home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



В ПУСТОТЕ

В нашем городе лишь два типа людей — «застрявшие и глупые». Это мой отец так классифицирует горожан и соседей — мол, здесь живут только те, кто был вынужден остаться или оказался слишком тупым, чтобы уехать. Все прочие нашли пути и способы убраться отсюда. Было нетрудно догадаться, к какой категории он причислял самого себя, но у меня никогда не хватало мужества выяснить, что же его заставило «застрять». Мой отец писатель, и мы живем в Гэтлине, штат Южная Каролина, потому что Уоты всегда обитали в этих местах — с тех пор как мой прапрапрапрадед Эллис Уот погиб в сражении на другом берегу Санти во время Гражданской войны.

Впрочем, местные жители не называют эту бойню гражданской войной. Люди в возрасте до шестидесяти лет упоминают о ней как о «войне между штатами», а старики за шестьдесят именуют ее «северной агрессией», словно Север каким-то образом затеял ссору с Югом из- за бракованной кипы хлопка. Так говорят все, кроме моей семьи. Мы называем эту войну Гражданской.

Есть еще одна причина, по которой я мечтаю выбраться отсюда.

Гэтлин не походит на те небольшие городки, которые показывают в фильмах (если только это не фильм пятидесятилетней давности). Мы находимся слишком далеко от Чарлстона, чтобы иметь свой «Старбакс» или «Макдоналдс». У нас имеется лишь «Дэ...и кин...» (когда парни из «Gentrys»[1] покупали филиал «Дэари кинг»[2], у них не хватило денег на новые буквы). Наша библиотека до сих пор располагает только карточным каталогом, на школьных досках пишут мелом, а общественным бассейном служит озеро Моултри — большая лужа с коричневой водой. Вы можете посмотреть любой новый фильм (при условии, что он вышел на DVD), но для этого вам придется проехать в Саммервилль, где есть кинотеатр и колледж. Все наши магазины находятся на Мэйн-стрит. Хорошие дома украшают Речную улицу, а прочие жилища располагаются южнее трассы номер девять, где тротуар потрескался и давно превратился в бетонное крошево — что ужасно неудобно для прогулок, но идеально подходит для швыряния камней в опоссумов, самых подлых и злобных тварей из всех живых существ. Вы никогда не увидите этого в фильмах.

Жизнь в Гэтлине не отличается особой сложностью. Гэтлин — это Гэтлин. Соседи несут дозор на своих верандах, изнемогая от знойного ветра и невыносимой жары. Все видно на мили вокруг. Но их бдительное наблюдение бессмысленно. Здесь никогда ничего не меняется. К примеру, завтра будет первый учебный день в средней школе имени Джексона Каменной Стены[3], а я уже знаю все, что там случится, — где я буду сидеть, с кем говорить, кто как пошутит, кто чья девушка, кто и где припаркуется на школьной стоянке. В нашем краю не бывает сюрпризов. Иногда у меня создается впечатление, что мы живем в эпицентре абсолютного застоя. По крайней мере, мне так показалось, когда в последнюю ночь лета я закрыл потрепанную «Бойню номер пять»[4], отложил айпод в сторону и выключил свет.

Хотя я мог бы и не выключать настольную лампу. Это было какое-то наваждение! Мне снова приснилась та девушка. И в конце сна меня ожидала могила. Вот только я не видел, как наступала моя смерть.

02.09

СОН НАЯВУ

Долгое падение. Я свободно падал, переворачиваясь в воздухе.

— Итан!

Она звала меня, и уже один звук ее голоса заставлял мое сердце биться чаще.

— Помоги мне!

Она тоже падала. Я вытянул руку, пытаясь схватить ее за запястье. Я тянулся к ней изо всех сил, однако мои пальцы ловили лишь воздух. Под ногами не было земли, но я чувствовал грязь на ладонях. Кончики наших пальцев соприкоснулись, и я увидел в темноте зеленые глаза. Затем ее рука выскользнула из моей. Я ощутил ужасную потерю.

Лимоны и розмарин. Я чувствовал ее запах во сне. Но мне не удалось удержать ее за руку. И я не знал, как жить без этой девушки.

Задыхаясь, я рывком сел на кровати.

— Итан Уот! Просыпайся! Я не позволю тебе опоздать в школу в первый же учебный день.

Снизу доносился голос Эммы. В темноте я разглядел пятно тусклого света. Услышал, как барабанят капли по ставням старого дома. Очевидно, утро выдалось дождливым. И я, скорее всего, нахожусь в собственной спальне.

Из-за дождя воздух в комнате казался горячим и влажным. Как странно! Почему окно открыто? В голове пульсировала боль. Я упал назад на подушку, и сон немного отступил. Вокруг безопасность и уют моей комнаты и нашего древнего дома. Я лежал на скрипучей деревянной кровати, где представители шести поколений Уотов преспокойно спали до меня и не проваливались в черные дыры. И с ними, наверное, никогда не случалось ничего подобного.

Я посмотрел на потолок, окрашенный в синий небесный цвет, чтобы шмели-плотники не устраивали здесь своих гнезд. Что происходит? Этот сон снится мне уже несколько месяцев. Он не запоминается целиком, но та часть, которую я знал, всегда повторяется. Девушка падает, и я падаю. Я пытаюсь помочь ей, удержать ее, но не нахожу опоры. И знаю, что, если не получится удержать девушку, с ней случится что-то ужасное. Но это немыслимо. Я не вынес бы такой потери. Похоже, я влюбился в эту незнакомку — влюбился даже не с первого взгляда, а до него!

Происходящее представлялось мне чистым безумием, потому что она была просто девушкой из сна и я даже не знал, как она выглядит. Мой кошмар длится уже который месяц, но я никогда не видел лица незнакомки или просто не мог запомнить его. Каждый раз, когда я терял ее во сне, оставалось лишь жуткое чувство отчаяния. Рука девушки выскальзывала, и мой желудок буквально переворачивался — так чувствуешь себя на американских горках, когда тебя бросает вниз на большой нисходящей петле. Бабочки в животе. На мой взгляд, дурацкая метафора. Скорее, похоже на пчел-убийц.

Впечатления от сна ослабевали. Я уже подумывал отправиться в душ. Наушники по-прежнему болтались на шее. Я взглянул на айпод и увидел в списке песню, которую еще не слышал. «Шестнадцать лун». Откуда она взялась? Я выбрал ее для воспроизведения. Зазвучала мелодия. Голос я не узнал, но песня казалась смутно знакомой.

Шестнадцать лун, шестнадцать лет,

Шестнадцать ужасов из бездны,

Шестнадцать грез, и плач во сне,

Твое паденье неизбежно...

Музыка навевала уныние и бросала в дрожь. Какой- то гипнотический эффект.

— Итан Лоусон Уот!

Крик Эммы прорвался через мелодию. Я отключил айпод и, отбросив покрывало в сторону, сел на кровати. Можно было подумать, что на простыню швырнули горсть песка. Однако я знал, что это было не так. Просто засохшая грязь. Она чернела и у меня под ногтями — как в прошлый раз, когда я видел сон с исчезавшей девушкой.

Смяв простыню, я сунул ее в корзину для белья под потный тренировочный костюм. Уже в кабине душа, натирая руки мылом, я попытался забыть о назойливом кошмаре. Его последние обрывки исчезали вместе с грязью, уходившей в отверстие стока. Я верил, что если не буду думать о нем, то ничего плохого не случится. Это был мой подход ко многим ситуациям, возникавшим в жизни. Я практиковал его уже несколько месяцев. Но он не действовал в случае с девушкой из сна. Я не мог сопротивляться мыслям о ней. Раз за разом я возвращался к снам о незнакомке, по-прежнему не находя никаких объяснений. Что тут скажешь? Это стало моей тайной. Мне исполнилось шестнадцать лет, и я влюбился в девушку, которой не существует на свете. Я медленно сходил с ума.

Я тер руки и ногти, а мое сердце стучало в бешеном ритме. Я чувствовал ее запах, который не могли заглушить мыло «Айвори» и шампунь из местного супермаркета. Пусть очень слабый и едва уловимый, но он оставался со мной. Лимоны и розмарин.

Я спустился вниз. Там было все по-старому, и это обнадеживало. Эмма поставила на стол бело-голубой китайский поднос — «старый боевой дракон», как называла его мама, — с яичницей, беконом, тостами, маслом и овсяными хлопьями. Эмма, наша экономка, больше соответствовала по статусу бабушке. Хотя и по уму, и по сварливости она превосходила всех моих настоящих бабуль. Эмма практически вырастила меня. И до сих пор она считала своим долгом «поставить меня на ноги», несмотря на мой рост в шесть футов и два дюйма. Этим утром я чувствовал себя до странности голодным, как будто целую неделю ничего не ел. Яйцо и два куска бекона немного улучшили настроение.

Я усмехнулся и прогудел с набитым ртом:

— Не экономь на мне, Эмма. Все-таки первый день школы.

Она поставила на стол большой стакан с апельсиновым соком и огромную кружку молока — только это и пьют в Гэтлине и его окрестностях.

— У нас что, закончилось шоколадное молоко?

Кто-то не может жить без колы или кофе, а я люблю шоколадное молоко. По утрам я всегда выпрашивал его у Эммы.

— А-к-к-л-и-м-а-т-и-з-а-ц-и-я.

Она обожала кроссворды, чем больше, тем лучше. И всегда так артикулировала слова, что, казалось, шлепала вас буквами по голове.

— Привыкай к тому, что едят все люди. И не думай, что выйдешь из дома, пока не выпьешь эту кружку молока.

— Слушаюсь, мэм.

— Я смотрю, ты уже вырядился.

Это было сильно сказано. Весь мой наряд, как обычно, состоял из джинсов и полинявшей футболки. На каждой из моих футболок имеется какая-нибудь надпись. Сегодня это «Харлей Дэвидсон». На ногах кеды той марки, которой я не изменяю вот уже три года, — черные «Чак Тейлор».

— Мне помнится, ты собирался подстричься.

Ее слова многие бы расценили как сердитое ворчание, но я знал, что на самом деле за ними стоит давнишняя привязанность, которую питала ко мне Эмма.

— Когда я это говорил?

— Совсем глаз не видно. Разве ты не знаешь, что глаза являются окнами души?

— Вполне возможно, что и так. Но я не хочу, чтобы кто-то заглядывал в меня без спроса.

Эмма подсунула мне еще одну тарелку с беконом. Ее рост едва достигал пяти футов, и, возможно, она была старше нашего «китайского дракона», хотя при каждом дне рождения упорно настаивала на своих пятидесяти трех. Тем не менее назвать ее кроткой старушкой было никак нельзя. В моем доме Эмма обладала непререкаемым авторитетом.

— Я против того, чтобы ты выходил на улицу с мокрыми волосами в такую погоду. Не нравится мне этот ветер — словно его оседлала нечисть. Похоже, он будет дуть весь день. Такое чувство, что у него собственный норов.

Я закатил глаза к потолку. Эмма отличалась особым мировоззрением. Когда ею овладевало настроение, подобное сегодняшнему, или «помрачение рассудка», как называла его моя мама, ее религиозные взгляды и суеверия соединялись в гремучую смесь, которую можно встретить только на Юге. Когда Эмма «мрачнела», лучше было ей не перечить. И уж тем более не стоило убирать ее амулеты с подоконников и вытаскивать самодельных кукол вуду из ящиков комода, если она их туда положила.

Орудуя вилкой, я приготовил себе «завтрак чемпиона»: кусок яичницы, ломоть бекона и джем — все свалено кучей на хлеб. Я втиснул этот сэндвич в рот и по привычке посмотрел в коридор. Дверь папиного кабинета была уже закрыта. Отец писал по ночам книгу, а днем спал в кабинете на старой софе. Этот образ жизни он вел с тех пор, как в апреле погибла моя мама. Вполне возможно, что он превратился в вампира. Во всяком случае, именно так мне сказала тетя Кэролайн, погостив у нас в начале лета. Судя по всему, сегодня я упустил свой шанс встретиться с ним. Если он захлопывал дверь кабинета, то открывал ее лишь на следующий день.

С улицы послышались гудки. Это был Линк. Я схватил видавший виды черный рюкзак и выбежал в серую морось. Глядя на темное небо, можно было спутать семь утра и семь вечера. Несколько последних дней погода действительно казалась жуткой. Машина Линка стояла у тротуара. Мотор «битера» кашлял. В салоне грохотала музыка. С Линком я ездил в школу каждый день — буквально с первого класса. Однажды в автобусе он дал мне половинку «Твинки», и мы с ним стали лучшими друзьями. Правда, позже я узнал, что прежде она упала у него на пол. Этим летом мы оба получили права, но, в отличие от меня, у Линка была машина — если этот «битер» можно было так назвать. По крайней мере, его мотор заглушал рев ветра.

Эмма вышла на крыльцо и неодобрительно скрестила руки на груди.

— Уэсли Джефферсон Линкольн! Не включай здесь эту громкую музыку! И не думай, что я не могу позвонить твоей мамочке и рассказать ей, чем ты занимался в нашем подвале в то лето, когда тебе было девять лет!

Линк поморщился. Почти никто не называл его реальным именем, кроме матери и Эммы.

— Да, мэм.

Подняв оконное стекло, он засмеялся. Колеса несколько раз прокрутились на мокром асфальте, и мы помчались вперед на крейсерской скорости. Со стороны казалось, что Линк совершал побег из плена, и это выглядело так всякий раз, когда его «битер» выезжал на дорогу. Хотя на самом деле мы ни от кого не убегали.

— И что ты делал в моем подвале, когда тебе было девять лет?

— Я мог там делать что угодно.

Линк приглушил магнитолу, и я вздохнул с облегчением, потому что его музыка, как всегда, была ужасной и, как всегда, он намеревался спросить меня, нравится ли мне его новая композиция. Трагедия его группы «Кто стрелял в Линкольна?» заключалась в том, что никто из исполнителей не умел петь и играть. Тем не менее все разговоры Линка сводились к игре на ударных и его будущей поездке в Нью-Йорк, где он планировал записать первый альбом. Только вряд ли это когда-нибудь случится. То есть я имею в виду, что через год он может скатиться до трехочковых бросков в кольцо с завязанными глазами и с призовой выпивкой на парковке у гимнастического зала.

Линк не собирался поступать в колледж, но все же он обгонял меня на несколько шагов. Он знал, что хочет делать после школы, хотя иногда его планы выглядели слишком фантастическими. А у меня в активе была лишь коробка из-под обуви, наполненная брошюрами из разных колледжей. Я прятал ее в шкафу. Мне было все равно, в какой из колледжей идти учиться, — лишь бы он находился за тысячи миль от Гэтлина. Я не хотел повторить судьбу моего отца, оставшись жить в том же доме, в том же городке, где я родился и вырос, с теми же людьми, которые никогда не мечтали вырваться отсюда.

На другой стороне от нас, за пеленой дождя, вдоль улицы тянулись старые викторианские дома — они почти не изменились с тех времен, когда их построили столетие назад. Моя улица называлась Хлопковой, потому что раньше за домами начинались бесконечные мили хлопковых полей. Теперь за ними находилась трасса номер девять — единственная деталь, которая по-настоящему изменила гэтлинский ландшафт.

Я потянулся к коробке, стоявшей на полу машины, и достал из нее черствый пончик.

— Это ты записал на мой айпод какую-то странную песню?

— Песню? Сначала скажи, что ты думаешь о моем новом шедевре.

Линк включил демоверсию и добавил громкость.

— Думаю, нужно доработать. Как остальные твои песни.

Эти фразы я говорил ему почти каждый день.

— Твоей роже тоже потребуется небольшая доработка после того, как я тебе вмажу.

Его ответ был тем же самым, что и всегда, — словом больше, словом меньше. Я пролистал список песен в меню айпода.

— Та вещь называлась «Шестнадцать лун». Как-то так.

— Не знаю, о чем ты.

Песни не было. Она исчезла, хотя я точно слушал ее утром. И я знал, что это не почудилось мне, потому что она все еще крутилась в моей голове.

— Если хочешь услышать стоящую вещь, я поставлю тебе свою последнюю.

Линк пригнулся, чтобы найти нужный трек.

— Эй, чувак, смотри на дорогу!

Он даже не приподнял голову, а я вдруг увидел странную машину, проехавшую перед нами. На какое-то мгновение шум дождя, гул мотора и голос Линка растворились в безмолвии. Передо мной будто бы прокручивались кадры замедленной съемки. Я не мог отвести взгляд от машины. Это было неописуемое чувство. Затем машина промчалась мимо нас и исчезла за поворотом.

Я не узнал ее. Я никогда не видел ее прежде. Вы не можете представить себе, насколько это казалось невероятным. Ведь мне была известна каждая машина в городе. В начале осени у нас не бывает туристов — они не рискуют приезжать сюда в сезон ураганов. И главное, машина выглядела словно катафалк — такая же длинная и черная. На самом деле я ни секунды не сомневался, что перед нами проехал катафалк. Возможно, это был знак. Может быть, этот год обещал стать хуже, чем я предполагал.

— Вот! «Черная баидана»! Реальная песня, которая сделает меня звездой.

Когда Линк поднял голову, катафалк уже исчез из виду.

02.09

НОВЕНЬКАЯ

Восемь улиц. Вот какое расстояние нам предстояло проехать от Хлопковой улицы до средней школы имени Джексона. Оказывается, проехав по этим восьми улицам, я могу восстановить в памяти всю свою жизнь. И этой поездки аккурат хватило, чтобы из моего ума выпал тот странный черный катафалк. Наверное, поэтому я ничего не рассказал о нем Линку.

Мы проехали «Стой-купи», известный в народе как «Стой-стяни». Этот был единственный в городе бакалейный магазин типа «Севен-илевен»[5], поэтому каждый раз, тусуясь с друзьями в вестибюле, мы рисковали нарваться на чью-нибудь мать, закупающую продукты, или, хуже того, на мою Эмму.

Рядом с магазином стоял знакомый «гран при».

— О-хо-хо! Жирный уже на посту.

Помощник шерифа сидел в машине, читая «Старз энд страйпс»[6],

— Кажется, не заметит нас.

Линк проехал мимо, с тревогой посматривая в зеркало заднего вида.

— Кажется, влипли.

Жирный был внештатным надзирателем в школе имени Джексона, а также раздувшимся от спеси сотрудником гэтлинской полиции. Его подруга Аманда работала в «Стой-стяни», поэтому помощник шерифа имел привычку по утрам парковаться рядом с магазином и ждать доставку теплых булочек прямо в салон своей машины. Это осложняло жизнь тех, кто опаздывал на первые уроки,— в частности, мою и Линка. Но сегодня помощник шерифа дал маху, не потрудившись оторвать взгляд от спортивной полосы.

— Спортивные новости и булочки с изюмом. Угадай, что это означает?

— Мы получили пять минут форы.

«Битер» на нейтральной скорости въехал на школьную парковку. Мы все еще надеялись незаметно прокрасться мимо кабинета секретаря. Но дождь лил как из ведра. По пути к зданию мы промокли до нитки, и наши подошвы так громко скрипели и чавкали, что нас, конечно, засекли.

— Итан Уот! Уэсли Линкольн!

Через несколько секунд мы уже стояли перед секретарем, ожидая штрафных карточек. С нашей одежды капало.

— Опоздать на первый урок! В первый же учебный день! Ваша мама, мистер Линкольн, найдет что вам сказать. И вы тоже не ухмыляйтесь, мистер Уот. Эмма вас хорошо отдубасит.

Мисс Хестер была права. Эмма узнает о моем опоздании ровно через пять минут — если ей уже не сообщили. Вот как тут у нас бывает. Моя мама обычно приводила в пример Карлтона Итона — нашего почтальона, который читает все чужие письма, хоть сколько-нибудь его заинтересовавшие. Он даже не удосуживается запечатывать их заново. И его любопытство никого не удивляет. Каждое семейство имеет свои тайны, но они известны любому жителю Гэтлина. И даже это ни для кого не секрет.

— Мисс Хестер, я просто медленно ехал из-за дождя.

Линк попытался включить свое обаяние. Секретарь опустила очки на кончик носа и посмотрела на Линка. Судя по взгляду, очаровать ее не удалось. Небольшая цепочка на ее шее раскачивалась взад-вперед.

— У меня нет времени, ребята, чтобы болтать с вами о погоде, — сказала она, передавая нам синие карточки. — Вот ваши штрафные бланки, и там указано, где именно вы проведете несколько часов после уроков.

Она действительно была занята. Мы не успели выйти в коридор, как из ее кабинета уже потянуло запахом лака для ногтей. Добро пожаловать обратно в школу!

В Гэтлине первый учебный день всегда одинаков. Учителя, которые знают вас с церковной купели, определяют уровень вашего ума или глупости еще в то время, когда вы ходите в детский сад. Я считался умным, потому что мои родители были профессорами. Линка причисляли к глупым, потому что он громко шелестел страницами на изучении Священного Писания, да к тому же однажды его вырвало прямо во время рождественского спектакля. Поскольку меня считали умным, я получал хорошие отметки. А Линку, попавшему в категорию глупых, автоматически ставили плохие. Я догадываюсь, что никто из учителей не просматривал наши тетради с домашними работами. Иногда в середине моих сочинений я писал откровенную ерунду, чтобы проверить реакцию преподавателей. Никто из них ни разу и слова не сказал.

К сожалению, это правило не действовало на тестовых опросах. На первом же уроке английского языка наша семидесятилетняя учительница, которую действительно знали миссис Инглиш, устроила нам проверку. Она надеялась, что летом мы все прочитали «Убить пересмешника». Естественно, тест я провалил. Хорошее начало. Я читал эту книгу пару лет назад. Ее очень любила мама. Но прошло много времени, и я забыл детали сюжета.

Кстати, я много читаю. Об этом почти никто не знает. Только книги позволяют мне вырваться из Гэтлина — пусть даже на короткое время. На стене в моей комнате висит карта, и каждый раз, прочитав о городе, в который мне хотелось бы поехать, я обвожу его кружком. После романа «Над пропастью во ржи» метка появилась на Нью-Йорке. Повесть «В диких условиях» провела меня по городам Аляски. Прочитав «В дороге», я отметил на карте Чикаго, Денвер, Лос-Анджелес и Мехико. Джек Керуак[7] рассказал мне о многих интересных местах. Каждые несколько месяцев я соединяю мои метки новой линией. Тонкая зеленая полоса отмечает маршрут, который я прокладываю для будущего путешествия, запланированного на лето перед колледжем,— на тот случай, если мне удастся выбраться из этого города. Я никому не рассказывал о карте и чтении книг. Баскетбол и чтение книг считаются у нас несовместимыми вещами.

Урок химии прошел не лучшим образом. На лабораторных опытах мистер Холленбэк назначил мне в пару Итан-Хэтинг Эмили, больше известную как Эмили Эшер. Она презирала меня еще с выпускного бала начальной школы. Я тогда совершил большую ошибку, надев со смокингом кеды и позволив отцу отвезти нас на бал в нашем ржавом «вольво». Сквозняк из сломанного окна, которое никогда не закрывалось, растрепал тщательно завитые белокурые локоны Эмили, и к тому времени, когда мы подъехали к школе, она выглядела как Мария-Антуанетта после смертной казни. Эмили не общалась со мной весь остаток вечера и подговорила Саванну Сноу сбить меня с ног в трех шагах от чаши с пуншем. Короче, все закончилось очень печально.

Этот случай стал поводом для нескончаемых шуток одноклассников, которые все еще надеялись, что мы с Эмили снова сойдемся. Они не знали, что меня не интересовали подобные девушки. Она была красивой, но и только. И красота Эмили не могла затмить тех глупостей, которые приходилось от нее слушать. Лично мне хотелось бы найти другую девушку — такую, с которой можно было бы поговорить о чем-нибудь еще, кроме вечеринок и королевской короны на зимнем балу. Я предпочел бы умную девушку, или веселую, или, по крайней мере, приличную партнершу по лабораторным опытам. Наверное, такая девушка могла появиться только в мечтах, но светлая мечта гораздо лучше, чем живой кошмар. Даже если этот кошмар носит форменную короткую юбку группы поддержки.

Я кое-как пережил урок химии, но затем день стал еще хуже. В этом году мне снова предстояло зубрить историю США, потому что в нашей школе из всех возможных исторических наук преподавали только ее. Я должен был провести второй год, изучая «войну против Северной агрессии» под руководством мистера Ли, мыслящего точь-в-точь как генерал конфедератов; в отличие от большинства других учителей, он ненавидел меня всеми фибрами души. В прошлом году, с подачи Линка, я написал реферат под названием «Война против Южной агрессии». Мистер Ли оценил мою шутку на два балла. Так что иногда учителя все же читают наши сочинения.

Я устроился на заднем ряду вместе с Линком. Он переписывал конспект урока, который перед этим проспал. Но как только я подсел к нему, он перестал писать.

— Чувак, ты слышал?

— Что именно?

— В «Джексоне» появилась новая девчонка.

— Тут куча новеньких девчонок, тупица... Целый выводок из начальной школы.

— Я не о них. Эта новенькая будет учиться в нашем классе.

В любой другой школе появление в классе новой девушки никого бы не удивило. Но речь шла о «Джексоне», и у нас не было новеньких с третьего класса, когда Келли Вике переехала к нам из Лейк-Сити вместе со своим дедушкой. Поговаривали, что ее отца арестовали за организацию подпольного казино.

— Кто она?

— Не знаю. У меня был второй урок по гражданскому праву, и я провел его с нашими метательницами лент. Им тоже ничего не известно. Вроде бы она играет на скрипке или что-то типа этого. Интересно, она горячая штучка?

Как и многие парни «Джексона», Линк имел мозг с одной дорожкой воспроизведения. К сожалению, его дорожка подключалась прямо к языку.

— То есть она тоже машет лентой?

— Нет. Девчонка музыкантша. Надеюсь, она разделит мою любовь к классической музыке.

— Классической музыке?

Единственной классической музыкой, которую когда-либо слышал Линк, было жужжание сверла в кабинете дантиста.

— Ну, классика, старик. Ты же знаешь. «Pink Floyd», «Black Sabbath», «Роллинги».

Я засмеялся.

— Мистер Линкольн! Мистер Уот! Я извиняюсь, что вмешиваюсь в вашу беседу, но мне хотелось бы начать урок. Если вы, конечно, не против.

Тон мистера Ли остался таким же язвительным. Его засаленные волосы и темные пятна под мышками выглядели просто омерзительно. Он раздал нам копии учебного плана, которыми пользовался, наверное, десятки лет. Участие в реконструкции событий Гражданской войны было обязательным пунктом для получения зачета по курсу истории. Еще бы! Но мне повезло. Я мог взять напрокат военную форму у родственников, которые участвовали в подобных постановках ради развлечения.

Когда прозвенел звонок, мы с Линком зависли в коридоре у шкафчиков. Нам хотелось посмотреть на новую девушку. Судя по тому, как Линк говорил о ней, он уже считал ее будущей подружкой, солисткой своей рок-группы и исполнительницей всяческих желаний, о которых мне было противно слушать. Но за всю перемену нам удалось увидеть только выпуклый зад Шарлотты Чейз. Она носила джинсовую юбку на два размера меньше, чем ей требовалось. Осознав, что с новенькой нам до ланча ничего не светит, мы отправились на «азьку» — урок американского знакового языка. На этом уроке вообще не разрешалось говорить. Никто из нас не знал жестов настолько хорошо, чтобы сложить фразу «новая девчонка». К тому же на АЗЯ мы оказались вместе с другими игроками нашей баскетбольной команды.

Я вступил в нее в восьмом классе, когда в одно лето вымахал на шесть дюймов и оказался на голову выше всех в классе. И вообще, если вы из профессорской семьи, вам положено делать хоть что-то считающееся нормальным и общепринятым. Из меня вышел хороший баскетболист. Я обладал особым чутьем на пасы игроков другой команды. Это вскоре дало мне право на постоянное место в школьном буфете. В «Джексоне» такая привилегия дорогого стоила. А особенно сегодня, потому Шон Бишоп, наш центральный защитник, рассказывал о новенькой, которую он недавно видел. Линк задал ему единственный вопрос, волновавший каждого из парней:

— Так она горячая или нет?

— Вполне.

— Как Саванна Сноу?

Словно по вызову, наша Саванна — стандарт, по которому оценивались все другие девушки в «Джексоне», — вошла в буфет под руку с Итан-Хэтинг Эмили. Мы все уставились на них, потому что Саванна, с ее пятью футами и восьмью дюймами, была обладательницей самых красивых ног, которые мы когда-либо видели. Эмили и Саванна представляли собой практически одно существо, даже когда они не носили форму группы поддержки. Их боевой арсенал состоял из белокурых волос, искусственного загара, сандалий и джинсовых юбок — настолько коротких, что они походили на набедренные повязки. Да, Саванна славилась ногами, но летом на озере парни больше пялились на Эмили в бикини. Эти девицы, казалось, никогда не брали с собой ни одного учебника. Они прижимали локтями к бокам крохотные сумочки из металлизированной ткани, в которых порою не хватало места для мобильного телефона. Я знал об этом, потому что Эмили несколько раз не отвечала на мои эсэмэски.

Их различия сводились только к положению в группе поддержки. Саванна была капитаном и «базой» — той девушкой, которая держала на плечах два яруса знаменитой пирамиды «диких кошек». Эмили исполняла роль летуньи. Именно ее подбрасывали вверх на пять-шесть футов для выполнения сальто или какого-то другого безумного трюка, который легко мог закончиться сломанной шеей. Эмили рисковала здоровьем, держась на вершине пирамиды. Саванне этого не требовалось. Но когда Эмили подбрасывали в воздух, пирамида спокойно обходилась без нее. А вот стоило Саванне сдвинуться на дюйм в сторону, вся конструкция рушилась.

Эмили заметила, что мы смотрим на них, и смерила меня презрительным взглядом. Парни засмеялись. Эмо ри Уоткинс похлопал меня по спине.

— Покайся, Уот, и не греши. Хотя чем больше Эмили бычится сейчас, тем сильнее она будет заботиться о тебе потом.

Сегодня мне не хотелось думать об Эмили. Я мечтал о какой-нибудь другой девушке. Слова Линка о новенькой музыкантше запали мне в душу. Может быть, она другая. Приехала издалека. Человек с интересной жизнью, не похожей на наше, и в частности мое, существование. Возможно, она окажется девушкой моей мечты. Я понимал, что это лишь фантазии. Но мне хотелось верить в них.

— Ну? Вы слышали о новенькой?

Саванна села на колени Эрлу Петти. Он был капитаном нашей команды, и то считался парнем Эмили, то нет. Сейчас они, похоже, снова помирились. Он провел ладонями по ее загорелым ногам — так высоко, что мы не знали, куда девать глаза.

— Шон только что ввел нас в курс дела, — ответил Линк. — Он говорит, что девчонка — горячая штучка. Ты возьмешь ее в группу поддержки?

Линк схватил с моего подноса пару «татер тотс»[8].

— Вряд ли. Вы бы видели, что она носит.

Удар номер один.

— И какая она бледная.

Удар номер два. Если вам дает характеристику Саванна, вы никогда не окажетесь достаточно стройными или загорелыми. Эмили села рядом с Эмори и склонилась над столом так низко, что мы едва не увидели все ее прелести.

— А Шон рассказал вам, кто она такая?

— Что ты имеешь в виду?

Эмили выдержала паузу.

— Она племянница старого Равенвуда.

Молено было и не делать этой паузы. Эффект получился потрясающим. Все раскрыли рты от изумления. Казалось, что ее слова сожгли весь воздух в помещении. Двое парней засмеялись. Они думали, что Эмили шутит. Но я знал, что она говорила правду. Удар номер три. Новенькая оказалась в нокдауне. В таком глубоком нокдауне, что я уже не мог размышлять о ней. Мысль о девушке моей мечты исчезла еще до момента первой встречи. Я был обречен провести еще три года в обществе Эмили Эшер.

Мэкон Мелхиседек Равенвуд считался городским изгоем. Насколько я помнил «Убить пересмешника», Страшила Рэдли в сравнение с Равенвудом выглядел прекрасной общительной бабочкой. Мэкон жил в развалившемся особняке на самой старой плантации гэтлинского края — в доме, который имел невероятно дурную репутацию. И я не думаю, чтобы кто-то в городе видел его воочию — по крайней мере, при моей жизни.

— Ты серьезно? — спросил Линк.

— Абсолютно. Карлтон Итон рассказал это вчера моей матери, когда приносил нам почту.

Саванна кивнула.

— Моя мама слышала то же самое. Пару дней назад старый Равенвуд привез ее из Виргинии или Мэриленда. Я не помню точно.

Они начали говорить о ней — о ее одежде и прическе, о дяде и о том, какая она уродина. Вот что я больше всего ненавижу в Гэтлине. Здесь каждый обсуждает ваши слова и поступки или, как в данном случае, одежду. Я с тоской посмотрел на лапшу в своей тарелке, плававшую в вязкой оранжевой жиже, которая едва ли походила на сыр. До окончания школы оставалось два года и восемь месяцев. Я должен был убраться из этого города.

После уроков гимнастический зал заняла группа поддержки. Дождь наконец закончился, поэтому баскетбольная команда тренировалась во дворе — на площадке с потрескавшимся бетоном, погнутыми барьерами и лужами. Приходилось быть особенно внимательным, чтобы не спотыкаться о трещину, которая, словно Гранд-Каньон, пересекала середину поля. Неудобств было немало, но зато со двора открывался вид на парковку, и, пока команда разогревалась, я мог наблюдать за событиями, происходившими в «Джексоне».

Сегодня мне везло с бросками. Я забросил семь мячей из семи. А на подаче стоял Эрл. Мяч. Восемь. Казалось, достаточно взглянуть на сетку, и мяч сам летел через кольцо. Бывают же такие дни!

Мяч. Девять. Эрл явно злился. Я чувствовал это по силе, с которой он пасовал мне мячи, — все резче и быстрее в ответ на мои удачные броски. Он тоже был центровым. По нашему молчаливому соглашению, я признавал его первенство в команде, а он не цеплялся ко мне, если я пропускал их ежедневные тусовки у «Стой-стяни». Там всегда обсуждали одних и тех же девчонок и ели все те же «Слим-Джим»[9].

Мяч. Десять. Я просто не мог промахнуться. Возможно, это у меня врожденное. Или дело в чем-то еще. Не знаю. После смерти мамы я перестал выкладываться на тренировках. Странно, что я вообще ходил на них. Мяч. Одиннадцать. Эрл что-то пробурчал, послав мне мяч еще сильнее. Чтобы скрыть улыбку, я перед броском посмотрел на парковку и вдруг заметил облако черных волос за рулем длинной машины.

Катафалк! Я замер на месте.

Она повернулась, и через открытое окно я увидел, что это девушка. Она смотрела на меня. По крайней мере, мне показалось, что она смотрела только на меня. Мяч ударился о кольцо и отлетел к ограде. За спиной послышался знакомый звук. Мяч. Двенадцать. Но Эрл Петти мог расслабиться. Когда машина отъехала, я огляделся по сторонам. Остальные парни тоже стояли на своих местах, словно только что увидели привидение.

— Это кто?

Билли Уотте, наш нападающий, ухватившись за проволочную ограду, кивнул в сторону парковки.

— Племянница старого Равенвуда.

Шон бросил в него мяч.

— Ага. Как и говорили — приехала на его катафалке.

Эмори покачал головой:

— Она действительно горячая штучка. Какая жалость.

Парни вернулись к перепасовке мячей, но, как только Эрл сделал свой первый бросок, начался дождь. А через тридцать секунд он перешел в настоящий ливень. Я стоял под лупившими по мне струями. Мокрые волосы повисли перед глазами, отгородив меня от школы и команды. Выходит, плохим знаком был не только катафалк, но и эта девушка.

На минуту я позволил себе слабую надежду. На то, что, возможно, год не будет похож на прошлые, что произойдут какие-то перемены. Что рядом со мной появится человек, с которым можно будет поговорить, который по-настоящему поймет меня. Сегодня мне везло только на баскетбольной площадке, а этого было мало.


Мартин Лютер Кинг | Прекрасные создания | 02.09