноги быстро затекали, и на конечной станции Наташа, злясь на свою осторожность и экономность, вышла такая замерзшая и усталая, что ей уже ничего не хотелось.

К универмагу она подъехала за двадцать пять минут до назначенного срока и пристроилась в узком проеме между двумя ларьками, следя то за прохожими, то за длинной стрелкой часов, неумолимо подползавшей к двенадцати. В городе было намного теплее, чем в Симферополе, но вскоре Наташа все равно замерзла, хотя под конец надвинула серую шапку почти до самого носа, до носа же вжала голову в высокий воротник старой мешковатой куртки и непрерывно притопывала ногами. Она была довольна своим нарядом — на нее обращали внимания не больше, чем на скамейку или придорожный столб, и вряд ли Борька сможет ее узнать.

В час Борька не появился. Не появился он и спустя пятнадцать минут, и Наташа начала недоумевать. Вряд ли Людмила Тимофеевна, так горячо просившая о помощи (или так тщательно настраивая новую ловушку), не смогла бы не только отправить сына на встречу, но и проследить, чтобы он пришел вовремя. Люди на остановке менялись постоянно, никто из них не задерживался дольше пятисеми минут, и Наташа не заметила, чтобы кто-нибудь за ней наблюдал. Отсюда до дома Ковальчуков неторопливым шагом можно было дойти минут за восемь — Борька или ктолибо уже давно должны были быть здесь. Может, глава семьи обо все узнал, и теперь в квартире происходит великолепнейший скандал? Представив себе разъяренного Ковальчука, Наташа поежилась. Спрятавшись за ларек, она достала телефон и позвонила Людмиле Тимофеевне. Занято. Через пять минут она повторила попытку, но результат был такой же.

В двадцать пять минут второго Наташа вышла из своего убежища и вскочила в подъехавший троллейбус. Примерно через полтора часа отправлялся симферопольский автобус, на котором Наташа рассчитывала уехать. Она еще может успеть. Но когда на следующей остановке с лязгом отворились двери, ноги сами вынесли ее на улицу. Оглядевшись, она осторожно направилась к нужному дому, выглядывавшему из-за голых тополей, но, не дойдя до него, резко остановилась, словно налетела на невидимую стену.

В знакомом дворе толпились люди, возбужденно переговариваясь, то и дело тыча пальцами куда-то вверх, в сторону дома, ахали, качали головами, и вначале ей показалось, что во дворе происходит то ли какой-то митинг, то ли собрание жильцов… но потом Наташа увидела на приподъездной дороге две машины «Скорой помощи», милицейский «уазик», несколько легковушек, услышала неразборчивое механическое бормотание раций и медленно пошла вперед. Она протолкнулась между людьми, уловив бессвязные обрывки разговоров, из которых поняла только одно — произошло что-то ужасное — вроде как кто-то кого-то зарезал. Добравшись до первых рядов, она увидела, что рядом с нужным ей подъездом, на клочке земли под окнами с жалкими остатками растительности, обступив какой-то странный длинный предмет, стоят двое милиционеров и несколько мужчин, одетых в штатское. Один из них, комкая в пальцах сигарету, сердито говорил другим:

— … как хренотень какая-нибудь, так на моем участке… что ж мне так не прет?!..

Что ему ответили, Наташа не услышала, потому что в этот момент из подъезда вышли двое в белом, осторожно ведя, почти неся женщину средних лет с мертвенно-бледным лицом. Ее шея была забинтована, и из-под небрежно наброшенного пальто в вырезе полураспахнутого халата виднелись бинты на плече, сквозь которые отчетливо проступило густо-красное пятно.

— О, вон Лариску из тридцать восьмой повели, — возбужденно, почти радостно сказали позади Наташи. — Вот и она тоже сунулась…

В этот момент один из стоявших возле подъезда поднял руку, показывая на что-то остальным, и дальше Наташа уже не слушала. Проследив за направлением, она увидела, что показывает он на одну из балконных лоджий на седьмом этаже. Прямо посередине остекления зияла огромная дыра, словно оттуда вылетело что-то, пробив стекло и сорвав раму, куски которой косо торчали снизу и сверху. У Наташи вырвался хриплый вздох, и она бессознательно сделала шаг вперед, не отрывая глаз от провала в лоджии. Она знала эту лоджию. Это была лоджия Ковальчуков.

Кто-то потянул ее сзади за рукав, и обернувшись, Наташа увидела старушечье лицо с хитрыми блестящими глазками и приоткрытым от возбуждения ртом.

— В подъезд еще не пускают, — сказало лицо. — Стой здесь, а то они опять орать начнут! Надо ждать, пока всех не увезут. Тонь, — старуха отвернулась, — а когда нас-то будут спрашивать? Уж я подрасскажу им про эту стерву!

— А тебе больше всех надо! — откликнулась какая-то женщина. — Господи, жутьто какая! Я всегда говорила — не доводят деньги до добра, ох, не доводят!

— А что случилось? — глухо спросила Наташа, чувствуя, что ей не хватает воздуха. Она прижала ладонь к груди, и даже сквозь куртку и свитер ощутила, как бешено колотится сердце. — Что…

— Ой, выносят! — воскликнули сзади. — Ой, я не могу на это смотреть!

Наташа обернулась и увидела, что из подъезда вышли еще двое санитаров, неся длинный, объемный простынный сверток. Сбоку и внизу, где простыня округло натянулась под тяжестью содержимого, на бледно-розовой материи расцветали темные страшные пятна. В толпе послышались всхлипывания, кто-то охнул. Старуха рядом с Наташей проворно перекрестилась. На мгновение из первого ряда зрителей вынырнул мальчишка, глядя на идущих с жадным любопытством, но его тут же втянуло обратно и послышалась звонкая оплеуха.

— Кого это?! — заволновались в толпе. — Николаича?! Нет, наверное Людку! Больно здоровый! Вишь, как ребята-то надрываются!

Тем временем санитары погрузили свою ношу в одну из машин, и в тот же момент из-за стоявших возле подъезда вдруг выглянул маленький толстый человечек с круглым детским лицом и махнул им рукой.

— Э! Можете и этого забирать!

И только сейчас Наташа поняла, что странный предмет, лежащий в палисаднике, — это человек. Стоявшие вокруг него слегка расступились, и она увидела ноги в спортивных штанах, согнутые, как у бегущего, откинутую, неестественно вывернутую руку, голову… Человек лежал на боку, прижавшись щекой к земле, и, несмотря на расстояние, часть его лица с приоткрытым ртом и сплющенным носом была видна достаточно отчетливо. Не узнать его, даже окровавленное и изуродованное, было невозможно — слишком долго она в свое время смотрела на это лицо… и на то, что скрывалось за ним. Наташа схватилась за горло, в котором вдруг рванулась острая боль удушья, в ушах у нее зазвенело, звон перешел в рев, и огромный дом качнулся, опрокидываясь на нее…

Она пришла в себя на скамейке от резкого запаха нашатыря. Закашлявшись, Наташа протерла глаза и увидела уже знакомую старуху и еще одну пожилую женщину, которая водила смоченной в нашатыре ваткой возле Наташиного носа.

— Что ж ты, ласточка, на такое-то глядишь, если нервами слабенькая? — укоризненно произнесла женщина и выбросила ватный комок. — Это ж тебе не кино! Вот, сумочку я твою прибрала — на.

— Что случилось?! — спросила Наташа и попыталась приподняться, но страшная слабость повалила ее обратно на скамейку. — Бога ради, скажите — что здесь случилось?! Ведь это Борька?! В огороде… вы знаете, кто там лежит… это ведь… Ковальчук?!..

— Вы их родственница? — хмуро осведомилась женщина.

— Знакомая… я…

— Тогда вам, наверное, надо поговорить с кем-то из…

— Ой, а ты думаешь, они ей что-то скажут?! Им бы только развязаться побыстрей! — вмешалась старуха, всплескивая руками. — Вот меня не спрашивают, а я-то все почти видела… с самого начала… и вот Антонина все видела… да? вот Людкато еще почтовый ящик открывала, а тут и Борька подошел… и я как раз захожу с магазина, смотрю, она еще в таком пальто коричневом — ну, думаю…

— И не в коричневом, а в кремовом пальто она была! — перебила ее Антонина, прижав ладонь к щеке, словно у нее разболелся зуб.

— … как раз письмо из ящика достает — я и говорю: мол, издалека, письмецо-то, Людмила Тимофевна?.. а она мне, стерва: пошла, говорит, отсюда, старая…

— А Борька ей через плечо глянул и забрать хотел, потому что ему письмо это было, я так поняла, а она говорит: сейчас я разберусь, кому, а ты быстро домой — тебе уходить скоро! — снова перебила ее Антонина. — И еще она что-то сказала о ножах… что-то она хотела приготовить… вроде мясо… а все ножи в доме тупые… вроде, попросила Борьку нож наточить…

В конце концов, из сбивчивого рассказа обеих женщин, постоянно препиравшихся из-за деталей, Наташа смогла составить себе смутное представление о происшедшем. Людмила Тимофеевна и Борька вместе поднялись домой, причем женщина вела себя совершенно так же, как и всегда. Через пятнадцать минут из-за двери их квартиры донеслись дикие крики, грохот и звон бьющейся посуды. На шум, слышный даже во дворе, из квартиры на том же этаже выбежали соседи — муж и жена, позже подоспели другие. Первая железная дверь Ковальчуков оказалась незапертой, мужчина не без труда высадил вторую дверь и ворвался в квартиру, его жена и еще несколько человек последовали за ним. В одной из комнат они увидели окровавленных Ковальчуков, которые сцепились друг с другом. Людмила Тимофеевна с совершенно безумным лицом, размахивала длинным кухонным ножом и рычала по-звериному, пытаясь воткнуть нож себе в живот, а Борька пытался ей помешать. Почти тут же она вырвалась и кинулась на лоджию, пронзительно визжа. Сын побежал за ней. Что произошло там, никто не видел — только услышали грохот разбившегося стекла, страшный крик и глухой удар далеко внизу. Те же, кто был во дворе, увидели, как из лоджии с воплем вылетел человек и упал в палисадник, где и остался лежать неподвижно. Судя по всему, когда Борька снова попытался вырвать нож у обезумевшей матери, она каким-то образом выбросила сына за балкон. После этого Ковальчук вернулась в комнату, где в дверном проеме сгрудились соседи. Увидев людей, она молча набросилась на них — молча, потому что уже успела разрезать себе горло и могла только хрипеть. Несмотря на страшную рану, женщина двигалась очень проворно и целеустремленно. Люди кинулись вон из квартиры, но она догнала двоих на площадке и успела нанести несколько ударов — мужчине, который взломал дверь в ее квартиру, и женщине, жившей этажом выше. Мужчина сразу упал, женщине удалось убежать. Ковальчук набросилась на упавшего… что было дальше, никто не видел, уже потом, когда вызвали милицию и решились подняться, оба лежали мертвые в огромной луже крови…

— Подождите, — слабо пробормотала Наташа и замотала головой, — подождите… вы ничего не путаете? Вы уверены, что это Людмила Тимофеевна?.. Разве не Борька… Ведь это должно быть Борька… а она… этого быть не может!

— Милая моя, — старуха возмущенно всплеснула руками, — да при чем тут Борька, когда я эту паскуду своими глазами видела, я же в квартире была… в руке ножище вот такой… рожа дикая, страшная… в крови вся!.. И ведь какая живучая, тварь… горло вот так распорото… хрипит уже… а все равно за нами, за нами… Ох, сберег Христос, ох отвел!.. И еще улыбается… даже сына не пожалела, гадюка!

— Что-то я не видела, чтоб она улыбалась, — недовольно заметила Антонина.

— А как бы ты видела — ты же внизу стояла! — старуха презрительно фыркнула. — Еще как улыбалась… словно рай увидела… так счастливо… — она снова перекрестилась. — Вот оно, богатство-то, что с людьми творит! А я всегда говорила, что вся их семейка ненормальная!.. Вот еще муж ее вернется — вот ему-то подарочек будет! Вот я…

Не слушая больше, Наташа сползла со скамейки и, шатаясь, накрепко зажав в пальцах ремешок сумки, побрела через двор. Она не соображала, куда идет и зачем. Ее тошнило, в голове гулко и страшно стучало, и окружающий мир то и дело подергивался липкой туманной пленкой. Картины. Кто-то добрался до картин, которые спрятал Слава. Кто-то узнал и добрался до них. Костя ошибся — она все-таки проболталась. Другого объяснения быть не может. Кто-то испортил Борькину картину. Обе женщины ошибались, они что-то напутали. Все это мог сделать только Борька — убил мать, убил соседа и выбросился с балкона. Внезапное беспредельное безумие — все так, как писала Анна Неволина, все так, как это случилось с Толей… только так и не иначе. Людмила Тимофеевна этого сделать не могла — ведь Наташа ее не рисовала. Что же она натворила, что натворила?!! Ведь ее предупреждали, не однажды предупреждали… Сначала Толя и его сожительница, а теперь еще трое. Вот тебе твое искусство, твой дар, твое сострадание, очарованная властью… вот тебе твои руки в крови по локоть и твоя гнилая душа! Сколько их еще будет, сколько картин ты нарисовала, сколько чудовищ где-то там выпустили на волю? А Дорога?! Если кто-то нарушит целостность ее главного произведения… невозможно даже представить, что тогда произойдет. Словно наяву Наташа увидела, как на огромной картине появляется вдруг прореха, расползается от края до края, и из дыры одно за другим вылетают жуткие, кривляющиеся и хохочущие существа, голодные пожиратели душ, и нет им ни имени, ни исчисления…

— Э! Куда торопимся?

Грубоватый голос прорвался сквозь кошмарное видение, а чьи-то сильные пальцы, крепко сжавшие плечо, превратили видение в пыль. Заморгав, Наташа увидела, что находится в одном из многочисленных дворов между девятиэтажками — в той части района, которая представляла из себя целый лабиринт таких вот маленьких дворов, расположенных уступами, с множеством стен и лестниц. Напротив нее стоял светловолосый парень спортивного типа и, держа Наташу за плечо, внимательно разглядывал ее близко посаженными глазами.

— Ты что, глухая?! — спросил он раздраженно, потом, быстро оглядевшись, схватил ее за руку и потянул за собой. — Ну-ка, пойдем погуляем немного.

Наташа молча дернулась и тут же охнула, когда ее руку грубо и больно вывернули и в придачу ткнули кулаком в бок, заставив закашляться.

— Тихо, тихо, не дергаться, а то прибью! Ну, пошла, пошла! И личико сделай попроще! Во! — продолжая идти и тащить Наташу за собой, светловолосый махнул стоявшей внизу, возле одного из подъездов, белой «волге», потом выругался: — Да что ж вы, козлы, не подкатываете?! Вот уроды!

На мгновение он ослабил хватку, и Наташа, сжав зубы, рванулась в сторону. Ей почти удалось освободиться, но тут ее схватили за шиворот и дернули назад.

— Ты что ж это, сучка…

Она закричала — громко и отчаянно, без слов, на удивительно высокой ноте. На рот ей тотчас легла тяжелая, пахнущая табаком ладонь, зажав крик, и Наташа эту ладонь укусила. Вскрикнув, светловолосый отдернул руку и всадил кулак ей в спину, чуть левее позвоночника. Оглушенная болью, Наташа завалилась набок, хватая ртом воздух и смутно слыша, как в доме открываются окна и кто-то что-то кричит про милицию. Державшая ее за куртку рука разжалась, и Наташа ткнулась носом в асфальт, но тут же ее руки и ноги пришли в движение, и она по-крабьи поползла прочь, волоча за собой сумку. Кто-то сзади крикнул «Стой!», потом раздалась отборная брань, глухой звук удара, Наташа оттолкнулась руками от асфальта и, путаясь в ногах и кашляя, побежала наискосок через дворы в сторону дороги, успев услышать, как где-то в нижнем дворе заработал двигатель. В следующее мгновение она нырнула за угол дома, скатилась по лестнице и уже не видела, как к ее неудачливому похитителю подлетела «волга». Светловолосый был очень занят — он отбивался от двух прохожих, в которых на почве недавно употребленного коньяка неожиданно проснулся дух рыцарства — именно благодаря им Наташе и удалось убежать. Увидев «волгу», светловолосый перестал защищаться и попятился к машине, подняв руки и бормоча: «Все, мужики, все, все…» Открыв дверцу, он плюхнулся на сиденье рядом с водителем, и «волга» рванула за угол дома, куда скрылась Наташа, но тут же остановилась — выезда здесь не было, по узкой же лестнице машина смогла бы проехать только на боку. Светловолосый выругался и изо всей силы ударил ладонями по приборной доске, и водитель, который в этот момент нажимал кнопку сотового телефона, перекинул трубку в левую руку и одновременно с этим его правая рука метнулась снизу вверх почти неуловимым кошачьим движением. Что-то хрястнуло, и светловолосый повалился на спинку кресла, захлебываясь кровью из сломанного носа, а водитель, уже забыв о нем, разворачивал машину, говоря в трубку:

— Бон, сейчас прямо к вам из дворов девка выскочит в серой куртке и серой шапке — веди ее — мы светанулись! Видишь ее, да? Давай!

Он бросил телефон рядом с рычагом переключения скоростей и, продолжая вести машину, негромко сказал светловолосому, который кашлял и булькал, разбрызгивая вокруг себя кровь:

— Ну и что ты сделал, козел?! Последние мозги проссал?! Тебе что было сказано — отслеживать, приглядывать! Чтобы брать ее — нужно время. Какого ты к ней полез?! Хреновы, Сема, дела твои теперь — хреновы крайне! Вот же ж, послал бог мудака!

Светловолосый Сема откашлялся и сплюнул в окно, потом полез в бардачок, вытащил какую-то грязную тряпку и осторожно прижал ее к носу, из которого продолжала хлестать кровь.

— А чо… я подумал — один хрен нам эту соску забирать, так чо за ней таскаться, когда вот она, — прохрипел он и снова сплюнул. — И место нормальное… если б не эти два козла!.. А вы чего стояли — я ж вам махал?!

— А-а, ты, значит, подумал, — иронически произнес водитель, и на его широком лице появилась легкая усмешка. — Слыхал, Кабан, Сема у нас думать умеет!

С пассажирского сидения донесся смачный смешок в знак того, что сидевший там здоровенный низколобый парень оценил шутку водителя.

Сема взглянул на него с плохо сдерживаемой яростью.

— Я вообще не понимаю, на кой нам сдалась эта девка! Мало того, что заслали хер знает куда, так еще баб каких-то отслеживать — своих что ли дома мало?! Ну, перебор, ну ладно… Е, ты же мне клюв сломал!

— Пока да, — спокойно ответил водитель, и что-то в его голосе заставило Сему поежиться. — А вот если мы теперь упустим девку, более того, если ты ей что-то повредил — рассказывать о своем клюве, Сема, будешь парням с рогами и сковородками, понял?!

— Чего? — переспросил светловолосый, побледнев под слоем подсыхающей крови. Но водитель промолчал, спокойно глядя на дорогу и постукивая по рулю причудливым массивным перстнем на указательном пальце. Он не любил что-либо повторять дважды.


* * * | Мясник | * * *