home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



* * *

Неожиданная беда нередко не только встряхивает, но и отрезвляет, словно ведро ледяной воды, выплеснутое на спящего; она прокатывается по человеку, с мудрой безжалостностью сдергивая с него все покрывала отрешенности и заблуждений, которые он до сих пор считал своей неотделимой частью. Через несколько дней после несчастья Наташе казалось, что сейчас она чувствует себя совершенно иначе, как когда-то на бульваре, когда они со Славой пили пиво и смотрели, как гибкие подростки отплясывают латиноамериканский танец. Все происходившее до того момента, как она обнаружила лежащего без сознания Костю и разгром в доме, казалось каким-то наваждением — и безумная работа, и жрецы, и собственные мысли, и поступки, словно это происходило во сне, где все лишено логики. Все словно постепенно возвращалось назад, как возвращается утром солнце, бесследно исчезнувшее под вечер. И хотя жажда работы осталась, теперь Наташе снова удалось зажать ее в кулаке. Это было больно — очень, но получалось терпеть. Плохо было только одно — утро всегда неотвратимо перетекает в вечер, и Наташа не знала, сколько на этот раз продлится затишье, зависит ли это исключительно от нее или от того, что, может быть, осталось в ней после Дороги.

Все эти несколько дней она провела в доме Лешко, перевезя туда все свои вещи и отказавшись, наконец, от аренды прежнего дома. Наташа сделала это не только по собственной инициативе, но и последовав уговорам Кости, который уже на следующий день спокойно раскатывал в своем кресле, бренчал на гитаре и помогал Наташе устраиваться на новом месте, полностью оправдав заявление о крепости собственной головы. Ударившего его человека Костя не видел. Он рассказал, что находился в большой комнате, когда вдруг услышал, как в замке входной двери осторожно поворачивается ключ, а в следующее мгновение в коридоре, а затем и в кухне погас свет. Прихватив в качестве оружия увесистую вазу с подоконника, он подъехал к дверному проему, и едва его кресло пересекло порог, кто-то, стоявший сбоку, схватил его за плечо и дернул вперед, одновременно ударив чем-то тяжелым по голове. Следующим, что он увидел, было уже склонившееся над ним лицо Наташи.

— Сейчас я уже не уверен, что это был именно мужик, — заметил Костя во время рассказа, — но вот когда очнулся — первой мыслью было, что это был «он». Ну, понятно, вначале-то на бабу не подумаешь.

Наташа кивнула, вспоминая большую и крепкую Людмилу Ковальчук. Впрочем, для проделанного с Костей большой силы и не требовалось — сделать это могла бы и Ольга Измайлова, и Шестаков, и даже Сметанчик. Равно как и просто некий индивидуум. Но узнать, кто украл картины, пока не представлялось возможным. Нина Федоровна отпадала сразу, Измайловы, а также двое «неофитов» — одессит Сергей Долгушин и киевлянин Алексей Тарасенко божились, что ничего не знают и обвиняли всех прочих — даже после того, как Наташа пригрозила им вернуть все на свои места, даже сделать еще хуже. Это привело лишь к тому, что все четверо до смерти перепугались. Никто из них не был в тот вечер у ее дома, никто ничего не видел, никто ничего не знал. Что же касается Сметанчика и Шестакова, то они уже уехали — одна в Волгоград, другой в Волжанск, и говорить с ними по телефону Наташа сочла делом бессмысленным. Ей нужно было видеть их во время разговора. Также не звонила она и Ковальчук, решив уже встретиться с ней непосредственно по возвращении в город. Если вся эта затея — дело ее рук, то значит Ковальчук поверила в Наташины способности, а Наташе будет чем ее припугнуть — ведь портрета Борьки не было среди похищенных картин — он покоился где-то в Красноярске. Наташа была уверена в успехе, поскольку, еще раз подробно поговорив с Костей о своем откровении, выяснила очень важную деталь — единственное, о чем она не сказала, — это куда были отвезены все картины — Косте удалось выгнать «жрецов» прежде, чем Наташа дошла до этого момента. Так что частично перевес пока был на ее стороне.

Милицию по взаимной дружной договоренности привлекать не стали. Наташа никаких доводов в защиту этого не приводила, Костя же выразился просто и лаконично: «Оно им надо?! Ну и все!» Кое-как думали сами.

— Не обязательно зацикливаться только на близких, — говорил Костя, нервно куря сигарету за сигаретой, переезжая из одного угла в другой и рассыпая пепел по всей кухне. Рваную рану на голове ему зашили, а волосы вокруг нее выстригли, так что она была отчетливо видна, и теперь Костя, с зашитой головой, исполосованными руками, шрамом на шее и ожогом на тыльной стороне ладони походил на человека, рядом с которым разорвалась граната. — Ищи и среди дальних знакомых — старых клиентов. В конце концов кое-кто из них мог и столковаться. Мне, честно говоря, больше всех из близких не нравятся Ковальчук и эти два кадра — Долгушин и Тарасенко. Но на Ковальчук все указывает слишком уж явно, а вот эти двое могут быть чьей-нибудь подставкой.

— Слишком явно указывает… ну и что? Ну, узнаю я, кто, и что я сделаю? Приду и скажу: а ну, отдайте?! Думаешь, они так уж меня боятся?

— Еще как! — негромко заметил Костя. — До черта боятся! И тебя, и за тебя. Иначе не стали бы устраивать весь этот цирк со звонками. Приехали бы спокойненько, дали бы по голове, как мне, и забрали, что нужно, а может, и тебя заодно. Нет, они вовсе не хотят быть узнанными. И не захотят забирать тебя силой, я так думаю, — ведь у тебя тогда, извиняюсь конечно, может что-нибудь испортиться, либо ты натворишь таких дел, что они и сами будут не рады, что с тобой связались. Нет, скорее всего они попробуют повернуть все дело так, чтобы ты согласилась работать добровольно. Они попытаются тебя контролировать. Например, заберут кого-нибудь из твоих близких.

Наташа вздрогнула, подумав о матери и Славе, потом слегка покраснела от стыда, сообразив, что как-то выкинула из этого круга тетю Лину. Пусть тетя Лина всего лишь маленькая помешанная старушка, но она-то тоже близкий человек. Поежившись, Наташа поплотней закуталась в одеяло и, сморщив нос, глотнула еще горячего молока с медом, которым Костя пичкал ее последние несколько дней, потом чихнула. После ночной поездки она сильно простудилась, а ее физическое состояние никак не способствовало выздоровлению. Только из-за этого она пока и оставалась в поселке, и Лешко хлопотал вокруг нее, как заботливая мать, сам готовил ей еду, причем на удивление вкусную, и держал на расстоянии Нину Федоровну. Пару раз Наташа наблюдала, как Костя ловко управляется на кухне и заметила, что иногда в процессе этого на его лице появляется странное выражение хмурого удивления. Но она не придала этому никакого значения.

— Что, не нравится? — усмехнулся Костя, заметив ее гримасу. — Пей, пей! Так вот… что я хотел сказать. Если же все-таки это случится… если они кого-то заберут… не соглашайся. Ты можешь натворить больших бед… ты ведь сама говорила, что и твой друг предупреждал тебя об этом. И этот Андрей Неволин…

— Почему ты так уверен, что я натворю бед? — спросила она хмуро. — Это ведь только в том случае, если картины испортят. Ты это имеешь в виду?

Костя вдруг смутился, замялся и резко вернулся к прежней теме:

— Вот насчет остальных я не знаю, способны ли они: Шестаков слишком труслив, Сметанчик просто дура, Измайловы… я их очень давно знаю — тоже вряд ли. Но некоторые люди умеют так хорошо рядиться в чужую шкуру… В любом случае, это уже не игрушки, и если тебе действительно вкатили «сыворотку правды», значит дело наше совсем плохо — ты знаешь, какие нужны деньги и связи, чтобы ее достать?! И если они пошли на это, то, скорее всего, пойдут еще дальше. Вечный закон: не заработаешь на других — заработают на тебе — хочешь ты того или нет.

— Я не могу понять одного — если мне действительно что-то вкололи — почему при всех? — спросила Наташа и поставила полупустую кружку. — Зачем при такой толпе? Ведь все слышали.

Костя пожал плечами.

— Может, я дело подпортил. Уговаривал тебя уехать, рассказал про «Просветление», и они решили, что времени у них мало, рискнули. Другое дело, что эта штука действует только при умело и грамотно построенных вопросах… но дело в том, что я толком и не могу сказать, чьи вопросы были основными, не понять этого — каждый что-то спрашивал, ты болтала… все орали, кто как умел!

Наташа покачала головой и снова громко чихнула в огромный клетчатый платок, чувствуя как тело после очередного всплеска озноба снова покрывается горячим липким потом. «Бежать! — думала она. — Как можно скорей бежать!» Но куда бежать и от кого?

Тем не менее, на следующий же день, когда температура более-менее спала, оставив слабость и нудную головную боль, Наташа оделась потеплей, несмотря на то, что сегодня за окном довольно ярко светило солнце и редкие облака, бродившие по водянисто-голубому небу, не представляли опасности. Она поставила на пол туго набитую сумку и тщательно причесалась перед зеркалом, с удовольствием подмечая в себе некоторые перемены — жутковатое бледное привидение выглядело уже посимпатичней: слегка округлились щеки и кожа уже не обтягивала кости черепа туго-натуго, глаза слезились, но диковатый фанатичный огонь в них притух и выражение было почти человеческим, хоть и мутным; нос уже не казался заострившимся, но это потому, что распух от насморка. С усмешкой Наташа подумала, что сумасшедший лемур пока что превратился просто в простуженного лемура. Только в правой руке и где-то глубоко в мозгу продолжал тлеть холодный огонь.

Такси Наташа вызвала заранее, и оно скоро уже должно было подъехать к дому. Оставив сумку, она взяла сигареты и вышла во двор. Костя сидел в своем кресле, наглухо застегнув старую спортивную куртку, и задумчиво смотрел перед собой, на большой кривой абрикос, ронявший на землю остатки некогда пышной листвы. Во рту у него дымилась сигарета, а на коленях лежали нож и сухая палочка, из которой он что-то выстругивал.

— Мать не знает, что ты уезжаешь? — спросил он. Наташа, помедлив, подошла к нему и села рядом на перевернутое ведро.

— Никто не знает, только ты.

— Хорошо, — кивнул Костя, взял деревяшку и нож, прижал лезвие к неровной поверхности и повел вверх тонкую стружку. — Жаль, конечно, что тебе приходится так покидать наш поселочек — похоже, тебе здесь все-таки понравилось… если бы не…

— Да, очень понравилось, — она затянулась сигаретой, подумав, что даже у табака сегодня какой-то призрачный осенний привкус, обвела взглядом маленький облетевший сад, грядки с полегшими помидорными стеблями, груду опавших листьев, розовый куст, рядом с которым кто-то рассыпал пустые створки мидий. Голубоватые изнутри раковины напомнили ей берег, по которому не удалось напоследок прогуляться, и от этого покидать поселок стало еще грустней. — Здесь мне преподали хороший урок. Жаль, что нельзя еще задержаться… из-за какого-то…

— Предателя, — Костя ухмыльнулся, и из-под лезвия поползла еще одна стружка. — Жреца-отступника. Ладно, ладно… понимаю — все прочие не менее опасны. Беги отсюда — и как можно быстрей.

— Прочие?

— Беги отсюда, — глухо повторил Костя. — Светка и Шестаков уехали, но они вернутся за тобой. Они обязательно вернутся, я знаю. И те, другие, тоже вернутся. А здесь еще остались моя мать и Измайловы. Они тоже тебя не отпустят, уж поверь мне, и хорошо, что ты их не предупредила об отъезде. Беги и найди своего друга, Славу, — он единственный стоящий человек из всех, кто тебя окружал.

— А ты?

— А что я? — он начал вертеть в деревяшке кончиком ножа. — Я не претендую. Что мог — я сделал, а так… вникать дальше во все это мне бы не хотелось. Никогда не любил играть в странствующих рыцарей. Я — человек простой. Здесь мой дом, мать… буду жить, найду чем заняться, может, — Костя поднял голову и подмигнул Наташе, — глядишь, еще и бабу себе подыщу… непритязательную — где жить — есть, да и сам я, так сказать, в принципе, в рабочем состоянии.

— Сможешь ли ты когда-нибудь простить меня за то, что я с тобой сделала? — Наташа провела ладонью по гладко зачесанным волосам и пристально взглянула на него. — Господи, если кто-то испортит картину…

— Я знаю! — резко перебил ее Костя и неопределенно пожал плечами. — Мне тебя прощать не за что, у себя проси прощения. А ты забрала у меня мою глупость… тогда, в ту ночь, и ты меня многому научила. Наверное, даже и рисовать меня уже не надо было, после того, как я увидел свою мать на коленях… я понял, что думать надо не только о себе. Мне было плохо, но ей — в сто раз хуже. А сейчас я живу, от меня есть толк, — он выставил перед собой руки, растопырив пальцы. — Мать все эти два года только и делала, что ревела да меня, дурака, лечила после очередной неудачной попытки свалить из этого мира ко всем чертям! Нет, мне не за что тебя прощать. И знаешь — найдешь ты эти картины или нет — это не так уж важно — важно, чтобы не было новых. Поверь мне, такой врач, как ты для людей слишком хорош. И опасен. Думаю, твои бывшие натуры преподнесут тебе еще немало сюрпризов. Ты знаешь, Наташка, я ведь никогда не любил готовить — терпеть не мог, а сейчас мне это почему-то доставляет дикое удовольствие.

Наташа молча, непонимающе посмотрела на него. Костя сплюнул и небрежно махнул рукой.

— А, ладно, может я и ошибаюсь! О, это кажется за тобой!

Услышав шум подъезжающей машины, Наташа подняла голову. Возле дома Лешко притормозил темно-красный «жигуленок», передняя дверца распахнулась и из машины выглянул водитель.

— Иду! — крикнула Наташа, медленно встала и пошла в дом за сумкой.

Костя проводил ее до машины. Когда таксист захлопнул багажник и снова сел на свое место, и Наташа, открыв дверцу, повернулась к Лешко, чтобы попрощаться, он протянул ей тщательно сложенную бумажку.

— На вот… написал недавно… возьми на память. Ну, все… давай, счастливо… — Костя пожал ей руку, а потом вдруг слегка покраснев, сказал смущенно — даже не сказал, пробормотал: — Слушай… ну… может, чмокнешь на прощание… если, конечно… — он вздернул голову с некоторым вызовом, — если тебе… не неприятно.

— Ой, глупый! — воскликнула Наташа, наклонилась к нему, обняла и звонко поцеловала сначала в обе щеки, а потом в губы. — До чего же глупый!

— Ладно, ладно, — проворчал он недовольно. — Все, езжай, а то дядя заждался — сдерет с тебя за простой. Все, пока! Не забывай… и я помнить буду. Может, еще и встретимся.

Наташа отвернулась и нырнула в машину, хлопнув дверцей. «Жигуленок» осторожно развернулся на узкой дороге и медленно поехал прочь, подпрыгивая на выбоинах, и серый дом и инвалидное кресло у забора с застывшим в нем человеком поплыли назад — все дальше и дальше, пока не исчезли за поворотом. Закусив губу, она отвернулась и потерянно уставилась в боковое окно.

Когда машина проезжала мимо дома Измайловых, из его дверей вдруг выпорхнула Нина Федоровна и побежала за машиной, что-то крича. Ее пепельный паричок сполз набок, незастегнутое пальто распахнулось, и врач походила на диковинную нескладную тонконогую птицу, которая летела следом, пытаясь вернуть что-то, жестоко и несправедливо у нее похищенное. Наташа съежилась и зажала уши, водитель прибавил газу, и «жигуленок», дребезжа, унесся, оставив Нину Федоровну далеко позади. Вскоре он уже взбирался по подъездной дороге вверх, к трассе, и Наташа обернулась, в последний раз увидев, как удаляются поселочные домики, высокие изящные башенки «Сердолика», зеленые пирамидки кипарисов, поблескивающая поверхность моря, в котором когда-то жили нереиды… По небу на западе расползалось зловещее грязно-алое пламя заката, и клочья облаков горели в нем, наливаясь кровью уходящего солнца.

— К ветру, — неожиданно сказал водитель, и она повернулась, вопросительно глядя в зеркало обзора.

— Что?

— Говорю, закат жутковатый. К сильному ветру, может и к буре. И по радио утром говорили. Циклон идет. Надо же — только погода устоялась. Коварный крымский климат… вот ведь как все переменчиво…

— Да, — рассеянно ответила Наташа и снова отвернулась к окну.


* * * | Мясник | Часть 3 БУРЯ