home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Глава 3

Жаркое солнце второй половины мая злыми, колючими искрами горело на хромированных деталях корпуса огромного, как линкор, красно-белого «Кадиллака», который, громыхая и волоча за собой длинный хвост пыли, катился по грунтовой дороге среди дружно зеленеющих полей. К широкому капоту автомобиля были намертво привинчены угрожающе изогнутые рога американского буйвола; на крыльях, опираясь на расширяющиеся книзу рукоятки торчком стояли нацеленные вперед никелированные шестизарядные кольты, горевшие на солнце так, что на них было больно смотреть. На сверкающей хромом решетке радиатора красовалась лошадиная подкова, а по обе стороны от нее были укреплены длинные, начищенные до блеска шпоры. Встречный ветер вращал зубчатые колесики шпор, и они негромко позванивали.

В салоне «Кадиллака» играла включенная на всю катушку музыка в стиле кантри. Водитель, грузный мужчина в широкополой ковбойской шляпе и остроносых сапогах с высокими скошенными каблуками, курил толстую сигару, сбивая пепел в приоткрытое окно. Время от времени он вытирал потное лицо концами пестрого шейного платка, которым была повязана его жирная шея. Дорогу недавно подсыпали щебнем, машину мелко трясло; время от времени выскочивший из-под колеса камень с глухим звуком ударял в днище, заставляя водителя болезненно морщиться.

Машина обогнула росшую у самой дороги купу запыленного кустарника. Сразу за поворотом обнаружилось стадо коров. Коровы неподвижно стояли в траве, глядя на машину ничего не выражающими глазами и меланхолично перетирая челюстями жвачку. Некоторое время водитель крепился, а потом все-таки не выдержал и искоса бросил быстрый взгляд на свою спутницу. Та сидела рядом с ним на широком кожаном сиденье «Кадиллака» и, повернув красивую голову к окну, равнодушно смотрела на коров. Ее фигуру можно было смело назвать идеальной – специалистам в области пластической хирургии почти ничего не пришлось исправлять, мать-природа в этом случае потрудилась на славу, – а ее лицо, знакомое миллионам телезрителей, было красивым даже без косметики. Женщина курила и жевала резинку; она была стройна, красива, свежа, благоухала тончайшим ароматом дорогих духов; она была просто сногсшибательна, однако, увидев коров, водитель «Кадиллака» первым делом подумал о ней. В ней не было ничего общего с коровами, если не считать пола, пристрастия к жвачке и выражения лица – того выражения, которое не было видно ее многочисленным поклонникам и которое появлялось, когда известная телеведущая отдыхала одна или в узком кругу избранных. Ведя громыхающий «Кадиллак» в сторону своего «ранчо», Даллас в который раз задался неразрешимым вопросом: о чем она думает, когда сидит вот так, глазея в окошко и размеренно двигая челюстью? Думает ли она в эти минуты о чем-нибудь вообще или просто сидит, как растение в горшке, впитывая кожей солнечные лучи?

Бывали моменты – особенно по вечерам, в постели, после очередной порции секса, – когда Далласу начинало казаться, что у жены вообще отсутствует головной мозг, как у надувной резиновой куклы. Сексом она занималась умело, стонала, когда надо, но однажды Даллас увидел в зеркале ее лицо в момент наивысшего накала страсти и после этого не мог даже думать о сексе в течение целой недели. Она хрипло стонала, выгибаясь всем телом, а на лице у нее было знакомое отрешенное выражение, и челюсть мерно двигалась, перетирая жевательную резинку...

Впрочем, на людях она держалась превосходно, особенно когда молчала, и среди бомонда они считались очень яркой парой – грузный, вальяжный Даллас и его изящная красавица жена. Он давал ей деньги и комфорт, она служила ему украшением и визитной карточкой, а также недурным заменителем надувной куклы, и большего они друг от друга не требовали, поскольку знали: тот, кто требует слишком много, может лишиться всего. Положение в их семье напоминало вооруженный нейтралитет, который оба старались не нарушать.

Тем не менее в данный момент между ними имела место крупная размолвка: впервые в жизни Даллас проявил себя как домашний тиран, единолично приняв волевое решение и не слушая возражений. При необходимости он готов был действовать силой; очевидно, эта готовность была написана у него на лице достаточно крупными буквами, чтобы их сумела прочесть даже его супруга.

Дело же было в том, что жена Далласа, популярная телеведущая Лена Зверева, ждала ребенка. Узнала она об этом буквально накануне и немедленно объявила о своем намерении, пока не поздно, сделать аборт. Даллас, который по счастливой случайности оказался в этот момент рядом с ней, не менее решительно объявил, что никакого аборта он ей делать не позволит. Не стесняясь присутствия врача и другой посторонней публики, Лена назвала мужа жирным ублюдком и самодуром, после чего заявила, что не намерена жертвовать своей карьерой ради его прихоти. Даллас, который в последнее время не мог похвастаться хорошим расположением духа, взял ее за локоть, усадил в машину и уже там, в машине, напомнил, благодаря кому Лена сделала свою блестящую карьеру. Заодно он объяснил жене, что она, ее карьера, может закончиться гораздо быстрее и легче, чем началась, и что все, кому доводилось хоть раз работать в одной студии с Леной Зверевой, будут этому только рады.

В ответ на это Лена заявила, что знать его не желает и что дня с ним больше не проживет. «Посмотрим, – хладнокровно сказал Даллас, запирая центральный замок. – Выносишь, родишь и можешь убираться на все четыре стороны. Я даже помогу тебе вернуться на телевидение. А попытаешься кинуть мне какую-нибудь поганку – я тебя просто уничтожу. Вылетишь, как из катапульты, – и из программы, и с канала, и вообще с телевидения. И даже из Москвы. Поедешь в свою Тьмутаракань журналистом в районной газетенке вкалывать, грязь месить и спать с главным редактором. Мне нужен ребенок, и точка». – «А если выкидыш?» – капризно спросила слегка напуганная таким жестким отпором Лена. «А вот чтобы не было «если», поживешь до родов на ранчо», – отрезал неумолимый Даллас.

– Если ты не можешь без этой дурацкой музыки, хотя бы сделай потише, – сказала Лена, когда жующее стадо осталось позади, скрывшись за серо-желтой стеной пыли. – И перестань курить, это вредно для твоего драгоценного ребенка.

Даллас молча выкинул сигару в окно, поднял стекло и сделал музыку тише – совсем чуть-чуть, просто чтобы не спорить. Он считал кантри превосходной музыкой и не имел ничего против того, чтобы ребенок уже в материнской утробе перенимал музыкальные пристрастия отца. Правда, насчет своего отцовства Даллас испытывал определенные сомнения; время от времени ему начинало казаться, что рога у него гораздо больше и красивее тех, что привинчены к радиатору «Кадиллака». Это его не слишком беспокоило: во-первых, он и сам был не ангел, а во-вторых, у него имелись веские основания предполагать, что ребенок все-таки его – с вероятностью процентов в девяносто, если не больше.

Даллас и сам не знал, что на него вдруг нашло, отчего это ему, занятому, в высшей степени светскому человеку, ни с того ни с сего вдруг загорелось стать отцом. Возможно, виной тому были последние события, связанные с Тучковым; Даллас не хотел даже мысленно вдаваться в эти подробности, он просто поступил так, как считал нужным, и точка. Единственное, что его беспокоило в данный момент, это Лена; при полном отсутствии ума она была дьявольски упряма, и ее сегодняшняя покладистость тревожила Далласа, поскольку очень напоминала затишье перед бурей.

– Послушай, – преодолев себя, заговорил он самым мирным тоном, на какой был способен, – перестань дуться. Пойми, пожалуйста, это не прихоть. Я тебе еще раз обещаю, что на твоей карьере это не отразится. Посмотри хотя бы на Агалакову. Родила и снова работает как ни в чем не бывало. И тебе никто не станет мешать вернуться к работе. И о фигуре беспокоиться не стоит, в наше время это дело техники. Родишь в лучшей клинике, а после поступай, как считаешь нужным. Можешь даже отказаться от родительских прав, я не буду в претензии. Ну, неужели тебе самой не хочется родить?

– Ни капельки, – твердо сказала Лена. – Не понимаю, чего ты ко мне пристал с этим ребенком? Зачем он тебе понадобился, скажи на милость?

– Это трудно объяснить, – сказал Даллас. В днище машины опять с глухим стуком ударился камень; Даллас ощутил удар пятками сквозь пол и болезненно поморщился. – Понимаешь, я ведь не молодею. Ну, словом, наследник и все такое... И вообще, тебе не кажется, что в доме у нас как-то пустовато? Не дом, а декорация какая-то. Короче говоря, я и сам толком не знаю отчего и почему. Просто чувствую, что он мне необходим, и все.

– Чувствуешь, – передразнила Лена. – Сегодня чувствуешь, что он тебе необходим, а через год почувствуешь, что прекрасно можешь обойтись без него. Тогда что?

– Послушай, – терпеливо сказал Даллас, – неужели тебе так трудно сделать мне этот подарок?

– Мне-то? А ты сам попробуй, любимый, тогда и поговорим. Поделишься своими впечатлениями, расскажешь, трудно тебе было или не очень.

– Я же сказал, рожать будешь в самой лучшей клинике. В Швейцарии, в Америке... Хоть в Австралии, выбирай сама. В конце концов, всегда можно попросить наркоз.

– Кесарево? Чтобы шрам от лобка до подбородка?

– О господи, – сказал Даллас. – Ну что ты несешь? От какого лобка, до какого подбородка? Видел я эти шрамы, их пальцем закрыть можно... Одна небольшая пластическая операция, и от него следа не останется. Это же кесарево сечение, а не вскрытие! Что ты, ей-богу, как маленькая...

– Ладно, – высоким неприятным голосом сказала Лена, – хватит уже. Что ты мне тут рассказываешь, чего ты меня уговариваешь? Ты ведь уже все решил. Сам, без меня. И что будет, если я тебе не подчинюсь, тоже очень подробно описал. Знаешь, я бы, наверное, на тебя в суд подала, если бы это не было так ново и захватывающе...

– Что именно кажется тебе новым и захватывающим? – глядя на дорогу из-под полей низко надвинутой ковбойской шляпы, спросил Даллас.

– Ты, – сказала Лена. – Ты в роли патриарха-домостроевца – это действительно что-то новое. Мне даже понравилось. Чувствуешь себя кем-то вроде сексуальной рабыни. Только ты не увлекайся. Попробуешь заставить меня стирать твои носки – я их тебе в глотку вобью, понял?

– Тьфу ты господи, – сказал Даллас, думая о том, что везти эту дуреху надо было не на ранчо, а за бугор, в какой-нибудь закрытый пансионат для беременных, куда никого не пускают, кроме ближайших родственников, где все контакты с внешним миром ограничены до минимума и где с постояльцев в буквальном смысле слова сдувают пылинки.

«Так и сделаю, – решил он. – Недельку посидит на ранчо, ничего ей не сделается, а я за это время осмотрюсь, прощупаю почву, найду пансионат, оформлю все бумажки, заплачу и куплю билет. И сделаю я это тихо-тихо, чтобы ни одна сволочь не узнала. Там, за бугром, до нее никто не доберется, особенно ЭТОТ...»

Перед ним вдруг вспыхнула яркая, будто наяву, картина; она была видна ему во всех мельчайших подробностях, как при вспышке молнии. Он увидел выложенную грязноватым белым кафелем прозекторскую и обитый серым цинком стол. На полу возле ножки стола валялась скомканная простыня, а на столе лежало тело – худое, костлявое, синее, с грубым Y-образным швом от вскрытия, пересекавшим живот и грудную клетку. На теле виднелись многочисленные ножевые ранения; головы не было, кистей рук тоже. Даллас увидел, как Кастет спокойно шагает вперед, берет левую руку мертвеца и приподнимает ее так, чтобы всем была видна татуировка на предплечье – старая, расплывшаяся, синяя с прозеленью татуировка в виде якорька. «Это он, – говорит Кастет и небрежно, как какой-то посторонний предмет, кладет изуродованную руку обратно на стол. – Помнишь, Косолапый, ты ему этот якорек иглой от швейной машинки два часа выкалывал. Он тогда моряком хотел стать, чудак... Все, отмучился Туча». – «Правда?» – с какой-то странной интонацией отвечает Косолапый, тоже подходит к столу и вдруг, послюнив палец, начинает тереть татуировку, которая прямо на глазах смазывается и исчезает, превращаясь в размытое, похожее на старый синяк пятно.

«Вот подонок, – мрачнея, говорит Кастет. – Умереть, значит, решил... Хорошее алиби. Ладно, с этим все ясно». – «Ментам скажем?» – негромко спрашивает Шпала. – «Еще чего! – говорит Кастет. – Раз он сам в жмурики записался, пускай жмуриком и остается. А уж я позабочусь, чтобы он как-нибудь не вздумал воскреснуть. А вы мне поможете, ясно? Вопросы, возражения есть? Нет? Тогда пошли отсюда, холодно здесь, да еще эта вонь...»

... Возражений ни у кого не оказалось, даже у чувствительного Далласа. Обезображенный труп на холодном цинковом столе отбивал всякую охоту возражать. Тот, кто подбросил его ментам вместо себя, больше не был Тучей, которого они когда-то знали; честно говоря, после того, что он сделал, Даллас не отважился бы назвать его человеком. Из зоны вернулся хищник, свирепый и кровожадный, и не надо было долго ломать голову, чтобы понять, зачем ему понадобился этот кровавый балаган с подменой. Он вышел на охоту, и все четверо знали, кто в этой охоте избран на роль дичи.

Даллас тряхнул головой, отгоняя жуткое видение, и снова утер вспотевшее лицо концом шейного платка. На мгновение ему даже почудился запах мертвечины, но он; тут же понял свою ошибку, увидев в поле недалеко от дороги заляпанный до самой кабины трактор с лязгающим прицепом. Трактор разбрасывал навоз, удобряя почву, и воняло от него именно навозом, а никакой не мертвечиной.

– Фу, – морща изящный носик, отреагировала на новый запах Лена. – Ну и вонь! Ты не можешь ехать быстрее?

– Трактор в поле дыр-дыр-дыр, за рулем сидит батыр, – с натужной веселостью продекламировал Даллас, увеличивая скорость. – Мы вывозим в поле гной, слава партии родной!

– Очень смешно, – брезгливо кривя красивые губы, сказала Лена. – Прибавь газу!

– Плотность запаха увеличивается прямо пропорционально скорости движения, – возразил Даллас. – Мы же засасываем воздух снаружи, и чем быстрее едем, тем больше засасываем...

– Чушь какая, – сказала Лена.

Она была права, и Даллас это знал. Он нарочно нес чепуху, чтобы развеять неприятное чувство, вызванное воспоминанием о визите в морг. Он очень не хотел туда ехать, не хотел смотреть на то, что осталось от Тучи, что начала делать с ним жизнь и довершила нелепая, страшная смерть. Но, проведя в размышлениях ночь и выкурив за это время полторы пачки сигарет, все-таки решил поехать, потому что Кастет и Шпала были правы: никто из них не сможет спать спокойно до тех пор, пока не увидит Тучу живым или мертвым. Вот и убедились...

Трактор впереди круто развернулся, лязгая пустым, облепленным подсыхающим навозом прицепом, и, поднимая тучи пыли, выкатился на дорогу. Даллас снял ногу с педали газа; трактор торчал поперек дороги, непонятно дергаясь вперед и назад, из его выхлопной трубы толчками били струи сизого дыма. Сквозь забрызганное грязью стекло кабины был виден тракторист в застиранной рабочей куртке и замасленной кепке, который, перекрутившись на сиденье винтом, дергал какие-то рычаги и смотрел назад, на прицеп. Похоже было на то, что прицеп застрял, хотя погода стояла сухая и жаркая и застревать ему как будто было негде.

Даллас выключил сцепление, поставил рычаг переключения скоростей в нейтральное положение и начал аккуратно притормаживать. Трактор дернулся еще несколько раз, фыркнул выхлопной трубой и заглох.

– Да что ж такое-то? – вслух огорчился Даллас. – Не понос, так золотуха...

– Я же говорила: поезжай быстрее, – сварливо сказала Лена. – Неужели его нельзя объехать?

– По вспаханному полю? – сказал Даллас и остановил машину. – Это, детка, «Кадиллак», а не БТР!

– Не называй меня деткой!

– Тогда не веди себя как ребенок, – парировал Даллас.

Держа ногу на педали тормоза, он смотрел, как тракторист не спеша выбирается из кабины и медленно, нога за ногу, плетется к прицепу. На «Кадиллак» он едва взглянул – машина Далласа успела примелькаться местному населению и больше не вызывала скопления зевак везде, где появлялась.

Тракторист остановился рядом с прицепом, неторопливо пошарил по карманам, достал сигареты и закурил, стоя к машине Далласа спиной и задумчиво разглядывая застрявшее в колдобине облепленное землей и навозом колесо. Даллас удивленно поиграл бровями, а потом нажал на кнопку сигнала. Клаксон пронзительно заныл, Лена поморщилась. Тракторист даже не обернулся.

– Он что, глухой? – удивилась Лена.

– Нет, просто глупый, – сквозь зубы процедил Даллас и выключил двигатель. – И еще борзый не в меру. Ничего, это мы сейчас поправим.

Он потянулся к бардачку, где лежали сигары, но передумал и решил ограничиться простой сигаретой. Выудив из нагрудного кармана пачку «Мальборо», он зубами вытянул оттуда сигарету, швырнул пачку на панель, достал зажигалку и неуклюже полез из машины.

– Ты опять куришь? – сказала вслед ему Лена. – Ты в последнее время непрерывно дымишь, прямо как паровоз.

– Так воняет же, – ответил Даллас, захлопнул дверцу и зашагал к трактору, на ходу прикуривая от никелированной «зиппо».

Солнце жгло плечи сквозь джинсовую ткань рубашки, высокие каблуки подворачивались на крупном щебне, а запах коровьего навоза усиливался с каждым шагом.

– Эй, милый, ты заснул, что ли? – спросил Даллас, подойдя к трактористу.

Тот повернул к нему темное от раннего загара небритое лицо с впалыми щеками и тусклыми, ничего не выражающими глазами. Даллас вздрогнул: ему почему-то почудилось, что это Туча. Разумеется, это был не он; честно говоря, Даллас сомневался, что сумел бы узнать Тучу через столько лет. И каких лет!

– Почему заснул? – снова поворачиваясь к Далласу затылком, ответил тракторист. – Просто перекуриваю.

– Ты что, больной? – возмутился Даллас. – Перекуривает он! Дай людям проехать, а потом кури себе сколько влезет. А то устроил тут перекур посреди дороги, не объехать тебя... Убирай свой дерьмовоз!

– Видишь, ямка, – не оборачиваясь, сказал тракторист. – Чего-то я из нее выбраться не могу. За тягачом, что ли, сходить? Долго пешком. Может, на твоей машине съездим?

Даллас настолько растерялся от такой наглости, что не сразу нашелся с ответом.

– Я тебе сейчас съезжу! – с угрозой сказал он, немного придя в себя. – Я тебе так съезжу, что ты свою говновозку на горбу в деревню потащишь! Ямка у него! Это же не «Запорожец», а трактор! Ямка... А ну, заводи, живо!

– Да ладно, – лениво сказал тракторист и, дымя сигаретой, поплелся обратно к кабине. – Сейчас заведу... Чего орать-то? Перекурить рабочему человеку не дадут, ездят, ездят... А чего тут ездить, по какому такому делу?

– Тебя не спросил, – огрызнулся Даллас. – Давай заводи.

Тракторист залез в кабину, трактор завелся с ужасающим треском, выбросил в голубое небо струю черного густого дыма и мерно зарокотал на холостых оборотах, трясясь и лязгая какой-то отставшей железкой. Даллас повернулся к нему спиной и сделал шаг в сторону машины.

– Э, постой! – окликнул его сверху тракторист. – Погоди, мужик!

Даллас обернулся. Во всем этом было что-то новое, неизведанное. Он, известный музыкальный продюсер, признанный и всеми уважаемый член самых великосветских московских тусовок, общался на равных с этим обляпанным коровьим дерьмом недотыкомкой. «Погоди, мужик»...

– Чего тебе еще? – спросил он, между делом размышляя о гримасах, которые порой корчит нам жизнь. – Подтолкнуть?

– Да не, – сказал тракторист, шаря под сиденьем. – Слушай, это, часом, не ты этот, как его, черта... Артюхов, вот! Не ты?

– Ну, допустим, я, – пряча снисходительную улыбку, сказал Даллас. Встретить своего поклонника за рулем навозного трактора было неожиданно, но приятно. «Давайте будем нести искусство людям», – подумал Даллас. – А что? Автограф дать?

– Не, не надо, – отказался тракторист. Он наконец перестал возиться под сиденьем и легко спрыгнул на дорогу. В руке у него была тяжелая монтировка. – Хорошо, что я тебя встретил. Тут передать тебе просили...

– Что передать? – спросил Даллас.

Он решил, что речь идет об очередном устном послании от председателя местного сельсовета, который не упускал случая подоить поселившегося на его территории богатого москвича. Даллас попытался припомнить, заплатил ли он в этом году земельный налог, но не сумел: в последнее время у него было столько треволнений, что подобные мелочи просто не держались в голове. «Сука он, этот председатель, – подумал Даллас. – Ты погляди, до чего оборзел – трактористов ко мне посылает! Встречу – надеру задницу, чтоб знал, гнида толстомордая, с кем имеет дело!»

– Передать чего? – переспросил тракторист. Казалось, этот простой вопрос поставил его в тупик. Какой-то он был странный, этот мужичонка: застрял на ровном месте, устроил перекур посреди дороги, окликнул Далласа, а теперь вот забыл зачем... – А! Привет тебе просили передать!

– Кто просил? – удивился Даллас. – От кого привет?

– Сказали, что ты сам знаешь, – сказал тракторист и вдруг, широко размахнувшись, что было сил ударил Далласа своей тяжелой стальной монтировкой, целясь прямо в голову.

Даллас инстинктивно закрыл голову руками, все еще не веря в реальность происходящего, – оно, происходящее, казалось глупой шуткой или дурным сном. Это ощущение нереальности прошло, когда полуметровая граненая железка со всего маху опустилась на выставленный локоть. В локте что-то отчетливо хрустнуло; боль была такая, что Даллас взвыл, как пожарная машина, и заплясал на месте, согнувшись почти пополам и схватившись за ушибленный локоть.

Его вой оборвался, когда тракторист коротко, точно и очень сильно ударил его монтировкой по затылку. Даллас хрюкнул и упал на колени, видя, как на желто-серой пыльной дороге одна за другой возникают темные точки. «Это кровь, – понял он. – У меня идет кровь, этот болван голову мне разбил...» Боли не было – он просто не чувствовал правой руки и затылка, как будто их накачали новокаином, а может быть, и вовсе удалили, ампутировали. Даллас хотел поднять голову, чтобы посмотреть, что там делает этот сумасшедший, но еще один удар бросил его лицом вниз на дорогу. Острый кусок щебенки пробил ему глазное яблоко, но Даллас этого уже не почувствовал.

Тракторист ударил его еще восемь или десять раз, превратив голову музыкального продюсера и шоумена Артюхова в кровавое месиво, а затем, тяжело дыша, неся в опущенной руке монтировку, с которой на дорогу обильно капала густая кровь, неторопливо двинулся к машине, в которой, обмерев от ужаса, даже не пытаясь бежать или звать на помощь, сидела жена Далласа Лена Зверева.


* * * | До седьмого колена | * * *