Book: Остановка в Чапоме



Остановка в Чапоме

Андрей Никитин

Остановка в Чапоме

К ЧИТАТЕЛЮ

Далеко от Москвы, в южной части Кольского полуострова, лежит Терский берег, пересеченный Полярным кругом. Жизнь здесь нелегка, природа сурова, однако первые русские поселенцы пришли сюда даже раньше, чем вышли на Северную Двину и начали заселять Летний и Зимний берега Белого моря. От тех первых насельников и пошел крепкий род терских поморов.

В мою жизнь Терский берег вошел более двадцати лет назад. Я открывал его как путешественник, изучал его и вел там раскопки как археолог и палеогеограф, описывал его как журналист и писатель и размышлял над проблемами его хозяйства и быта как человек, для которого не безразличны судьбы окружающих его людей и процессы, происходящие в обществе, в котором он живет.

Впервые на Берег мне довелось ступить в самые трудные для него годы, когда велось планомерное уничтожение древних поморских сел, ровесников Москвы, когда людей вынуждали покидать родную землю и уходить в города, когда казалось, что вековечному поморскому корню приходит конец. Но я видел и другое - что люди не смирялись, они продолжали бороться за право жить на своей земле и в своем доме, за право самим выбирать свое будущее. Привыкнув всю жизнь единоборствовать со стихиями, терпеливо пережидать ненастье, свалившийся на них произвол поморы восприняли как очередное стихийное бедствие, которое надо пережить. Сами они жили в ладу с землей и с морем, верили в собственные силы, их не страшил тяжелый труд, поэтому, несмотря на невзгоды времени, они сохранили надежду на лучшее будущее, которое готовы были строить своими руками, только бы им в этом не препятствовали.

Похоже, это время наступило. Оно пришло вместе с новым поколением, которое не могло и не хотело жить по-старому, с новыми идеями и с новыми требованиями к обществу и к человеку, привело к яростным схваткам между сторонниками и противниками нового курса. Терский берег не остался в стороне от перестройки. Не побоюсь сказать, что там она началась даже раньше, чем была во всеуслышание объявлена с высоких трибун, потому что призыв к ней на самом деле был констатацией уже далеко зашедших процессов в обществе и в государстве.

Но эта книга не только о перестройке. Перестройка - всего лишь определение процесса, характерного для данного отрезка времени, который имеет свое начало и свой конец. Эта книга о людях, о человеке и его месте в природе и в обществе. Четыре тетради северного дневника - четыре временных среза и четыре узла проблем. Они показывают, что волновало людей двадцать лет назад - и что теперь; как жили тогда - как хотим жить завтра; о чем думали в те годы - и с какими мерками подходим к себе и к окружающему сейчас. Здесь летопись забот и свершений, человеческие характеры и судьбы, борьба страстей, мечты и ошибки, даже уголовная хроника, потому что из всего этого и состоит жизнь. Мои записки рассказывают о людях маленького кусочка России, которые живут одной жизнью и одними заботами со всей нашей страной. И в этом плане они - я надеюсь! - могут послужить читателю "к познанию России", как назвал последний труд своей жизни замечательный русский ученый и мыслитель Д. И. Менделеев.


Декабрь 1987 г.

Остановка в Чапоме

Андрей Никитин

ТЕТРАДЬ ПЕРВАЯ,

1969 год.

Полуночный берег

1.

Разбудил меня грохот якорной цепи в клюзе, всплеск и внезапно наступившая тишина, в которой начали проступать отдельные звуки: легкий скрип переборок, шаги за дверью каюты, приглушенные расстоянием голоса на нижней палубе, мягкие прикосновения волны к судну. Машины остановились. Исчез гул и та всепроникающая вибрация, сотрясавшая тело судна, что сопровождала нас последние девять часов от Архангельска, укачивая и погружая в сон.

Сквозь тусклый иллюминатор, в котором временами появляется серо-стальная поверхность воды, уходящая как бы в никуда, сочится слабый серенький свет то ли утренних, то ли вечерних сумерек. Они рождают ощущение поздней осени, а не времени белых ночей, которые давно наступили здесь, но не принесли с собой ни солнца, ни столь ожидаемого тепла.

Теплые суконные портянки, резиновые сапоги, толстый и плотный свитер, побусевший от странствий ватник, зимняя меховая шапка, брезентовый плащ - все, что занимало большую часть рюкзака, теперь появляется на поверхность. Мыслями я уже там, на берегу, где меня ждет кочкастая мокрая тундра, бесконечные пляжи у пронзительно холодного моря, жесткий галечник троп вдоль порожистых рек и встречи с незнакомыми людьми, ради которых я и собрался сюда. Прощай, каюта, последний приют цивилизации с никелированным умывальником и грязным поролоновым ковриком на полу! И я чувствую, как расслабленные за зиму мышцы снова обретают упругость, дыхание становится реже и глубже, а ноги сами несут в дверь, по проходу и вверх по трапу - на палубу.

На палубе промозгло и холодно.

Из рубки на крыло ходового мостика, кутаясь в дождевик, накинутый поверх меховой куртки, выходит знакомый старпом. Он вглядывается в сторону невидимого в тумане берега, до которого остается еще миля с лишком серого, холодного пространства воды, сливающейся с таким же серым, припадающим к морю небом.

- Что так далеко стали, Михалыч? - спрашиваю его, пытаясь рассмотреть берег сквозь серую пелену набежавшего дождя.

- Ближе не подойти,- отвечает он, не отрывая от глаз бинокля.- Берег отмелый, камней много, да и отлив... Судьбу лучше не искушать! Им все равно идти, два-три лишних кабельтова роли не играют.

- А выйдут в такую погоду?

- Выйдут, куда денутся! - отвечает он уверен но.- Погода - лучше нет, волнения никакого. Это мы раньше срока пришли, вот теперь будем стоять, пока вода не повернет на прибылую, прилив начнется... Придут! Идите вниз, чего мерзнуть!

Но я остаюсь на палубе.

Из холодного серого тумана, мешающего море с небом, попеременно сыплется то снежная крупа, то мелкий дождь, иногда и то и другое вместе. Мне определенно не везет: кончается июнь, в Москве бушует лето, а здесь на далеких откосах берега лежат платки еще не стаявшего снега!

Над снегом, в разрывах тумана, временами проступает темная россыпь маленьких домиков - Пялица.

Не первый раз приезжаю я на Терский берег, окаймляющий с юга и юго-востока Кольский полуостров, но до сих пор мое знакомство с ним ограничивалось только его западной частью. От Кандалакши до мыса Турий он изрезан заливами и глубокими губами, над которыми поднимаются высокие лесистые вараки. Там повсюду царит пестроцветье камня, обрывающегося в воду отвесными скалами, позволяющими судну идти вплотную к берегу, почти касаясь мачтами кривых, изогнутых ветром сосен, или наоборот, поднимающегося из воды множеством крупных и мелких островов в оторочке белой пены и желто-зеленого кружева водорослей на отливе.

Все, что лежит дальше на восток за устьем Варзуги, до сих пор оставалось для меня "землей незнаемой", которую я разглядывал в бинокль с ходового мостика парусной шхуны "Запад" - учебного судна Архангельского мореходного училища. На нем в продолжение трех предыдущих летних сезонов я открывал для себя Белое море. Мы выходили вечером из устья Двины, а утром уже шли вдоль низкого песчаного берега с редкими маленькими селами, сбившимися под высоким откосом или на узком песчаном наволоке между рекой и морем, с одинокими тоневыми избушками. Иногда перед ними на синей воде покачивался белый бисер пенопластовых поплавков, отмечающих ставные невода, тянулся, из трубы дымок, и я догадывался, что там сидят рыбаки.

Шхуна не подходила к берегу из-за мелководья: отлив обнажал здесь дно на милю и больше, поэтому я мог только разжигать свое любопытство. А ведь здесь, возле Полярного круга, жил своей жизнью мало кому известный уголок России - древний, обжитый русскими переселенцами еще во времена Господина Великого Новгорода. Еще недавно здесь можно было услышать былины, действительно народный хор в Варзуге пел старинные русские песни, сохраняя дедовские распевы, а возле Кузомени, на берегу моря, как я слышал, археологи обнаружили славянский могильник начала XIII века.

Открытие Терского берега шло у меня по двум путям. Первым, наиболее ярким и увлекательным был, конечно же, тот, на который я снова сейчас вступал - отправляясь в долгие странствия пешком и на лодках, встречаясь с людьми, ловя рыбу на обширных лесных озерах, записывая рассказы и бывальщины, изучая остатки древнейших насельников этих мест. Но был и другой путь, не менее увлекательный, в библиотеках и архивах, где я находил отчеты своих предшественников, этнографов и географов, древние документы и исследования историков. С их помощью я понемногу стал разбираться в как будто бы простой, а на самом деле достаточно сложной жизни здешних обитателей, когда под тонкой пленкой современности взгляду иногда открывались бездны, в которых можно было угадать очертания глубокой древности.

Переплетение прошлого и настоящего, собственно говоря, и рождало тот романтический взгляд на Север, которым грешил не только я, привыкший смотреть на современность глазами археолога, отыскивая в сиюминутном контуры времен давно ушедших. Романтика "высоких широт" здесь представала еще и экзотикой быта, заставляющей вспомнить, что испокон веков край этот был источником пушнины, бледно-розовой семги и прозрачных сигов для царского стола, стремительных соколов для царской охоты, перевалочной базой для плаваний на Грумант, как называли поморы Шпицберген, и дальше, не только в Норвегию, но и на восток, прокладывая путь в далекую Мангазею... И разве один я подпадал колдовству Севера? Сколько их было до меня, слышавших властный зов пространств, поколение за поколением устремлявшихся следом за весенними птицами, продиравшихся через чащобы лесов, преодолевавших зыбкие топи болот и кипящие пороги на реках...

Зачем они шли? За наживой, за свободой, за истиной духовной? Да, за всем этим. Но еще и для того, чтобы снова и снова, шагнув внезапно из лесного бурелома на золотой песок прибрежных дюн, замереть от восторга, увидев убегающие к горизонту лукоморья, солнечной оправой охватившие ярко-синий и холодный безбрежный простор. Пустынножители, основатели монастырей и сел, искавшие свободы открыватели еще неведомых пространств северной России - все они были не только энергичными людьми, но и поэтами по своей сути. Они умели видеть и находить красоту, ценить и приумножать ее, охранять ее, наслаждаться ее созерцанием и через нее приобщать людей к высоким гражданским подвигам, облекаемым в ризу подвигов духовных.

Помню, как я был поражен, обнаружив у Ивана Филиппова, старообрядца, оставившего, кроме прочих трудов, историю Выговской пустыни, фразу, в которой этот ревнитель древлего благочестия, в поисках сравнения, способного передать высшую красоту избранного для постройки обители места, написал, что оно "прекрасно аки песок при брезе моря"!

В этой фразе человек открылся мне куда больше, чем через все остальные написанные им страницы. Она была как выдох после затаенного дыхания, как притушенный вскрик восторга. И на какое-то мгновение я ощутил себя рядом с ним возле Летней Золотицы в ясный погожий день, когда на горизонте угадывается далекая тень Соловецких островов, а волны неторопливо набегают на низкий песчаный пляж... Да, в мире много прекрасного. Но среди увиденного и пережитого в моей памяти далеко не последнее место занимают пустынные берега северных морей, где остаешься один на один с бескрайним простором, где дышится вольно и легко, глаз не перестает радоваться сверканию красок и внезапно до тебя доходит как откровение, сколь прекрасен и бесконечен мир, который подарен тебе судьбой.

Стоит один только раз проникнуться этой красотой, понять свою ей сопричастность, чтобы все остальное отошло на задний план. Это чувство не смогут стереть затяжные циклоны, когда серый и мокрый холод словно проникает под кожу и, кажется, уже никогда не увидеть солнца, смытого зарядами дождя; его не вытравит долгая, пусть и расцвеченная сполохами полярного сияния северная ночь и многое другое, с чем сталкивается человек в высоких широтах.

А реки и ручьи, полные быстрой рыбы, то разливающиеся обширными спокойными плесами, то стиснутые скалами, перегороженные грядами камней, кипящие и ревущие на стремнине? А бесчисленные лесные озера, связанные нитками проток, с царственно выплывающими из заливов белыми лебедями, грациозными серыми цаплями, неспешно пробирающимися по их берегам медведицами с медвежатами, выходящими на водопой лосями? А многоцветье камней, сверкающих на дне ручьев, играющих на отливе, вспыхивающих гранями кристаллов, которые заполняют в скалах трещины и пустоты? Или раздутые, расчищенные ветрами стойбища древних охотников и рыболовов на морском берегу, каменные спирали их загадочных жертвенников, россыпи колотого кварца и хрусталя, а рядом - черные груды обожженных камней, еще хранящие под собой золу и угли костров, согревавших людей четыре-пять тысяч лет назад?

Первым найти, понять, объяснить, определить место найденного в системе мира,- разве не в этом самая высокая романтика?

И все же, по мере того как я открывал для себя этот край, я чувствовал, что гораздо больше, чем загадки прошлого, меня влечет загадка его настоящего и будущего. Прошлое было везде. Оно обступало со всех сторон, оно пронизывало и определяло настоящее. Но для будущего места почему-то не оказывалось. Для того будущего, которое всегда влекло меня, потому что я был не только археологом, но еще и историком.

Принято считать, что историк занимается исключительно прошлым. Тем, что уже произошло, стало фактом, не подверженным изменениям. Именно поэтому его можно изучать. Объяснить факт, поставить его в связь с другими фактами, показать, как он возник, что собой означает.

Но такова лишь одна, самая первая часть задачи. Обычно полагают, что прошлое рождается в настоящем, а будущее - в прошедшем. В какой-то мере это тоже "факт", содержащий информацию о том, что будущее включает в себя всю сумму прошедшего.

И все же прошлое рождается не только в настоящем - на самом деле оно рождается в будущем. Там происходит его формирование, там оно зреет и в положенное время становится нашим прошлым. Вот почему историк, который спускается к нему лишь для того, чтобы описать уже бывшее, и останавливается на этом, оказывается всего только архивариусом, не понимающим происходящего.

Действительная задача историка - найти в прошлом разгадку настоящего и будущего, чтобы попытаться на них воздействовать. И разве не для этого мы изучаем окружающий нас мир, пишем книги, выпускаем газеты, строим не всегда удачные планы, отправляемся в космос и раскапываем древние погребения и города?

Но кто я теперь - историк, археолог, журналист? Скорее всего - просто должник, совесть которого давно мучит обещание, принародно вырвавшееся у него тихим августовским вечером 1966 года. А больше всего на свете я не люблю долгов.

Все началось с Порьей Губы и парусной шхуны "Запад".

То лето было на редкость теплым и щедрым. Каждые две недели, выйдя из Архангельска, "Запад" брал курс на Порью губу - огромный комплекс разнообразных заливов, больших и малых островов, вытянутых губ-фиордов, в верховьях которых начинались цепи озер. Все это лежало на южном берегу Кольского полуострова между Умбой и Кандалакшей. Озера изобиловали окунем, щуками, форелью и кумжей, на каменистых хребтах, разделяющих губы, в то лето было буйство грибов и ягод, так что учения у курсантов перемежались вылазками на берег и активными заготовками всего съестного, что разнообразило судовое меню.

В тот вечер мы впервые зашли на рейд Восточной Порьи, чтобы пополнить запасы пресной воды. Пока курсанты помогали команде подавать на берег шланги, мы с "дедом", как повсеместно на флоте именуют старшего механика, отправились в деревню, лежавшую неподалеку и называвшуюся Порьей Губой.

Тропинка текла по красно-рыжим скалам, присыпанным сосновой хвоей и обросшим подушками зеленого мха, стлалась по узлистым корням, обогнула древнее кладбище, где сквозь поросль молодых сосен виднелись полусгнившие голубцы-домовины, и, выведя на берег пресного озера, отделенного от залива узкой каменной перемычкой, разом открыла картину, которая врезалась в мою память.

За серо-стальной зеркальной гладью озера, в котором отражались высокие, поросшие соснами скалы, освещенная вечерним солнцем, лежала небольшая, уютная и чистенькая деревенька. Ее дома были разбросаны по едва заметным береговым террасам, вплотную подступая к обрывам высоких, покрытых лесом скал. Сочная трава поднималась по обеим сторонам чистых, промытых дождями мостков, идущих от дома к дому. В небольших палисадниках-огородах зеленела темная картофельная ботва, пустые стекла окон горели закатным светом. Вокруг стояла прозрачная тишина. И в этой тишине навстречу нам двигалась скорбная группа старух с двумя стариками и полутора десятком ребятишек - как видно, внуками и правнуками.



Мы с "дедом" не сразу поняли, что произошло, когда старухи обступили нас и, перебивая друг друга, стали совать нам какие-то листки, о чем-то прося и в то же время упрекая нас. Старики с медалями и орденами на пиджаках молча стояли поодаль, опершись о палки и не вмешиваясь в происходящее. И так же молчаливо, держась за юбки старух и ковыряя пальцами в носах, смотрела на нас мелюзга.

Наконец мы разобрались.

Нас приняли за комиссию, которую здесь ждали все лето; комиссию, которая, как непреклонно верили порьегубцы, разберется в их жизни и примет их под свою защиту. Защитить их следовало от местных властей, которые закрыли здесь колхоз, переселив жителей в Белокаменку, на другой конец Кольского полуострова. И как ни отстаивали порьегубцы свое право жить на земле своих отцов и дедов, как ни доказывали свою невиновность перед советской властью, что дорога к ним идет через болота и вараки, электричество только от движка, а вот рыбу ловят они хорошо, и покосы есть, и молоко такое, что грамоты и медали на ВДНХ получали не раз,- ничего не помогло. Село было обречено. Вместе с колхозом закрыли магазин, медпункт и почту. Людей, согласившихся переселиться, перевезли вместе со скотом в Белокаменку. Отказавшиеся перебираться под Мурманск разъехались по городам, у кого где родственники были. А вот этим ничего не осталось, как только ждать ответа на их слезные просьбы не лишать стариков и детей хлеба, почты и родных домов, о чем писали и в область, и в Москву.

Этой надеждой они и жили. Лето клонилось к осени, скоро зима, которая отрежет их от всего остального мира. За пенсией да за хлебом за тридцать километров в Умбу сейчас посылали кого пожилистее, но этим летом ходить по тропе стало боязно - медведи начали баловать, сейгод двоих ребятишек уже задрали...

Мы с "дедом" не были комиссией. Она так и не появилась - порьегубцы были никому не нужны. Мы не могли принять от них ни просьб, ни заявлений. Но я обещал, что постараюсь для них что-нибудь сделать.

Уже на следующее утро я был в районном центре, в Умбе, в кабинете председателя райисполкома. Он оказался моим ровесником - молодым, невысоким, плотным, энергичным, человеком словоохотливым, с юмором, уверенным в собственной правоте и не боящимся спора. Обладая дипломатическим тактом, он не отмахнулся от просьбы, сразу же проявил сочувствие к порьегубцам, возмутился, что стариков и старух с детьми оставили без почты и хлеба, тут же позвонил, приказав выяснить, кто допустил такое безобразие, и наладить - хотя бы раз в неделю - доставку в Порью Губу всего необходимого.

Инцидент был исчерпан. Председатель извинился передо мной, что за делами упустил такой неприглядный факт. Разговор пошел в совсем другой тональности, и в течение двадцати минут он объяснил мне, почему Порью Губу следовало переселять. Хорошей дороги туда нет, строить ее для такого маленького села практически невозможно, как невозможно тянуть туда линию электропередачи. Держать для полусотни человек пекарню с пекарем, продавца, отделение связи, медпункт, клуб с киномехаником и прочие службы - непозволительная роскошь для района. Что же касается хозяйства, то молоко порьегубцы, по существу, расходовали только на себя, рыбы ловили не так уж много, так что забот о них куда больше, чем пользы. Но это все ничего, не в доходах дело. Надо думать о самих людях, о том, чтобы они жили в благоустроенных домах, с удобствами, а не в доисторических избах! Если трудно благоустроить людей на месте, надо их переселить ближе к цивилизации, разве не так?

Может быть, с Порьей Губой они поспешили. Впрочем, кто без ошибок? Куда хуже обстоят дела на востоке Терского берега. Вот откуда надо сселять людей! А как? Район большой, дорог нет, хорошо, если он сам туда раз в год попадает... Ничего, скоро и оттуда людей повезут. Так я познакомился с человеком, имени которого не хочу называть. Во-первых, не в имени дело, а во-вторых, я всегда буду благодарен ему за то, что он помогал мне открывать Терский берег. На райкомовском газике мы отправлялись на восток, через Кузреку, Оленицу, Кашкаранцы в Кузомень и Варзугу; на субботу и воскресенье ездили на лесные озера, откуда идет молевой сплав по семужным рекам. Он показывал мне здешние достопримечательности, знакомил с председателями колхозов, с бригадирами, охотниками и рыбаками, с работавшими в районе геологами.

Спортсмен, рыбак, охотник, он умел быть обаятельным, всем живо интересующимся человеком, который, как мне казалось, искренне желал всем добра. Он заботился о благосостоянии районного центра, поскольку это была его прямая обязанность, сочувствовал поморам, которые продолжали жить в старых, невзрачных и неблагоустроенных селах, разбросанных по пространству Берега, и дальней его мечтой было сселить всех их в Умбу, или, во всяком случае, ближе к райцентру. Тем более что в селах теперь проживало меньше трети всего населения района.

По его словам выходило, что в таком случае все "проклятые" вопросы благоустройства людей и сел, развития культуры, снабжения, медицинского обслуживания, школьного образования будут разрешены раз и навсегда. Не нужно думать о дорогах, электрификации, завозе продуктов и промтоваров, о строительных материалах, горючем; снимался вопрос о транспорте, но главное - районный центр сразу получал необходимую рабочую силу. Что касается добычи рыбы, то достаточно забрасывать людей на тоневые участки, куда им могли завозить продукты рыбоприемщики, каждый день в хорошую погоду забирающие улов.

План этот мы обсуждали с ним во время совместных поездок по Берегу, у костров на рыбалках, и надо признаться, он меня захватил. По тем временам план казался смелым и прогрессивным. Тогда укрупнялось все - магазины, больницы, школы, фабрики-прачечные, колхозы и совхозы, свозились деревни, строились гигантские откормочные комплексы, пусть и не обеспеченные кормами... Я уже рисовал в мечтах единый город-дом, обсевший скальный хребет, протянувшийся в море между заливами Большой и Малой Пирьей, с крытыми галереями, соединяющими этажи, с автономной системой жизнеобеспечения. И только потом стал понимать, что за насильственным сселением, за запустением Берега стоит не сила и разум, а бессилие и растерянность перед распадающимся хозяйством. Я вдруг с ужасом обнаружил, что подобные планы глубоко аморальны, поскольку людей попросту сгоняют в кучу, перетасовывают и переставляют, как деревянные фигурки, не имеющие ни разума, ни желаний, ни чувств.

Вот почему по мере того, как я знакомился с Берегом и с его людьми, совсем иначе глядевшими на действия моего знакомого, наши споры становились резче и все чаще мы расставались недовольные друг другом. За краткими летними посещениями Берега была осень, долгая зима и всегда ожидаемая весна. Они давали возможность размышлять о виденном и слышанном, сравнивать с тем, что делается в других местах. Именно в те годы я начал всерьез интересоваться жизнью деревни, пытаясь понять процессы современности, которые на селе представали особенно ярко и обнаженно.

В какой-то момент пришло решение - взглянуть на Берег самому: без упреждающих звонков из района, без "третьих лиц", участвующих в разговоре, когда тебя ведут если и не за нос, то весьма умело обходя нежелательные для выявления и обнародования стороны жизни.

Начало положила поездка в Варзугу. В глаза бросилось разрушение Берега, ветхие и ветшающие дома, заброшенные тоневые участки, являвшие следы когда-то полнокровной, а теперь еле-еле теплящейся жизни. Запоздалым стыдом вспыхнуло в памяти так и не выполненное обещание помощи оставшимся порьегубцам, которых, как я выяснил, с наступлением холодов попросту вывезли в Умбу, а оттуда пустили на все четыре стороны.

Тогда и поднялись забытые было вопросы: почему так происходит? Что за фатальные ураганы выкорчевывают вековые поморские села, гонят людей, словно стаи осенних листьев, по холодной земле в города - от родных рек, морских берегов, лесов и покосов? При мне закрыт был колхоз в Кузреке, ближайшем к Умбе селе; в Оленице и Кашкаранцах вместо рыболовецких колхозов учредили бригады гослова, и это было вроде бы хорошо, но сразу из деревень уехало несколько семей... Что случилось? И есть ли из создавшегося положения выход, который может стать альтернативой такой вот всеобщей эвакуации, идущей не только здесь, но и на всем пространстве деревенской России - из глубинки на центральную усадьбу, оттуда - в райцентр, далее - в областной центр... Ну а там в Москву, что ли? Всю страну сселять в Москву за продуктами и "дарами цивилизации"? Похоже, к этому все шло. Не случайно в одной из центральных газет можно было прочесть удивительный по идиотизму восторженный заголовок: "Глубинки" больше не будет!"

Пока я раздумывал, откуда начать знакомство с подлинным Берегом, один из геологов посоветовал съездить в Сосновку. Он работал на Берегу не один год, прошел его весь от Кандалакши до Поноя, знал людей и положение в колхозах, потому что опирался в своей работе на тех и на других. В отличие от рыболовецких колхозов Терского района - Сосновка принадлежала Саамскому району Мурманской области,- там люди вроде бы не уезжали, хозяйство было крепким, председатель - умным, в селе процветали подсобные промыслы, так что было на что посмотреть и о чем подумать.

Добираться туда оказалось не просто.

Из Архангельска на рейсовом пассажирском судне до Сосновки было всего часов десять хода. Этот путь оказался для меня закрыт: в горле Белого моря была, по словам моряков, "ледовая обстановка". И "Боровский", которого я прождал больше недели, в очередной раз повернул назад, в Мурманск, не пробившись через льды у Поноя.

Оставалось два варианта. Первый - лететь самолетом в Мурманск, чтобы оттуда воздухом добираться до Сосновки. По весне это было весьма рискованно - в Мурманске я мог просидеть две, а то и три недели из-за погоды или потому, что земля не просохла. Другой путь был морем: на "Соловках", идущих в Кандалакшу, добраться до Пялицы, чтобы оттуда на подручном транспорте или пешком преодолеть оставшиеся семьдесят-восемьдесят километров по берегу.

Так я оказался на борту "Соловков".

2.

Мы стоим на рейде уже с полчаса, временами гудим. Басовитый звук пароходной сирены разбивает туман, периодически скрывающий берег, отражается в далеких распадках, глохнет над серым пространством вод, однако никаких признаков жизни на берегу не заметно. Вахтенный по-прежнему меня успокаивает: придут. Если не за пассажирами, то в буфет, за колбасой и пивом. К тому же на борту не я один - вон еще дедок, тоже до Пялицы билет брал, местный, за ним придут...

Действительно, еще минут через пятнадцать в туманной серости сгустилась вроде бы темная точка у берега, яснее обозначилась на воде и медленно поползла к "Соловкам". Вскоре уже невооруженным глазом стало видно, что идет моторный карбас.

Вахтенный начал спускать трап.

Первым на борт вскарабкался невысокий колченогий мужичок в телогрейке и, ковыляя, рванулся в сторону буфета. За ним поднялись две женщины, явно не местные, с яркими, туго набитыми объемистыми сумками и столь же объемистым тюком в мешковине, из которого выглядывали оленьи рога.

Тюк за ними нес моторист - огромный широкоплечий мужчина в резиновых сапогах до бедер, в черном нагольном полушубке и большой шапке-ушанке, сдвинутой на затылок. Гигант с крупными, красными от холода руками и несколько помятым большим лицом почти кирпичного цвета, на котором лучатся неожиданно ярко-синие, по-детски приветливые глаза. Он кивнул вахтенному, пожал руку дедку, который сразу засуетился, и, опустив тюк возле окошечка корабельной кассы, тоже ушел в буфет.

- Ну вот, а вы боялись, что останетесь,- немного укоризненно произносит вахтенный, словно бы его обидело мое сомнение в обязательности пялицких жителей.- Тетерин теперь вас и довезет...

Ждать Тетерина приходится долго.

Прошла заспанная буфетчица, на ходу поправляя прическу, потом из буфета выкатился колченогий, спрыгнул в карбас, покопался под лавкой и поднялся обратно уже с засаленным рюкзаком в руках, в котором было что-то тяжелое. Снова все стихло. Исчез в буфете и ожидавший дедок. Наконец, когда уже и я собираюсь идти отогреваться, появляется моторист. В обеих руках он несет по авоське, набитой различной снедью: бутылками лимонада и пива, свертками с колбасой, пакетами печенья, какими-то кулечками, цибиками чая и еще чем-то, что я не могу определить.

- К нам? - спрашивает Тетерин, останавливаясь возле меня и высвобождая два пальца, чтобы подхватить мой рюкзак.- Давайте мешок ваш...

Я отказываюсь и, вскинув рюкзак на одно плечо, спускаюсь по трапу в карбас.

Следом за нами спускаются и колченогий со стариком, изрядно раскрасневшиеся от тепла буфета и заткнутой газетой бутылки, которая высовывается у одного из них из кармана.

- Все? - спрашивает Тетерин у вахтенного.

- Все, Федос Василич, - отвечает тот с уважением и начинает поднимать трап.

- Ну, всего, Витя, бывай!

Лицо Тетерина озаряется добродушной улыбкой, и я вижу, что моторист не так молод, как показалось мне вначале.

Неприметное течение прилива уже отнесло карбас от борта "Соловков". На ходовой мостик вышел старпом, махнул нам приветственно, и тотчас же заурчала лебедка, выбирая якорную цепь. Тетерин усаживается поудобнее, дергает ремень. Взревел мотор, карбас вздрагивает и, осев кормой, скользит по широкой дуге к берегу в очередной заряд мокрого снега.

- Федос, а ты пива-то взял? - внезапно забеспокоился колченогий, устраиваясь на носу и поплотнее заворачиваясь в плащ. - Я, так, на тебя понадеялся, мы вот с Кирычем...

- Взял, взял,- успокаивает его Тетерин.- На всех хватит! А вы как, в гости к кому или по делу? - обращается он ко мне.

Я объясняю, что хотя особого дела у меня вроде бы и нет, но и не в гости: хочу посмотреть эту часть Берега, познакомиться с людьми и с хозяйством рыболовецких колхозов, но для начала - добраться до Сосновки, узнать, что делается у них.

- "Боровский", стало быть, опять не прошел,- подытоживает Тетерин.- Что делать будешь, льды у них там... Да вы не беспокойтесь, до Сосновки здесь близко, пожалуй, даже семидесяти километров не будет, доберетесь! А я сначала подумал, может, экспедиция какая. К нам иначе, кроме своих, никто не приезжает, только разве что из науки. Вот сейчас двух женщин на "Соловки" доставил, из Ленинграда они, стариной интересуются разной. Прялки у нас искали, да вроде ничего не нашли - что были, раньше уже увезли. Теперь только нас увезти - и все в порядке!

- А вы рыбак? - спрашиваю я.

- Нет,- Тетерин помотал головой и чему-то тихо рассмеялся.- Вот он - рыбак,- кивает на колченогого,- а я - не-ет, я связист, по линии хожу...

- Что ж так рыбаки не в почете, или колхоз бедный?

- А колхоза у нас, считай, теперь нет, одна бригада в деревне числится,- неожиданно отзывается с носа колченогий.- Наш колхоз - тю-тю! - в Чапому уехал, куда сейчас "Соловки" пошли. Ты вот, коли рыбаками интересуешься, поговори с народом, они тебе расскажут...

- Почему же вы не расскажете? - поворачиваюсь к нему.

Колченогий приосанивается, даже чуть привстает на носу.

- Мне нельзя: я вроде власть, член правления. Да все равно, сейчас вылезу и на Истопку побегу. Своя тоня, пялицкая, у нас теперь только одна, на Большой Кумжевой,- это к Сосновке, всего километров десять от деревни будет. А раньше девять водоемов было, понимай - на всех сидели!

- Истопка - это за Чернавку, в сторону Чапомы, километров пятнадцать от села, а может, и восемнадцать, кто как считает,- поясняет Тетерин.- Чапомская тоня, аккурат посредине между Чапомой и Пялицей. Так они там и сидят: двое наших и двое ихних. И рыбу ловят, и вроде бы друг друга проверяют...

- В Сосновку собрались - это вы правильно,- снова заговорил с носа колченогий.- У них теперь там колхоз крепкий стал. Как только стали оленей в Мурманск принимать, так сразу из долгов государству вышли. Ты сбегай к ним, посмотри...

- А причина какая? Говорили мне, председатель у них теперь хороший, правильно дело поставил,- пытаюсь я разговорить "члена правления".- У вас что, хуже?

- У них-то? У них Канев. Ничего мужик, не обижаются, с понятием. А главное, я ж тебе говорю, оленей в Мурманск принимать стали, вот и деньги у них завелись. Потом, опять же, льготы у них всякие... Район-то у них не Терский, а Саамский, национальный район, вот и льготы... С такими-то льготами и у нас, глядишь, колхоз остаться мог!..

Снег перестал идти так же внезапно, как и начал. Потом приутих и ветер - мы завернули в устье реки, над которым высоко поднимались песчаные обрывы. Дальше, в глубине залива, где ревет и кипит порог, виднеются буро-красные скалы, сквозь которые прорывается к морю бурливая река, давшая название селу.

Слева, у самой воды, уткнувшись в обрыв, дряхлело здание рыбопункта, или, как говорят здесь, фактории. Еще дальше, над обрывом, виднелись серо-зеленые крыши домов.



- У кого здесь остановиться можно? - спрашиваю я у Тетерина.

- Бабушка тут есть одна, она пускает. Не бойся, не пропадешь...

Тут только бабушки и есть! - заржал колченогий.- Девок захочешь найти - нипочем не сыщешь! Все сбегли...

Карбас ткнулся в берег возле связки бревен, полувытащенных на песок.

- Ты, Федос, с Чернавки их, что ли, вчера приплавил? - спрашивает колченогий, вылезая из карбаса и оценивающе оглядывая связку.- Мне бы тоже надо. А то все хожу там, смотрю, да руки никак не доходят...

- С Чернавки,- подтверждает моторист, вынося на берег рюкзаки и авоськи.- Сегодня с Колькой пилить начнем. Мне еще крыльцо делать, ступеньки менять - погнили...

- Так я пошел! Поставишь его на квартиру? - колченогий приостановился и мотнул головой в мою сторону.

- Сведу, не бойся...

Колченогий с приехавшим дедком, который всю дорогу промолчал, уходят по берегу, а я, прихватив рюкзак и одну из сеток Тетерина, поднимаюсь на песчаный откос.

С моря Пялица казалась большим селом. Здесь, вблизи, впечатление иное.

Маленькие, неказистые дома стоят поодаль друг от друга, их разделяют пустыри с кучами мусора и развалами печин от когда-то бывших на этих местах построек. От старого порядка улицы сохранился только дальний от моря ряд, а ближе почти все уже снесено. На некоторых домах окна заколочены досками, в них никто не живет. Даже мостки перед домами, эта непременная особенность северных сел, спасающие от грязи и слякоти пешехода, сохранились далеко не везде. Всюду валяется почерневшая щепа, тряпки, консервные банки.

На фоне еще не проснувшейся серо-коричневой тундры, расстилающейся окрест, первое впечатление от Пялицы далеко не блестящее.

Пока я осматриваюсь, Тетерин успел куда-то сходить и теперь возвращается ко мне.

- Не пускает бабушка. Говорит, устала от гостей, хочу одна пожить,- произносит он немного виновато.- Пошли ко мне! Чего стоять-то здесь?

Дом Тетериных я приметил издали. Оштукатуренный, покрашенный голубой и белой масляной краской, с палисадником и высоким шестом антенны, он выделяется из ряда других пялицких домов своей свежестью и добротностью. Из разговора с Тетериным выходило, что в Пялице теперь колхозников, включая пенсионеров, чуть ли не меньше, чем стороннего и обслуживающего персонала: продавщица в магазине, работники гидрометеостанции, на рыбопункте семь человек, учительница в школе - на четыре первых класса еще осталось девять школьников, хотя школу грозят этой осенью закрыть,- киномеханик, завклубом. Старшие школьники, начиная с пятого класса, на весь учебный год уезжают в интернат, в Кузомень, и после школы, как правило, в село уже не возвращаются.

Сами Тетерины монополизировали средства связи. Федос Васильевич работал связистом, его обязанностью было следить за телефонной линией на сорокакилометровом отрезке берега - на восток, до Пулоньги, где проходила граница района, и на запад, до Никодимского маяка, откуда начинались владения его чапомского коллеги. Алла Ефимовна, его жена, заведовала почтой; Николай, старший сын, которому осенью предстояло идти в армию, закончив интернат, был и связистом, и монтером, и радистом. Все это не просто дает семье Тетериных хороший заработок - он был еще и надежным в отличие от заработка в колхозе: с оплаченным больничным, с оплаченным отпуском, с полярными надбавками и более ранним выходом на пенсию - в пятьдесят пять, а не в шестьдесят лет, как у колхозников. Что же касается самой пенсии, тут никакого сравнения быть не могло - государственная пенсия была предметом зависти и несбыточных мечтаний всех колхозных жителей деревни...

Получалось, что работающие в сфере обслуги оказываются в куда более привилегированном положении, чем те, кого они обслуживают, имея и больший досуг, и большие возможности дать образование детям, не связывая их будущее с колхозом и деревенской жизнью...

Поднявшись на крыльцо с просевшими ступеньками, мы оказываемся в сенях, которые в средней полосе могли называться верандой. На Севере здесь держат все, что не боится холода,- начиная от лыж, рыболовно-охотничьего снаряжения и кончая мешками с мукой, бочками с соленой рыбой и грибами. У Тетериных здесь выгорожена застекленная часть, где в спальных мешках из оленьих шкур спали младшие члены семьи. Собственно сени служили связью передней избы с задней - дом был двойным,- где, как пояснил хозяин, сейчас жила его теща, приехавшая погостить к дочери и внукам.

Нас ждали. В низкой теплой комнате, занимавшей большую часть переднего сруба, пахло смолистыми дровами и свежим хлебом, который хозяйка доставала из печи. Когда мы вошли, Алла Ефимовна только мельком поздоровалась. Здесь, на Берегу, не принято проявлять особое любопытство к приезжему: гость в дом - бог в дом, вот и ладно... На столе уже тоненько пел самовар, освещая комнату золотистым луженым светом, рядом с ним стояла большая сковорода с жареной кумжей. Пока я снимаю сапоги и стаскиваю задубевший от воды плащ, хозяин успевает нарезать свежий хлеб и высыпать в хлебницу сушки, привезенные с "Соловков".

- Не знаешь, собирался из наших кто на Пулоньгу? - спрашивает он жену, присаживаясь к столу и наливая чай.- Ему вон в Сосновку надо...

- А что им на Пулоньге делать сейчас? - отвечает она несколько раздраженно.- Чай, сено еще не вы росло!

- Н-да... К Тарабарину тебе сходить надо,- задумчиво произносит Тетерин, прихлебнув из блюдечка горя чий чай. И в ответ на мой недоуменный взгляд поясняет: - Тарабарин у нас в Пялице рыбопунктом заведует. Мужик хороший Николай Феоктистыч, ничего не скажешь. Четыре рыбака да семь обработчиков с ним - вот и вся наша рыбацкая Пялица! Говорили, сейгод факторию и открывать не станут. Да вот оставили на лето, а там кто знает... Пекарню закрыли. У Клавки в магазине сейчас одна водка да сахар остались, теперь вроде школу грозят закрыть... Ты ешь давай, ешь! Заколел на воде-то... Тоня у нас только одна, на Большой Кумжевой, так они туда каждый день ходят. Ну а если попросить - и до Пулоньги подбросят, там уж недалеко...

- В Пулоньге тоже колхоз есть? Двадцать километров не расстояние, тут и пешком можно. Коли село есть, там и переночевать можно, а там, глядишь, и оказия подвернется...

Спрашиваю я на всякий случай, поскольку на новой, только что купленной мной в Москве карте Мурманской области Пулоньга, стоящая в устье реки того же названия, отмечена таким же кружком, как и Пялица.

- Гляди не гляди - все равно ничего не выглядишь!-Тетерин усмехнулся и громко раскусил сушку.- Было село, да только все вышло! Лет двенадцать, как их уже нет, так, Алла? К нам, в Пялицу, перевезли колхоз, одна только избушка и стоит...

- Тоневая? Рыбаки сидят?

- Нет, Флерова, связиста ихнего. У меня избушка на Чернавке, в сторону Чапомы, самый дальний участок. Если что случится, так и заночевать можно. А у него самый дальний участок на Пулоньге, с той, ихней стороны. Тоней там у нас давно уже нет...

- Зачем же перевозили? - спрашиваю я чуть дрогнувшим голосом, потому что в памяти сразу же всплывает посещение Порьей Губы: пустая деревня, недоумевающие и молящие глаза старух, мелюзга, держащаяся за бабкины юбки...- Слабый колхоз был? Работы не было?

- Почему слабый? Наш колхоз тоже не из слабых был, покрепче чапомского, а - закрыли. В Пулоньге раньше неплохо жили. Туда в реку семужка хорошая идет, крупнее нашей, пожалуй. Свезли - и все! Кому-то понадобилось место очистить, теперь там только печи в песке стоят, дома-то уже все, почитай, разобрали, да еще ледник от фактории остался...

- Теперь и здесь, считай, пулоньгских никого уже нет,- вмешивается в разговор Алла Ефимовна.- Все уехали! Человек ведь таков: его раз с места стронешь, а потом он уже и прирасти нигде не может, покатился и покатился дальше...

- Здравствуйте!

Дверь распахнулась, и через порог в избу шагнул высокий, почти под потолок, широкоплечий парень.

- Колька наш,- поясняет хозяйка, и при этом лицо ее сразу мягчает, осветившись немного горделивой улыбкой, хотя и так, с первого взгляда можно было понять, что это их сын, так похож на отца Николай - статью, повадками, голубыми глазами, широким добрым лицом в светлых веснушках. Он неловко топчется возле порога, будто хочет что-то сказать, приглаживая рыжеватую шевелюру, густую, всю в мелких завитках, как у отца, потом ополаскивает под умывальником лицо, вытирает его висящим тут же полотенцем и садится за стол.

- Ну что, как сбегал? - спрашивает Тетерин.

- Нормально.- Николай взял вилку и потыкал в розовое мясо кумжи на сковородке.- Гуся уронил да пару уток...

- Главный добытчик наш! - не скрывая гордости, произносит Алла Ефимовна.- Жених, да только без невесты..

Николай заливается краской.

- Что стыдишься, ровно девка? Верно говорю, нет девок в Пялице, все поуезжали. А ведь цела деревня была! Да и чего им делать здесь? И Колька из армии не придет, тоже уедет...

- Не уеду, вернусь,- пробормотал тот, еще ниже склоняясь над сковородкой.

- Уедешь! Да и нам, видно, не долго теперь жить,- обращается ко мне хозяйка.- Раньше колхоз у нас не из плохих был, народ работящий. А потом понадобилось кому-то в районе все объединять - Пулоньгу с Пялицей, Пялицу с Чапомой. Объединили! Доры угнали, сети взяли. Мы, лонись, коровник построили новый, трактор купили - у них трактора не было,- все взяли! А там, слышь, болеют коровы сейгод! Вон, Майку на работу вызывают, а куда она за тридцать-то два километра побежит, свой дом бросит? Детишки у ней маленькие, бабка больная... Да хоть и одна была - кому охота в чужих жить? Ни за что она, Майка, не поедет!

- Тут это верно, сплоховали,- примирительно соглашается Федос.- Все там у них, в Чапоме: и правление, и сельсовет. Вишь, Чаваньгу с Тетрином тоже объединили, так там хоть разделение вышло: в Чаваньге председатель, в Тетрино сельсовет. А у нас здесь ничего не осталось. Ну да сам поглядишь...

Днем погода наладилась. Восточный ветер согнал туман, очистилось небо, и все вокруг заиграло красками. Ослепительно сверкает синяя вода, снежные откосы. И тундра оказалась не серо-коричневой, а бурой, красноватой, с желтыми кочками и ярко-зелеными шапками мха. Лето все не наступает, даже лист на кустарнике не проклюнулся, и, хотя на маленьких огородиках возле домов картошку посадили с ростками, вся она успела померзнуть и погнить, а пересаживать, как мне объяснили, уже не имеет смысла - зацвести не успеет...

В отличие от других сел Терского берега, Пялица не жмется у воды, не сбегается в тесный кружок на мысу. Она раскинулась широко и вольготно на высокой ровной террасе, отступя от моря к тыльному склону, даже перебросилась несколькими домами на тот берег реки, через которую над пеной порогов на ржавых тросах подвешен ненадежный, раскачивающийся под ветром мостик.

Человека, знакомого с Русским Севером, с его замечательным деревянным строительством, с "двужильными" огромными домами - со светелками, сенями, взвозами, поветями, нижним зимним этажом, скотным двором, забранным в одну связь и под одну крышу, с узорочьем карнизов, причелин, балясин, водосливов и наличников, с расписными очельями, дверями, заборками и многими другими хитростями крестьянского искусства, - возьмет невольная оторопь при первом взгляде на здешние поморские деревни. Дома невзрачные, неказистые, приземистые, одноэтажные, с низкими потолками, с куцым двором, где едва поместится корова да пяток овец... И лишь постепенно, приглядываясь к жизни и быту поморов, понимаешь, что это не от безвкусицы, не от нежелания красоты, а от строгой заданности жизни, где все подчинено одному - выжить. Здесь нет обилия леса, из которого можно строить хоромы; здесь любое узорочье на теле дома - зацепка дождю и ветру, от которого пойдет дерево гнить. И хозяева в первую очередь думают о невыдуваемом тепле, о надежной защите от мороза и сырости, которые так и норовят проскользнуть за помором в нешироко распахнутую дверь избы.

И все же, даже привыкнув к обычному малолюдью поморских сел, странно идти по этой совершенно пустой, залитой солнцем деревне.

Время близится к полдню. После раннего завтрака у Тетериных сразу же по приезде я ухитрился еще поспать три часа в спальном мешке, брошенном на пол в сенях, где было прохладнее, чем в комнате, и легче дышалось. Теперь, по моим расчетам, деревня должна была жить полнокровной жизнью. Но единственными ее обитателями пока остаются собаки, мелькающие между домами, и несколько овец, тесной стайкой старательно выщипывающие первые зеленые былинки. Правда, кое-где над трубами вьются легкие дымки, свидетельствуя о какой-то жизни, а с берега из-под обрыва доносится пулеметный треск бензопилы: Тетерины, как видно, пилят приплавленные бревна.

Тарабарина я нахожу возле рыбопункта. Худощавый, невысокого роста, подвижный мужчина в полушубке и подвернутой кверху ушанке копается в моторе, разобранном на досках у причала. Как и все северяне, он выглядит значительно старше своих лет: серое обтянутое лицо в морщинах, на скулах и возле глаз сеточка склеротического румянца. И только глаза не по-северному хитры, вприщур. Остановив работу, он обтер замасленные руки о полушубок и поздоровался.

- Вот, едрит его в корень, барахлит! - жалуется он на мотор.- Утром пошли на Кумжевую, а он не хотит заводиться, да и все тут! Ладно, мы сейчас ему свечу вставим!..

Пока Тарабарин возится с мотором, я излагаю свою просьбу. Он понимающе кивает головой, хмыкает, продувает какие-то трубочки, протирает и сгибает контакты у свечей. Потом опять хмыкает, на этот раз удовлетворенно, ставит все на место, дергает ремень на холостом ходу, и мотор заходится оглушительным ревом.

Тарабарин выпрямляется.

- Все. Ну, едрит тебя в корень, лиса такая! Давай занесем его, а потом на почту к Алле сходим, я Каневу позвоню. Они тут с Бабьего к нам собирались. А если не поедут, до Пулоньги я тебя подброшу - там они за тобой придут...

По крутому сходу мы втаскиваем мотор в факторию.

Везде на Терском берегу эти рыбопункты одинаковы. Вероятно, их строили еще в тридцатых годах и с тех пор не перестраивали. Причал, обширное светлое помещение разделочного цеха с длинными деревянными столами и лавками, в пазах которых проступают мелкие кристаллики соли, желоба для стока воды, бочки с солью, овальные деревянные чаны, в которых моют и засаливают семгу. В глубине помещения вход в ледник. Тарабарин ведет меня внутрь, и я вижу стены, сложенные из голубоватых, мерцающих в полутьме крупных брикетов льда, чаны поменьше для засолки и - пустоту. Только один из чанов прикрыт брезентом. Когда Тарабарин его приподнимает, среди еще не успевших растаять кусков льда, пересыпанных солью, я вижу десятка два крупных рыбин.

- Вот и весь наш улов пока,- горестно говорит Тарабарин.- Меженка уже должна идти, план у нас горит, а вынимаем из сети по три-четыре штуки в день, да и то закрой. Не знаешь?

Я покачал головой.

- Семга из моря в реки идет, икру метать. А сей час холодно, Горло забито льдом, ей не пройти. Вообще-то она прет в реку до ледостава, там в реке, бывает, и зимует, а по весне выходит. Вот это и будет по-нашему закрой,- закрытая она там была... А что с нее толку? За зиму отощала, не нагулялась...

- При такой весне можно было бы взять больше?

- Чего же нельзя? Можно. Поставь невода и бери. Я здесь уже лет двадцать, так эту семгу мы центнерами брали, едрит ее в корень! Зато водоемов знаешь было сколько? И на всех народ сидел, ловил. А сейчас - один. В прошлом году два было: на втором Матвей Петрович сидел, пенсионер. Не знаешь такого? Сходи, побеседуй, говоркой старик... Вон его дом, за рекой. Один сидел! В бригаде четыре человека положено, а он один - и то план выполнял!

- Что же, в этом году стар стал, приболел?

- Не разрешили ему одному,- сразу как-то тускнеет Тарабарин.- Говорят, контроль за рыбаком должен быть. Не только, значит, чтобы он ловил, но и чтоб его, значит, ловили... Да все равно. Я думал, сейгод и меня отсюда переведут, никого не осталось... Так как, пойдем Каневу звонить?

По дороге на почту Тарабарин рассказывает мне о семге.

Кое-что я уже знаю, другое для меня внове. Например, что норвежцы вроде бы нащупали в океане пути движения семги назад, в родные реки, и теперь ставят сети по тридцать и больше километров, перехватывая ее прямо в море. Сети семга с собой, понятно, не приносит, но вот крючки иностранных марок в ней часто находят при обработке. В последнем я усомнился. Не в крючках, конечно, а в том, что крючки эти были направлены именно против нашей, советской семги. Скорее всего это были крючки от так называемых ярусов, многомильных снастей на треску, палтуса и прочую рыбу, которую в случае ее мелкоты семга могла сама снимать с крючка, а при случае и попутаться в ярусах...

Гораздо больше меня интересует обычный прибрежный лов, на котором испокон века стояла Пялица. Или рыбы стало меньше?

Но Тарабарин утверждает, что рыбы сейчас, наоборот, гораздо больше, чем прежде. Она свободно идет в реки, ее некому ловить, а то, что ловится, составляет весьма небольшую часть от действительного ее количества.

Не знаю, насколько он прав, но логика в его рассуждениях есть.

Семгу ловят ставными неводами на морском берегу или на реке, перегораживая ее "забором" из сети, как на Варзуге. Тоня, или водоем,- участок берега с примыкающим к нему морем. Здесь стоят тоневая изба, сушила для сетей, карбасы, амбарчик, якоря, которыми растягивают и крепят гундери, на которых, в свою очередь, крепят сети, ледник для сохранения пойманной рыбы. От берега в море идет сетевая стенка, а на конце ее - ставные невода, верхний подбор которых поддерживают на плаву пенопластовые поплавки. Семга идет над дном, встречает на своем пути стенку, пытается ее обойти и попадает в невод. Тут ее и надо скорее взять, пока она не нашла выхода или же не прыгнула через верхний край сети. Рыбаки подплывают на карбасах, перебирают сеть, загоняя рыбу в один из углов невода, и потом почти разом вываливают ее в лодку.

Вот тут и начинается "действо".

Далеко не сразу удалось мне понять то ни с чем не сравнимое отношение к семге у старых поморов, которое нет-нет прорвется в разговоре за столом, но до конца открывается только на тоне, когда вот так трясут сети, переваливая очередной улов в карбас. На дне его бьются сверкающие тела, пальцы стараются ухватить ускользающих рыб, взлетают и падают с глухим ударом колотушки-кротилки, а глаза рыбаков светятся неприкрытым ликованием.

Столкнувшись с этим впервые, я отметил только азарт жестокости и был, безусловно, неправ.

Нигде больше нельзя увидеть пьянящий восторг, который охватывает рыбаков именно на ловле семги. Серебряным потоком льется через борт в лодку беломорская селедочка - нежный, теперь уже редкий деликатес; падают темные, шипастые и раздутые пинагоры; дергают на крючок треску и навагу так, что только успевай снимать, но ни азарта, ни восторга в таком лове не увидишь. Вероятно, иначе и быть не может. Семга - не деликатес. Семга на севере - основа жизни. Она начинает идти в реки, едва те освобождаются весной ото льда, подходит с моря вместе с теплом и солнцем, идет с небольшими перерывами все лето и осень, пока не остановят ее морозы и мелкая шуга, забивающая семге большие розовые жабры. С приходом семги начинается путина, тепло, радостная летняя работа; вместе с ней приходит на север изобилие и сытость, отступают болезни, голод и холод...

И все же такое нехитрое вроде бы дело в действительности было сложным, тяжелым, а порой и опасным. "Сидеть на тоне" далеко не просто. В любую погоду, будь то вёдро или ветер, дождь со снегом или волна, рыбак от четырех до восьми раз в сутки выезжает на карбасе, проверяя и опорожняя сеть. Ну а если надвигается шторм, тут надо успеть сети снять и вывезти на берег, иначе их забьет грязь, порвет, заметет песком, а то и вовсе унесет в море... И все это - в пляшущей на волнах лодке, в ледяной приполярной воде, когда заколевают руки и спина уже не в силах разогнуться!

Ревматизм, радикулит, острейший остеохондроз, эндартериит и атеросклероз, расширение и закупорка вен, острые сердечные заболевания - вот далеко не полный список обязательных профессиональных болезней поморов, из которых редкий успевает дожить до пенсии, а еще реже - попользоваться этой малостью с десяток лет...

- Тут все с молоком матери впитывать надо,- подводит своеобразный итог своему рассказу Тарабарин.- Сила и здоровье - это одно. А другое - опыт и знания должны быть, их с детства только получают! Я полжизни с рыбаками прожил, вроде бы все то же знаю, что и они, а посади меня сейчас бригадиром новую тоню ставить, снасть заводить - не потяну. Сделать сделаю, как положено, даже улов будет, а вот чтобы с гарантией - ни за что не получится! Этим жить надо. Тут за каждым рыбаком поколения стоят...

Действительно, сколько нужно терпения, знаний, труда, сил и опыта, чутья, наконец, чтобы найти на морском дне место, где только и можно ставить сеть, правильно развернуть ее, сообразуясь с ходом рыбы, поставить так, чтобы сети не замыло песком, не затянуло тиной - в грязную сеть никакая рыба не зайдет...

Отсюда и "арифметика", как выразился заведующий факторией. На каждую тоню надобно четыре человека, людей знающих. Чтобы они подменять друг друга могли и так все лето ловить. Ведь надо и домой отлучаться, и продукты завезти, смены установить, чтобы отдых был - не может человек все двадцать четыре часа у окна сидеть и следить за сетями, а в промежутке веслами махать! Пялицкие на пулоньгских тонях сидеть не могут -мест не знают, да и далеко. Когда объединили с Чапомой -и на своих сидеть стало некому, вот рыба свободно и идет вдоль берега, некому ее брать...

Нет людей - нет рыбы. А людей с места тронули, уже не вернуть!

Тарабарин говорит о своем деле с увлечением. У него глаза даже как-то заискрились, когда он рассказывал мне о семге, о ее повадках, о том, как она "правой ноздрей" ищет в море струйку родной реки, в которой родилась и в которой только и будет метать икру, поскольку заходит в реку именно справа... Наверное, на Зимнем берегу точно так же уверяют, что хеморецепторы у семги расположены в левой ноздре - там-то ей приходится заходить с левой стороны! Но за всем тем я понимаю, что передо мной не просто "сборщик рыбы", а человек, увлеченный своей работой, прикипевший сердцем к этому краю, тревоги и горести которого для него совсем не безразличны.

На почте все происходит неожиданно легко и быстро. Сосновка отозвалась сразу на вызов Аллы Ефимовны, к телефону подошел Канев и подтвердил, что завтра в Пялицу отправится карбас с Бабьего ручья, пастухи пойдут. Меня они возьмут на обратном пути, так что никакой проблемы нет.

Остается ждать, и, поблагодарив Тарабарина, я отправляюсь бродить по окрестностям села.

3.

Море по-прежнему пустое и холодное. Наступила куйпога, как здесь называют отлив. Вдоль берега обнажились песчаные корги, над ними с криком кружатся чайки, высматривая поживу, а от самого берега в море протянулись узкие длинные мережки, облепленные тиной. В такую снасть семга не зайдет, разве только мелкие, серовато-желтые камбалки с белым брюхом - подспорье для хозяек, которые сейчас по колено в воде проверяют нехитрые ловушки.

И я снова поворачиваю к Тетериным...

Пялица - маленькое, уже поверженное, доживающее последние годы - а может, месяцы? может, дни? - село. Уже обескровленное, наполовину вырубленное. Каким оно было раньше, когда в нем кипела жизнь? С какими мыслями, с какими надеждами здесь жили люди, ставившие добротные, прочные, теплые дома, в которых любили, рожали, растили детей, откуда уходили, чтобы обязательно вернуться?

Ничего этого я никогда не узнаю.

В 1913 году в Пялице стояла церковь, 34 дома и жило 310 человек, у которых в хозяйстве было 73 коровы, 130 овец, 460 оленей, 35 карбасов и 90 лодок. В 1938 г. здесь уже был рыболовецкий колхоз "Прибой", но людей стало на треть меньше - всего 194 человека. А сейчас - не больше тридцати человек. Грустная статистика! Но разве она виновата?

Передо мною настоящее, которое уже давно стало прошлым. Археологический факт современности, который я пытаюсь понять.

Прошлое понимать гораздо легче, чем настоящее. Прошлое - это всегда только схема, скелет, с которого снят покров индивидуальности. Скелеты людей, у которых при жизни нельзя было найти ни одной общей черты, удивительно похожи друг на друга. И все же мне не по себе, когда я разговариваю со здешними жителями, живущими в преддверии неизбежного отъезда. Они говорят о том, что было, о своей прошлой жизни, как о чьей-то другой, потому что между ней и теперешней пролегла глубокая пропасть, края которой уже никогда не сойдутся. Даже если произойдет чудо, ничто не вернется "на круги своя".

Страшнее всего, что сознание этого их не возмущает. Тот факт, что жизнь расколота надвое, их теперь вроде бы никак не трогает. И это не бесчувственность, не непонимание.

Это - смирение.

Вместе со смирением приходит безразличие. Ко всему. Даже к самому себе. Остается единственный импульс: продержаться. Как-нибудь. Продержаться... до чего?

Мне было бы, наверное, легче, если бы они возмущались, требовали вернуть колхоз, просили о помощи, смотрели на меня такими же глазами, как старухи в Порьей Губе. Это стало бы свидетельством их жизнеспособности, сил, желания переиначить случившееся. А вот так, смириться, жирным крестом равнодушно перечеркнуть жизнь свою и своих близких, прошлое своего рода и своей земли... Наверное, чтобы такое понять, надо самому пройти через это шаг за шагом - от борьбы к надежде и от надежды к смирению. Впрочем, мне трудно понять потому, что сам я жил совсем иной жизнью - вернее, в иной жизни. Та, в которой жили они, была настолько трудна и тяжела, что, возможно, выработала в людях не смирение, как представляется мне, а такое вот сверхъестественное терпение. И за ним вовсе не отчаяние, а глубокая мудрость человека, привыкшего не лезть на рожон, не переделывать зиму в лето, а следовать природе, воспринимая и этот поворот событий, разрушающий до основания столетиями возводимый порядок, как очередное стихийное бедствие, человеку неподвластное.

Может быть, и так.

Весь этот разброд в мыслях и какое-то тяжелое, гнетущее чувство, которое может быть просто следствием акклиматизации - весна в высоких широтах не шутка! - я ощутил после разговора с Устиновыми.

За реку к Матвею Петровичу, о котором говорил Тарабарин, я не пошел: подвесной мост был еще не доделан, перебредать быструю полноводную Пялицу в коротких сапогах было делом немыслимым, и старший Тетерин, начавший ремонтировать крыльцо, посоветовал мне вместо этого заглянуть к Устинову. По его словам, Григорий Алексеевич был всю жизнь рыбаком, знал здесь все и вся, после объединения с Чапомой вышел на пенсию и уехал в Кировск, откуда приезжал в Пялицу только на лето.

Сейчас он был здесь, прилетев с одним из первых рейсовых самолетов, рискнувших приземлиться на еще не совсем просохшей летной площадке за гидрометеостанцией и футбольным полем на краю береговой террасы. Дом его стоял напротив тетеринского.

Поднявшись по ветхим ступенькам на высокое крыльцо, я толкнул дверь в сени, огляделся и постучал.

- Входи, входи! - раздался из-за двери женский голос.

В светлой низкой избе было просторно и пустовато. Полная немолодая женщина стояла возле печи с ухватом в руках.

- Дома ли Григорий Алексеевич? - спрашиваю я, поздоровавшись.

- Дома, дома. Куда ему деться! Вон, спать повалился только что,- кивает она на кровать и, когда я делаю движение к двери, останавливает:- Куда же вы? Слышь, Григорий, вставай, гости пришли!

С кровати, неторопливо повернувшись, поднялся пожилой мужчина, щуплый, с заспанными глазами и заметной плешью. Он зевнул, потянулся, пожал мне руку и пригласил сесть.

- Делать-то больше нечего, вот и спишь,- оправдывался он, прикрывая рукой зевок.- Да и погода нелетная. Ты бы, Фатина, самовар нам поставила, что ли...- обратился он к жене и тоже пересел к столу.

Разговор тянется вяло. На мои вопросы Устинов отвечает односложно, словно бы еще не проснувшись или с неохотой ввиду явной бесполезности воспоминаний: да, ловили здесь много всего, разную рыбу - и кумжу, и селедку, и сигов, и навагу, и пинагора, не говоря уже о семге, семга всегда шла хорошо. Если не считать Пулоньги и Сосновки, к ним, пялицким, первым она подходила из океана, потому-то здесь и тони уловистые. Перед войной много зарабатывали на зверобойном промысле. Зверь был и здесь, под самой деревней, и дальше. Охотники собирались в Сосновке и в Поное... Неплохо зарабатывали на оленях: подряжались с ними в извоз ходить, по экспедициям, транспорта другого не было, а теперь это стало никому не нужным, все самолеты да вертолеты, ну и людей нет...

Веселее пошло, когда Фатина Григорьевна поставила на стол самовар.

- Мужиков было вдоволь, весело работали,- вспоминает о прежних временах Устинов.- Как пойдут косить по Пялице, по Кумжевой, ряд за рядом, только ножи сверкают... А водоемы - через полтора, через два километра каждый. И одни мужчины сидели, женщин не брали. А сейчас никого не стало! Раньше человек с армии вышел - в колхоз едет, было к чему ехать. А теперь к чему?

- Как же так получилось, Григорий Алексеевич? - допытываюсь я у него.

- Как получилось? Да все так, считай, с войны пошло. Мужиков-то всех поубивали, бабы остались с ребятишками - по пять, по шесть. Много ль наработаешь? Отцы не пришли... Ну, а молодежь сейчас учиться не хочет. Раньше четыре класса кончали и дома оставались, на селе, а теперь десять классов кончил и дальше пошел. Если в армию ушел - все, больше не вертается. Вот и нет людей! А нет людей - и водоемов нет, некого посадить. Раньше как? Летом, основное, на тоне живешь, основное - это тоня, семга. Обеспечил себя на год - живешь. Зимой на торосы уедешь, на морзверя. План колхозу выручали и себе зарабатывали. Рыбка своя - у нас тут всю зиму навага, лови только. Куропатки опять же... Картошка своя - это сейгод только неурожай будет. Мясо свое, молоко свое, чего еще надо? У хозяина если коровы нет, он на трудодни получает, покупать не надо. Деньги на хлеб там, на чай, на сахар шли. Мережки под берегом стоят, удим рыбку, когда река упрется. Так что люди вывяртывались! Которые побольше зарабатывали, те получше жили, а у кого заработок послабже, те, конечно, хуже. Ну и колхоз старался, чтобы таким помочь: там водоем хороший даст или на заработки куда направит пойти, в производство, на ледоколы...

Устинов слегка оживился. То ли от воспоминаний, то ли от выпитого чая, лысина его заблестела от пота, он расстегнул ворот рубахи, руки забегали по столу, и сам он стал как бы моложе. Нехитрый рассказ о напряженном труде, не оставлявшем минуты на отдых, оценка жизни, масштабом которой была возможность заработка, обеспечивающего саму эту жизнь,- жить, чтобы зарабатывать, зарабатывать, чтобы выжить,- не допускал мысли о каком-либо ином укладе с праздниками, бездельем, увеселительными поездками... Безделье может быть только вынужденным, как несчастье,- по болезни или когда падет непогода, и это не в радость, а в самую тяжелую душевную маету, потому как пропущенное уже не наверстать...

- Можно, можно жить было,- подтверждает молчавшая все это время Фатина Григорьевна.- Кабы люди на водоемах были, ни за что бы хозяйство в развал не пошло. И кому понадобилось нас укрупнять? Словно на материке, где все рядом, дороги построить можно, пашня везде есть...

- Кому? Известно кому: наш предрика перед областным начальством выслужиться захотел! - поворачивается к ней Устинов.- Ведь как было? Приехал председатель райисполкома, еще кого-то с собой привез из района, то ли начальника милиции, то ли прокурора. Собрали общее собрание: давай объединяйся, давай руку поднимай! А кто голосовал? Настасья, да Агнея, да Бушмарев - пенсионеры все. Другие говорят: не надо. А их не послушали. Людей-то не было - кто на покосе, кто на водоемах сидит... Ну и соединились! Коров угнали, лошадей угнали. Сеновал новый на сорок тонн только что выстроили - он и сейчас пустой стоит, гараж под трактор... Все впустую! Сколько водоемов было, считай: Чернавка, Пялицкое устье, Кокора - три? Синий камень, Быстрица, Скакун - ну, Насониха! - шесть? Погорелое, Большая Кумжевая - вот тебе восемь водоемов. А все снасти в Чапому увезли. Сейчас на Большой Кумжевой, считай, два портка в воду спущено, и подменить в случае чего нечем. Они на Истопке нашими сетями третью тонну долавливают, а у нас еще два центнера только...

- Так что, выходит, зря объединялись? - пробую подвести итог.

- Да как ты через тридцать два километра объединен будешь? - рассердился Устинов.- Дороги нет, все морем али самолетом. Вот и говорят те, что остались: а это уже не наше, не пойду!

- Майка вот ехать не хочет, а ее требуют,- вставляет Фатина Григорьевна, и я понимаю, что положение неизвестной мне Майки интересует и волнует сейчас всех жителей Пялицы.- Коров-то о прошлом годе угнали. Я на ферме дояркой семнадцать лет работала. Ревила, когда угоняли-то! И в Кировск не поехала бы ни в жисть, а только ему, вон, лечиться надо, да и заработков никаких не стало. А пенсия - колхозная, на нее не проживешь. Вот мне пятьдесят два года, на Севере у нас вольнонаемные женщины с пятидесяти на пенсию идут и обеспечены, а я на нее все еще вкалываю! У сестры в Кировске на двенадцати метрах живем. А какая у меня теперь пенсия выйдет? Да если бы пенсия хорошая была, разве ж я от своего дома куда поехала?

- Это точно, что пенсия,- соглашается с женой Григорий Алексеевич.- Что рыбак? Он на тоне сидит, на водоеме. Так у него из последних лет какая пенсия? Силы не те, что в молодости...

- И не в этом еще дело,- круто сворачивает разговор Фатина Григорьевна.- А в том, скажи прямо, что кроме рыбы никакого дохода у нас теперь нет. Зверя не бьют, а что ты здесь вырастишь, никуда не денешь. Много ли молока в колхозе надо? А остальное куда? Телятам сливаешь! На самолете в Умбу не повезешь,  триста верст... А картошку или мясо куда денешь? Падет погода, поморозишь да сгноишь. Дорог-то у нас нет. Вон, до Кузомени, до Варзуги из Умбы дорога есть, так и то они не знают, что со своими сливками да яйцами делать. Из Варзуги в Кузомень молоко возят, а из Кузомени в Варзугу - яйца. А колхоз теперь у нас один, тоже объединили! Так все впустую производство и идет, между собой крутимся...

- Может, все дело в председателе? - пробую я направить разговор в интересующее меня русло.- Не оборотистый, скажем, замены требует. Вот в Сосновке, слышал я...

- Конешно, от руководителя многое зависит,- соглашается Устинов.- Слабого поставишь, так он тебе все производство развалит. Пробовали! Кого только не избирали: и своих, и из района к нам привозили, кто там проштрафится... Да разве такие-то нужны? А что до Сосновки, то там другой разговор: у них нацменский район, льготы у них там...

- Были льготы, а теперь нет,- отозвалась от печки Фатина Григорьевна.- У них, слышь, олени доход дают.

- Ты не путай, процент остался,- поправляет ее муж.- А олени - это точно, с оленей живут.

- И молодежь, значит, повернуть нельзя? - делаю я последнюю попытку услышать от своих собеседников хоть какой-то положительный ответ в оценке создавшегося положения.

- А что здесь ей делать, молодежи? - вдруг уди вился Устинов.- Она теперь фертом ходит, ей на все наплевать! Полетых не стало,- в годах, значит. Полетой пойдет, за ним смотреть не надо, он к работе привычен. Старики раньше косили, так он косой под кустом не достанет - руками вырвет. Веточка стоит - он и веточку вырвет, чтобы в другой раз не мешала. А молодежь? Вокруг куста выкосит, а под кустом - черт с ним, не надо, это все колхозное! А колхозное, значит, чье? Не наше разве? На тоне, бывало, сидишь, каждый трепок прибираешь. Летом тихо - снастенка послабже постоит; к осени погода падет - покрепче ставишь. А теперь только и слышишь: давай новое! Чуть порвалось - под ноги, в утиль... Грамотные больно пошли, руки свои берегут, вот что!

- Ну, тоже, ты не скажи, разная молодежь есть, - вступается за молодых его жена.- Это мы свой век на тоне просидели да в коровнике. И не видали ничего, сейчас, на старости лет, пенсию зарабатываем. А молодежь пожить еще хочет. Да ты сиди, сиди, не ершись! Правду тебе говорю! К чему она сюда поедет? За нами старье прибирать? Вот сделают совхоз или в гослов передадут - тогда дело другое...

- А чем же в гослове лучше? - интересуюсь я, поскольку уже не раз слышал от рыбаков здесь, на Берегу, о бригадах гослова, как о какой-то мечте - сладкой, маловероятной, но иногда все же достижимой, если выпадет такой фарт.

- Во-первых,- начинает загибать пальцы Устинов,- там тебе зарплата ежемесячная, твердый оклад, гадать не надо - получишь что али шиш. Во-вторых, снасть всю необходимую дают и спецодежду, а это значит - не свою трепать! В-третьих, пенсия настоящая, не колхозная, да и снабжение не то...

Он долго загибает пальцы, начинает считать сначала, и все равно выходит, что при теперешнем положении никак нельзя оставаться здесь рыболовецким колхозам, надо их ликвидировать, потому как при гослове будет куда лучше...

Вот и вышел я после разговора с Устиновым в некоторой душевной растерянности. Что здесь делать и можно ли что-то сделать? Или надо признать, что мой приятель, способствовавший разорению Пялицы, прав? И не только рыболовецкие колхозы, насчитывающие от силы сорок лет, но и поморские села, стоящие на этих берегах и четыре, и шесть веков, должны теперь сгинуть, исчезнуть, уйти "в город"? А ведь вопрос вовсе не в том, кто и как будет этот самый "город" кормить. Вопрос совсем в другом - что свяжет человека с землей, с природой, от которых его и так уже оторвала современная цивилизация? И то, что деревня сейчас предстает перед нами в самом неприглядном своем виде - в развале, в пьянстве, в бессмысленной, преступно низко оплачиваемой работе, от результатов которой зависит не только существование народа и государства, потому что от железок и химии еще никто сыт не был, но и само здоровье нации,- явление не только не закономерное, но, прямо сказать, искусственно созданное, временное, которое требует своего скорейшего исправления...

Я уверен, что через пять-десять лет снова потянутся люди из городов в село, поняв все выгоды трудной и в то же время многократно, окупающей себя работы на земле. Но к чему им будет возвращаться? К каким пепелищам? Труднее всего начинать сызнова, когда перед глазами как предупреждение высятся развалины надежд твоих предшественников. Вот почему надо так бережно относиться к наследию прошлого, в том числе и к деревне российской, сохранив все, что еще возможно из стоящего на земле - дома, поля, дороги, тропинки, по которым я хожу вокруг Пялицы...

Дороги долговечнее людей. Римскими дорогами до сих пор пользуются и в Италии, и во Франции, и в Северной Африке... Спустя полсотни лет находишь в лесу дорогу, все еще соединяющую давно уже не существующие деревни. Вот и здесь - люди почти совсем ушли, а тропинки, выбитые их ногами и ногами их предшественников, еще ведут тебя по кругу их былых забот - к заброшенным полям, к зарастающим покосам, ветвятся причудливой сетью вокруг деревни, ведут к былым коровникам, к новому сеновалу, к гаражу, на летное поле, на берег...

Приглядываясь к ним, пройдя из конца в конец, по этим тропам при желании можно прочитать всю историю Пялицы - так много требовалось настойчивых человеческих ног, изо дня в день, из года в год, из поколения в поколение утаптывающих мириады песчинок, срывающих с камня медлительный цепкий лишайник, чтобы тропа оказалась вбитой так глубоко, не зарастая полярной березкой и ивой, не разрушаясь упорными здешними ветрами...

Обойдя с востока село, я выхожу к реке, к порогам.

Здесь, балансируя на камнях, ребятишки ловят форель. Они забрасывают в водовороты небольшие блесенки, раскручивая их над головой, и быстро-быстро выбирают назад. Иногда форель хватает приманку, и на берег с ликованием выбрасывают сильную, коричневую со спины и пятнистую по бокам рыбку, хищную и увертливую.

Рядом со мной останавливается Коля Тетерин с рюкзаком и ружьем за плечами.

- Как, повезет вас Тарабарин?

Я говорю, что в Пялицу завтра должен прийти карбас от пастухов с Бабьего ручья за каким-то делом и на обратном пути они захватят меня с собой в Сосновку. Николай кивает.

- Значит, Володька Канев приедет, брат председателев,- утвердительно, как о давно известном, говорит он.- Володька в пастухах ходит, стало быть, на Бабьем сейчас. У них в Сосновке водки нет, всю выпили за зиму, а у нас прошлый год завезли, да пить некому, они и гонят карбас... А я в лес собрался! Хотите, вместе пойдем?

В лес идти я не готов, но проводить Николая вверх по реке соглашаюсь. Перевесив ружье на другое плечо, он идет впереди широким и легким шагом, чуть враскачку, каким ходят бывалые охотники.

- Значит, все-таки уедете отсюда? - спрашиваю я, вспомнив утренний разговор.

- Придется,- Николай не останавливается.- Делать здесь нечего. Так бы я не уехал никогда. Нравится мне здесь, куда лучше, чем в городе. Да ведь все один! Раньше и в Пялице ребята были, но ушли в армию, а назад не вернулись, поразъехались кто куда... Работы здесь настоящей нет: монтер - это не работа. Вот радистом я бы остался, механиком, если бы колхоз был. А так что? Я лес люблю, рыбу ловить, охотиться... Так ведь это баловство одно, не работа!

-А в рыбаки? - спрашиваю я, припомнив, как усмехнулся в карбасе его отец, когда я предположил, что он тоже рыбак.

- Нет.- Николай произносит это с такой же чуть насмешливой интонацией, как Тетерин-старший.- В такой колхоз, как наш, я не пойду. Без толку это! Вот если бы здесь хозяйство было по-настоящему поставлено, свое производство, морские суда, можно было учиться, перспектива была, тогда бы и задумываться не стал, а так... Нет, не пойду!

Он замолчал.

Мы идем по берегу Пялицы, поднявшейся от полой воды, сбегающей в нее бесчисленными ручьями из окружающих болот, невидимых озер, разбросанных по тундре, из далеких лесов, откуда она берет свое начало. Два месяца назад я проводил весну в Подмосковье, а теперь снова нагнал ее у Полярного круга. И это удивительно хорошо.

О красотах Севера написано много и совсем не случайно. Не боясь впасть в сентиментальность, я скажу, что в этих ярких красках пестрой галечной отмели, в темно-синей воде, отороченной воздушной опушкой нежной пены на перекатах, в кирпично-красных глинистых обрывах, почти черных рядом с зеленовато-голубыми пластами тающего снега, в лилово-красном дыме оживающего под солнцем краснотала, наконец, в самом воздухе, в котором приезжему человеку на первых порах не хватает для дыхания кислорода, есть что-то неуловимое, что обновляет тебя, заставляя чувствовать каждую мышцу своего тела, чувствовать себя не слабым и вялым, а молодым и сильным. Север зовет на борьбу, словно бы на единоборство, и, раз почувствовав, человек тянется к этому, как к вечной молодости. Все это я знаю, снова и снова переживал, приезжая, и мне понятно нежелание Николая расставаться с этим краем, в котором он вырос,- нежелание, которое я встречал у всех без исключения северян.

- Вот объясните мне,- снова заговорил Николай.- Живем мы здесь у реки, у моря, так? А вот ловить рыбу не имеем права. Я не про кумжу говорю, не про форель - про семгу. Конечно же, все ловят - тайком, чтобы другой не увидел. Как можно здесь прожить без семги? Рыбаки на тоне могут взять и сварить себе уху. А вот если кто-нибудь увидит у них соленую семгу - уже штраф, уголовное дело. Разве ж это справедливо? И если, допустим, я поймал семгу, я уже знаю, что я вор, я должен прятаться ото всех, чтобы меня никто не увидел... А купить - нельзя. Я понимаю, она только у вас в Москве или в Ленинграде продается, ну а нам-то как? Почему нам нельзя есть ту рыбу, что мы ловим? Почему обязательно надо ее воровать? И у кого? Выходит, у себя же? Вот ведь что обидно!

Николай затронул самый больной вопрос для всех поморов. Не мог понять этого и я, какие бы доводы - государственные, экологические, экономические и прочие - мне ни приводили, потому что все они оказывались так или иначе аморальны. И никак не мог понять, кто же и когда в нашей стране "победившего социализма" решился запретить людям есть то, что они сами же и добывают? Такого не было никогда на Руси в самые темные и в самые тяжелые времена ее истории, при крепостном праве и при татарском иге, потому что пища, рожденная землей и морем, принадлежит всем, как воздух и солнце.

Самым расхожим соображением было то, что семга - рыба редкая и нужен ограничительный запрет, чтобы она совсем не исчезла. Но Николай перебивает меня:

- Я знаю, так все говорят: сохранить семгу, идущую на нерест. Поговорите с рыбаками, они вам расскажут, сколько этой семги раньше в реке ловили, сколько тоней на берегу стояло, и не убывала она. Зато как только вышел запрет удочками ловить в реке, щука развелась. А одна щука столько малька семги съест, сколько никогда вся Пялица за десять лет не выловит! Ведь раньше щуки больше семги в реке вылавливали, вот и чистая река была. А если так останется, то семга и совсем исчезнет - щука ее выбьет и лесосплав прогонит...

Возразить было нечего. В Умбе меня пытались уверить, что, дескать, если оставить рыбаков без надзора и запретов, то они по своему неразумию, перевыполняя план, в один-два года уничтожат всю семгу и в море, и в реках.

Доводы эти мне казались малоубедительными. Народ никогда не бывает ни глуп, ни преступен, тем более такой, как этот, сумевший стать добрым хозяином здесь, на рубеже Полярного круга, и за девять веков не только не разрушить окружающую среду, но и внести в нее свое, хозяйственное начало... Правда, это не касалось последних десятилетий, но тут уже действовали постановления, выходящие из-под пера очередных глуповских градоначальников.

Единственным доводом в пользу сплошного запрета была картина, которую я сам видел во время путешествия по Варзуге с районным рыбинспектором.

Умба и Варзуга - две главных реки Терского берега. По Умбе давно сплавляют лес, рыбы там все меньше, а Варзуга теперь для лесосплава закрыта. В ее низовьях находится знаменитая тоня Колониха, поставлен сетевой забор, в отличие от прежних заборов перегородивший реку целиком, не оставляя никакой щелочки для прохода рыбы. Чтобы часть ее все же прошла на нерест, в один день вынимают всю набивающуюся в мотню семгу, а на следующий - всю пропускают. Во всяком случае, так полагается делать, но соблюдается это далеко не всегда: и план горит, и есть людям хочется!

На Варзуге, как и на Умбе, имеется рыбная инспекция, зорко следящая за односельчанами и приезжими. Но, к сожалению, по Варзуге идет сквозной байдарочный маршрут для туристов. Высадившись в Кировске или в Апатитах, туристы проходят на байдарках систему центральных озер, спускаются по тихой, словно бы неживой Пане, входят в Варзугу и скатываются по ней до моря. Недавно этот маршрут был утвержден в качестве "всесоюзного", и надо сказать, что в летние месяцы поезда, идущие в Мурманск, ежедневно доставляют несколько десятков туристов, проходящих речную систему из конца в конец за полторы-две недели.

Что ж, спору нет, верховья Варзуги удивительно красивы. Кипящие, растянувшиеся на один-два километра пороги, стиснутые отвесными скалами, сменяются спокойными, широкими и глубокими плесами в оправе бесконечных сосновых боров, иссеченных сетью оленьих троп. Выйдешь на берег - и тебя охватывает смолистый отсвет сосновых стволов и невозмутимое безмолвие тайги, тянущейся на север и исчезающей где-то в тундрах... Но идут на байдарках сотни и тысячи туристов, а следом за ними по реке плывет семга с распоротым брюхом - туристы хотят красной икры, сама семга им уже надоела...

- Ну, за такое расстреливать надо,- жестко говорит Николай, и на его скулах ходят желваки. Для него, человека, привыкшего считать семгу на штуки, вести счет всему в окружающей его природе, чтобы не нару шить достигнутого равновесия, сама мысль о чем-то подобном представляется чудовищной.- Это же хулиганы! Лови и охоться, если ты голоден, никто слова не скажет. А кто так развлекается - разве он человек? Вот в том-то все и дело! Если бы нам разрешили, как прежде, ловить для себя, на еду, мы бы сами и охраняли реку, куда лучше, чем рыбнадзор. Свое же и охраняли бы! А так - чье оно? Говорят: ваше, колхозное. А взять - нельзя... Глядите, глядите!

На яме ниже переката я успеваю заметить блеснувшее серебряное тело и услышать громкий всплеск. Тяжело качаясь, по течению расходились круги.

- Силища какая...- приглушив голос, произносит Николай.

В этот момент он и сам преобразился: мгновенно напрягшиеся мускулы распускались, и на лице вместе с полуулыбкой проступала почти детская восторженность, что удалось подсмотреть этот, почти всегда удивительный миг...

4.

Хожу по Пялице, знакомлюсь с ее обитателями, а сам памятью невольно обращаюсь к другим селам Терского берега, да и всего Поморья, где довелось побывать. И в первую очередь - к Варзуге, поразившей меня своей красотой и необычностью. Впрочем, вспоминать Варзугу есть много причин. И я не удивляюсь, когда вечером, за столом у Тетериных, разговор незаметно сворачивает на это село, откуда родом Алла Ефимовна.

Самым ярким впечатлением от Варзуги остался у меня, конечно же, варзугский хор - действительно деревенский хор, сохранивший древние распевы, присущие только варзужанам, свой репертуар, а главное, оставшийся "самодеятельным": его участницы так же работали на полях, на фермах, так же, как остальные, выполняли всю трудную крестьянскую работу. А если и выезжали, то редко и не дальше Мурманска.

Я был одним из первых, кому посчастливилось записать хор и сделать о нем несколько передач по Всесоюзному радио - пластинка с записью этих же песен, подготовленная стараниями Д. М. Балашова, писателя и этнографа, который составил полный свод песен и сказок Терского берега в двух томах, вышла на год или два позднее...

Хор был примечателен еще и тем, что доносил до слушателя и зрителя не реставрированную, не подкрашенную гримом и фантазией декоратора музыкальную и художественную культуру Берега - подлинную народную культуру одного из глубинных уголков России, сохранившую традиции очень давних времен. До сих пор помню ни с чем не сравнимое ощущение, когда впервые увидел певиц, идущих по улицам древнего села в ярких старинных костюмах с расшитыми серебром и золотом повойниками на головах. Они шли, постукивая каблучками сапожков по деревянным мосткам, собираясь на спевку в доме Александры Капитоновны Заборщиковой, одной из организаторов этого хора. Входили степенно, чинно рассаживались по лавкам.

Уже вечерело. Чисто вымытые желтые стены избы были залиты медово-красным закатным светом. За окнами пронзительно синела река, изумрудной зеленью после дождя горели зеленые склоны холмов, окружавших село, а напротив, на правом, высоком берегу реки, высилась гордость варзужан, церковь Успения - стройная шатровая красавица, построенная в середине XVII века, в которой накануне торжественно был открыт первый народный музей древнерусского искусства.

Церковь Успения была всемирно известным памятником деревянной архитектуры Русского Севера. И хотя в тридцатых годах нашего века приехавшие из уезда "безбожники" успели порушить колокольню, прежде чем их повязали сбежавшиеся с тоней мужики, сам храм они отстояли - и тогда, и совсем недавно, когда, под предлогом "спасения" уцелевших памятников архитектуры, повсеместно начали свозить со своих исконных мест дома, церкви, амбары, мельницы, разрушая исторически сложившиеся ансамбли и пейзажи, в полном смысле слова лишая народ его культурного наследия. Так называемые "музеи под открытым небом" стали кладбищами красоты, воспитывавшей поколения сельских жителей ежедневно, ежеминутно там, где они и были поставлены. Поветрие дошло и до Мурманска, а поскольку церковь Успения, один из четырех оставшихся в Варзуге храмов, оказалась единственным памятником деревянного зодчества в области, так как собор в Коле благополучно сгорел, то решено было ее разобрать и перевезти в Мурманск.

И снова "мир" встал стеной, постановив, что не отпустит из своего села памятник своим дедам и прадедам, чьими стараниями он был не только поставлен в XVII, но и реставрирован в XIX веке и чьи имена перечислены в памятной надписи, хранящейся на стропилах шатра под маковкой...

И вечер, и река, и панорама села - все настраивало на особый лад. Собравшиеся сосредоточенно молчали, точно прислушивались к тишине, из которой должен был прийти к ним какой-то главный, определяющий звук, и вдруг запели - медленно, протяжно.

Начинала одна, к ней пристраивались другие голоса, находили свое место в общей слитности звука. Песня ширилась, набирала силу; словно дека скрипки, начинало резонировать сухое дерево стен; и вдруг, совершенно явственно, стирая слова величальной песни, в слитной мелодии для меня зазвучали перезвоны колоколов. Это было поразительно. Ударяли большие колокола; колокола поменьше выводили мелодию; ее украшали, развивали и обрамляли переборы маленьких колоколов и колокольчиков, расцвечивали, плели затейливое кружево звуков, и тут-то снова вступали главные, ведущие, чтобы наполнить силой и протяженностью взявшую разбег песню...

Не поручусь за точность, но тогда мне показалось, что эти величальные песни, входившие обязательной частью в свадебный обряд, сохранились варзужанами с самых давних, по-видимому еще новгородских, времен. Иначе как случилось, что в противоположность песням московской Руси, где жениха принято величать "князем", здесь неизменно звучало слово "боярин"? Князья в Новгороде, как известно, были временными, жестко ограниченными в своих правах и обязанностях, почему и не было у новгородцев к князьям того раболепного почтения, которое так укрепилось на московской Руси с татарским игом...

Теперь, отправляясь в Сосновку, я собирался навестить Варзугу на обратном пути и захватил с собой пакет с фотографиями хора, чтобы передать певицам. - А мы их перешлем, давайте! - предлагает Алла Ефимовна.- Тут же все наши: вот это стоят племянницы мои, это - невестка, а вот эти - сестры двоюродные... И сама Александра Капитоновна теткой мне приходится...

Терский берег, как я мог заметить, несмотря на своеобычность говора каждого селения, пронизан прочными нитями родства, знакомства, различных "свойств", приятельств, являя собой как бы одну большую семью, только расселенную по разным домам, отстоящим друг от друга на тридцать, на шестьдесят, а то и на двести с лишним километров. Здесь помнят родство по третьему и четвертому "колену". Стоит в разговоре упомянуть чье-либо имя, и твой собеседник если не припоминал происхождение этого человека, не знал его в лицо, то обязательно называл кого-нибудь, кому тот приходился родней или приятелем.

Но в Варзуге был не только хор. В Варзуге находился наиболее крепкий рыболовецкий колхоз Берега - "Всходы коммунизма".

На следующий день после выступления хора мы сидели с председателем колхоза Александром Ивановичем Заборщиковым в правлении. Разговор наш в известной мере и послужил для меня толчком в попытке понять "болезнь" Берега, поскольку даже Варзуга, представлившаяся поначалу процветающим хозяйством с налаженной экономикой и крепким коллективом, при внимательном рассмотрении являла те же симптомы разрушения, что и остальные села, разве что не столь бросающиеся в глаза.

Разговор начался с того, что я порадовался за Варзугу, на улицах которой встречалось много молодежи. Но Заборщиков поспешил меня разочаровать.

- Это уже не наши,- кивнул он в окно на проходивших мимо правления ребят.- В гости приехали. Тянет их город! Да и так подумать: что мы предложить им можем? На тоне сидеть? В Атлантику идти рыбачить? Есть у нас два сейнера, океанским ловом занимаемся, да только большую часть дохода ремонт съедает: изношенные суда нам продали, списывать их надо было... Вот выйдут сейчас из ремонта - и снова в океан. А толку что? И заработок там вроде бы неплохой, а заинтересованности у ребят нет. Силой гонишь! Семейные совсем не идут. Вот и выходит, что большая часть команды - вольнонаемные. И здесь доход мимо колхоза идет...- Заборщиков вздохнул.- А тут сидим на Колонихе, возле забора. Это наша главная тоня, речная, с нее колхозу основной прибыток. Из морских - только две остались. На Катаринской Степан Конев сидит да за Кузоменью к Индере бригада - вот и все. Нет людей! Раньше ведь на каждом километре тоня была, а то и чаще. Сам, наверное, видел...

Мы помолчали. Я вспоминал низкий песчаный берег, протянувшийся километров на десять от устья Варзуги, красную пустыню, которая наступает на Кузомень, остатки тоневых избушек, чернеющий на берегу частокол шестов, на которых когда-то сушились сети, завалы белых, оглаженных морем бревен в песке, ржавые якоря, остатки воротов...

Еще в самую первую поездку по Терскому берегу с председателем райисполкома в глаза мне бросились следы удивительной обжитости этих мест, так контрастирующие с первым романтическим впечатлением нетронутости и первозданности. Впрочем, так ли уж они контрастировали? Здесь глаз не встречал битого кирпича, ржавых консервных банок, клочков бумаги, железного лома и мазутных пятен - всего того, с чем в наших более населенных местах мы вынуждены мириться, как с неизбежным и трудноискоренимым злом.

Здесь еще не ощущалось угнетающего противостояния цивилизации природе. Былая обжитость и наступившая дряхлость Берега сказывались в другом. Они представали то в виде тоневых изб, перед которыми в море были выметаны сети, лежали на песке лодки, якоря, бегали собаки, то приметами заброшенных тоневых участков - а таких было много больше,- когда от избы чернело одно основание, рядом стояла покосившаяся, выбеленная дождями и солнцем сетевка, догнивали полузасыпанные песком старые карбасы, белели остатки ворота, которым вытягивали на берег в случае шторма тяжелые рыбацкие доры...

И все же даже в оставленном не чувствовалось равнодушия и заброшенности, того унылого запаха запустения, который тоскливо охватывает тебя в полуразрушенных домах, лишенных хозяев и смысла своего существования - того, что я впервые ощутил в Пялице. Не потому ли и в Кузомени, стоявшей на краю песчаной пустыни, старое, серебристо-серое дерево построек, расцвеченное черными, красными, зелеными и золотыми брызгами лишайника, не показалось мне чем-то чужеродным среди песка и вычищенного ветрами, выбеленного морской солью плавника, отмечавшего границы штормового своеволия волн?

После красных, прикрытых вереском скал, каменистых осыпей, песчаных пустынь и тундры долина Варзуги, в которой пряталось от ветров село, в первый момент представилось мне земным раем. Среди ярко-зеленых полей и лугов тянулась ультрамариновая синь реки, синели наливавшиеся соком огромные кочаны капусты, а в речной пойме бродили упитанные коровы.

По сельскому хозяйству - по урожаям, надоям молока - Варзуга неизменно занимала одно из первых мест в районе. С этими показателями варзужане не раз выезжали на Выставку достижений народного хозяйства в Москву, получали почетные грамоты, серебряные и бронзовые медали. Прекрасное по жирности молоко, удивительные по аромату и вкусу сливки... Если при этом вспомнить, что Варзуга находится всего в тридцати километрах от Полярного круга, то надои по четыре с лишним тысячи килограммов молока или урожай картофеля до двухсот пятидесяти центнеров с гектара могут показаться фантастикой.

Но выяснилось, что ни председатель, ни другие варзужане никакого восторга перед этими показателями не испытывают. Почему? Заборщиков мне объяснил:

- Мы и больше можем получать, только для чего?

Ведь каждый труд должен приносить доход, верно? А у нас? Кому это богатство пойдет? Колхозникам? Допустим, корова есть не у каждого, да теперь и все меньше их держат. Огороды - у всякого свои. Вот и получается, что все произведенное в оборот внутри колхоза не пустишь, а вывозить - некуда. За сто сорок километров в райцентр не повезешь, да еще по нашей дороге, сам знаешь, какая она... Куда молоко девать? Телятам сливаем. То же самое и с овощами. В прошлом году убытка от них мы получили на тридцать семь тысяч рублей: урожай был хорошим, вывезти не смогли, хранить негде, вот и померзло все. Дорогу настоящую строить? Так она и в пятьдесят лет не окупится. Государству невыгодно,, а нам - не под силу. Вот и остается - летом море, а зимой самолет, да и то когда погода летная. Сельское хозяйство нам только убыток приносит...

- Почему бы его вам не сократить? - спросил я и по тому, как на меня глянул председатель, почувствовал, что сморозил глупость или непристойность.

- Да кто же нам разрешит? Району сверху спускают план - сколько чего посеять, сколько чего убрать... Чтобы его выполнить, все это мы должны сделать. Но в плане этом не сказано, что собранное еще надо вывезти и реализовать. Что будет с собранным - никого, кроме нас, не касается. С нас ведь не реальные молоко, мясо и картофель берут, а всего только цифру, ради которой мы надрываемся, вот в чем дело! А какими силами мы ее получаем, во что это соревнование нам обходится - никому и дела нет. Нет, о том, чтобы сократить свое подсобное хозяйство, мы и думать забыли!

- В кабинет вошла Евстолия Васильевна Гурьева, парторг колхоза, одна из запевал варзугского хора. Она и в полеводстве работала, и молочной фермой заведовала, а в молодости, как мне рассказывали, наравне с парнями несколько лет подряд ходила в Атлантику на колхозных судах. В Варзуге ее любили и уважали за принципиальность, веселую энергию и редкий организаторский талант.

- Ну что, мужики, до чего договорились? - спрашивает она, крепко, по-мужски, пожимая нам руки. - Да вот видишь, Евстолия Васильевна, товарищ сельским хозяйством интересуется, сократить его предлагает,- серьезно произнес председатель.- Только вот по шее нам с тобой дадут, верно? Это уж доход точный, можно не сомневаться!..

- А я тебе что говорю, Александр Петрович? Послушать журналистов, как они пишут,- все легко пойдет! - Она рассмеялась весело и заразительно, но тут же посерьезнела.- Пробовали, просили, доказывали - все впустую! Словно и не с живыми людьми говоришь, а с портретами. Сейчас вот меженка идет, ловить надо, рук не хватает на берегу, а мы с завтрашнего дня рыбаков с тоней снимаем на покос,- на одних бабах далеко не уедешь... Стало быть, опять одна Колониха ловить будет, а все, что накосим, в прямой убыток пойдет...

Я поинтересовался, есть ли возможность развивать какие-либо промыслы, которые сейчас в такой моде и могли бы дать приработок деревне, чтобы рыбакам заниматься одной рыбой, не отвлекаясь на сельское хозяйство.

- Есть, - быстро ответила Гурьева, поняв мой вопрос по-своему.- И летом, и зимой на озерах ловить рыбу можно. Раньше так и ловили, а теперь почему-то озерную рыбу у нас перестали принимать, не нужна она стала. А ведь рыба-то хорошая: сиг, щука, кумжа, окунь, сорожка... Всегда селедку ловили, помногу, а теперь она вдруг калянусной оказалась, тоже нельзя...

- ...?!

- Калянус - рачок такой маленький,- пояснил Заборщиков.- Им селедка беломорская питается. Если она сытая, наелась калянуса, а ты ее поймаешь и солить станешь, то у нее иногда брюшко лопается,- а это под ГОСТ не подходит, видишь ты! Наловишь, привезешь - и выбрасывай... И добро бы вред от калянуса этого был, а то просто некондиция... Что же, ее голодную искать? Вот у той качество верно, хуже. А после говорят - перевелась беломорская селедочка, не ловится... Ловится, да только у нас ее не берут! Ну а какой еще у нас промысел может быть?

- Вот в Чапоме песцы иногда хороший доход дают,- подсказывает Гурьева.- Звероферма у них. Так опять же руки рабочие нужны и корм доставать надо. Они у моря, а к нам еще почти тридцать верст по песку везти!..

- Раньше, я слышал, у Варзуги и олени были? - осторожно осведомился я у собеседников.

- Олени есть у нас...

- Олени что! Это на востоке с оленями хорошо, тундра там,- перебивает Гурьеву председатель.- Раньше у Кузомени, Варзуги, Оленицы и Кашкаранцев вместе оленей больше тысячи голов было, а теперь они только у нас в колхозе - сто сорок голов. И то не впрок - пастбищ настоящих мало, леса у нас вокруг...

- Мало ягеля, а тот, что есть, для своих коров копаем, сена-то не хватает на все колхозное стадо, ягелем прикармливаем зимой...

- У нас олень только на внутриколхозных работах, на перевозках,- на мясо держать невыгодно,- продолжает Заборщиков.- Для рыболовецких колхозов Терского берега цены на оленину установлены ниже, чем, скажем, в Саамском районе. Там выгодно оленей разводить, а у нас нет, у нас пока не выгодно. Да и как ты их сдавать станешь? В Мурманск стадо гнать через весь полуостров или в Саамский район?

- Так-то народ у нас пока неплохо живет,- Гурьева вернулась к разговору, который мы вели с ней накануне.- А что уезжают - так это не только у нас, это по всей стране в города потянулись. И клуб у нас есть, и самодеятельность, а все равно молодежи скучно. Перспектив нет! Рыбак, полевод, животновод - вот и весь выбор. Ну и, конечно, никакого благоустройства: село есть село. Даже хуже стало. После того как нас с Кузоменью соединили, в Варзуге остался медпункт, а больница - в Кузомени. В медпункте только фельдшер, акушерки по штату не положено. А село-то большое! Приходится везти роженицу за двадцать километров по нашим-то дорогам! В дороге и рожают. Вот бы того, кто такие правила придумывает, к нам рожать привезти...

Поздоровавшись, в кабинет вошел невысокий мужчина в телогрейке, вытертой меховой шапке и подвернутых резиновых сапогах. Это был Чунин, знакомый уже мне бригадир с Колонихи. Сел, вытащил из кармана пачку "Беломора", закурил.

- Ну, как там у тебя, Андрей Семеныч, дела? - спросил его Заборщиков.- Идет рыба?

- Мало.- Чунин помолчал, словно набираясь сил, и - как отрубил:- Ты мне вот что, Александр Иванович, скажи: завезут к нам керосин или нет? С собой таскаем, кто из села идет. И к тебе, Евстолия Васильевна, вопрос: почему кино не крутят? Два раза показали, а теперь механик отказывается.

- Разберусь,- пообещала Гурьева.- А как косят мужики?

- Что, косят? Накосили почти план. Оселков нет...

- Я звонил уже в район, обещают прислать,- несколько торопливо проговорил Заборщиков, словно чувствуя за собой вину.- Да вот Кожин говорит, что в сельпо еще два ящика стоят. Почему не берете?

- А что их брать? Сыпятся они, не держат. У нас тоже ящик стоит, да хоть не бери...

- Позвоню еще, напомню...

- И дай команду, чтобы на Колониху хлеб возили. А то стыд - у попутных одалживаем или своих посылать приходится...

Я слушал этот разговор и думал, что в нашей городской московской жизни с ее налаженной службой быта, которой все мы недовольны, с ее многочисленными магазинами, в общем-то бесперебойным снабжением, с почти круглосуточной работой транспорта, множеством всего остального, что образует и поддерживает четкий пульс города, нам и в голову не может прийти, от каких "мелочей", казалось бы и внимания не заслуживающих, не то что разговора, зависит жизнь и работа колхозника, если и разгибающего когда спину, то потому лишь, что она готова переломиться от ежедневной, ежеминутной работы. Нет керосина - нет света в избах; нет оселков - все, встал покос, когда каждая минута на счету: не дай бог, вывернет погода на дождь, и все труды прахом пойдут! Нет хлеба - на рыбе одной долго не протянешь...

- А газеты носят? - поинтересовалась Гурьева.

- Это каждый день приносят, не обижаемся. И радио у всех есть, обеспечили приемниками рыбаков.- Он снова помолчал и уже не требовательно, а с каким-то глубоким, словно давно затаенным укором прибавил: - А на Устье вчера опять только первым сортом семгу приняли...

- Это почему же? - забеспокоился председатель, и по его беспокойству, по тому, как напряглась мгновенно Гурьева, я понял, что вот это-то и привело сюда Чунина, поскольку было для всех самым важным.

Чунин помолчал, рассматривая то ли пол, то ли свои сапоги, и все так же, не поднимая глаз, произнес:

- Током бьем. Говорят, портится она от этого, кровоизлияния у нее в брюхе происходят. Вот мужики и не рады, что ток поставили!

- Что ж они раньше-то молчали? - Председатель поерзал на стуле, словно ему стало неудобно на нем сидеть.

- И раньше бывало, говорили тебе, Александр Иванович,- не глядя на председателя, жестко произнес Чунин, словно припечатывая и тем как бы заканчивая бесполезный и неприятный разговор, от которого он не имел права уклониться. И - взглянул на меня.- Ты как семгу есть будешь? - спросил он на правах старого знакомого.- По чешуе ее в Москве покупаешь или по вкусу?

- А я ее в Москве и не вижу, Семеныч! То ли она в Москва-реку не идет, то ли не на той тоне в столице сижу! - в тон ему ответил я.- Мы ее больше по картинкам знаем, да по телевидению иногда показывают, чтобы не забывали, какая она есть...

Разговор этот был не первым, и возникал он всякий раз, как только я оказывался среди рыбаков. Дело заключалось в том, что при приемке семги на рыбопунктах рыбаков обдирали, что называется, как липку, и все потому, что ловят семгу - какая в сеть придет, а принимают "соответственно утвержденных стандартов".

А стандарт таков.

Первым сортом - два рубля двадцать копеек за килограмм - идет крупная семга, у которой нет внешних повреждений, не сбита ни одна чешуйка. Поэтому каждую крупную рыбину приемщик осматривает особенно придирчиво, и так же внимательно, хотя и понимая всю свою беспомощность, стоят и смотрят на процесс оценки рыбаки. Если сбито десяток чешуек на спине или обнаруживаются шрамы на теле, поскольку и тюлени, и белухи не прочь полакомиться семгой, да и мало ли желающих еще найдется в океане,- такая семга идет уже вторым сортом, в полтора раза дешевле - 1 рубль 76 копеек за килограмм, хотя гастрономические качества рыбы от этого нисколько не страдают. Мелкая семга принимается у рыбаков по 1 рублю 12 копеек, а "нестандартная" - с 15-процентной скидкой от третьего сорта.

Вот почему рыбаки, поднимая сеть, стараются не только не упустить, но и не повредить семгу. Отсюда и быстрота, и спешка, похожая на азарт, потому что от рыбака требуется мастерство и сноровка одним точным ударом деревянной "кротилки" оглушить рыбу, чтобы она не билась в карбасе, не ранила себя и не сбивала чешую.

Теперь на Колонихе, несмотря на сопротивление рыбаков, ввели забой рыбы током. Прежде чем поднять "тайник", в который набивается рыба, путь которой вверх по реке перегорожен сетевым забором, на три-четыре минуты включают ток, идущий от пластины к пластине, расположенным по обеим сторонам "тайника", и рыба засыпает. Однако приемщики на рыбопункте и здесь обнаруживают дефекты: на внутренней стороне брюшка выступают полоски небольших кровоподтеков, из-за которых сортность семги еще снижается.

Но на этом метаморфозы семги не кончаются.

Семгу с рыбозасолочных пунктов после разделки и засолки сдают уже не по экстерьеру, а по качеству засолки, которая зависит от мастера. При этом прежний высший сорт может стать вторым, что, надо сказать, никогда не происходит, а третий - высшим, что, наоборот, происходит всегда, если не случается чего-то сверхъестественного. Разница от этой пересортицы остается, естественно, в графе прибылей рыбоприемных пунктов, причем почти полностью за счет труда рыбаков, сказываясь не на выполнении плана, а на их прямых заработках. Вот на это они и жаловались.

- Тут уж не наша власть,- горько усмехнулся председатель колхоза.- Хорошо еще, что вообще нам хоть что-то за семгу платят. А ведь было время,- помнишь, Семеныч? - когда нам эту семгу соленой треской отоваривали. Скажем, сдаем мы тонну семги, а нам за нее - центнер соленой трески, которую мы вместо заработка рыбакам раздаем... Так что хотя и спорим на приемке, а - сдаем. Куда денешься?

- Было такое,- подтверждает Чунин.

- Вы вот подсобными промыслами интересовались,- обращается ко мне Гурьева, словно желая замять неприятный и бесполезный разговор.- Так вроде бы никаких особых у нас нет: охотятся зимой некоторые, медведей стреляют, мясо сдают в сельпо. Там белку, куницу, лису или росомаху подстрелят, только это все случайно... Одно время куропаток ловили, сдавали - хороший промысел был! И вот еще что припомнила: Варзуга-то наша жемчужная, испокон века славилась своим жемчугом. Я в Мурманске в музее была, там написано, что варзужане на одном только жемчуге до революции пятнадцать - двадцать тысяч зарабатывали ежегодно. Так это ведь еще в тех деньгах, в царских! На нынешние перевести - в десять раз можно увеличить, не ошибешься... Да ведь и твой отец, наверное, еще за жемчугом ходил, так ли? - поворачивается она к Заборщикову.

- Ходил,- соглашается тот.- В деревне и сейчас старики живы, которые жемчуг промышляли... Вон хоть Ивана Ивановича Заборщикова взять - тот еще перед первой войной собирал жемчуг. И в реке, говорят, сейчас он развелся, много его стало, а куда сдавать? Спроса нет.

- Это верно, что спрос,- подтвердил Чунин.- Был бы спрос, так и теперь бы занимались. Бывало, мальчишки мы, у деревни ракушки собирали: откроешь ее, а там зернышко лежит. А теперь куда? Если и найдешь, ребятишкам отдашь или выкинешь... Не нужен он теперь, что ли?

- Вот тебе и промысел,- подводит итог Гурьева.- Вернуть бы его - и людям хорошо, и колхозу. Капиталовложений не надо, только собирай. А ежели еще разводить его, как у японцев? Тогда, может, и ребята оставаться бы в селе стали, и Варзуга бы наша иной была...

И она задумчиво посмотрела в окно.

За окном видна была синяя широкая река, рыжие песчаные обрывы противоположного берега, замшелые срубы старых домов, яркая до неправдоподобия зелень короткой травы возле изб. За полем, на косогоре, куда убегала дорога, уже начинался лес, окружавший село со всех сторон.

Везде в Варзуге - ив чисто подметенных проулках, и в ровном порядке старых домов, и в тщательно выполотых, обихоженных полях, и в том, как отстояли варзужане, не дали снести главную гордость села, вековечный памятник мастерства и высокого вкуса их предков - церковь Успения,- чувствовал я привычку к основательности, к упорному труду, потому что именно труд был неизменной основой здешней жизни. Труд на полях, в лесу, на покосе, летом - в море, зимой - на торосах... И хотя временами он оказывался тяжек и неподъемен, хотя часто - слишком часто! - видели они, что не получают за него ничего, что их обсчитывают и обделяют,- жизнь свою они не мыслили без труда. И, может, поэтому так переживали, что молодежь, оторванная от дома, учившаяся в интернате, равнодушно, а то и с презрением относится к тому, чем наполнена их жизнь.

Люди эти любили свою землю, свое море; любили за красоту и неподатливость человеку, у которого в этом вечном преодолении природы и самого себя вырабатывался такой же упорный, такой же крепкий и основательный характер, заставляющий делать на совесть все, за что бы человек ни взялся...

И, вспоминая о Варзуге здесь, в Пялице, я подумал, что такие древние центры Севера, каким было это старинное красивое село, по сравнению с другими селами - с той же Пялицей, Кузрекой, Порьей Губой - с течением времени обрели особый "запас прочности", помогающий им сопротивляться процессам, которые подтачивают и уничтожают Берег, хотя на всем его пространстве проявляются они в общем-то одинаково.

5.

Утром, когда я еще только умывался, появился Тарабарин. Несмотря на ранний час, вид у него был уже достаточно оживленный.

- Ну как, отдохнули? - приветствует он меня.- Давайте завтракайте и собирайтесь - пришли с Бабьего, скоро назад...

- Ты не торопись-ко, ешь получше, холодно на море-то,- останавливает меня Алла Ефимовна.- Все равно раньше обеда никуда не поедут, а то и позже: вишь, погода какая? Да и прилив сейчас идет. Покуда полная вода не встанет и обратно не тронется - никуда не поедут. На восток с отливом идти надо, встречь его только бензин жечь... Да они сейчас еще набрались, отсыпаться будут. Всю ночь шли, как их еще хватило-то!

Действительно, спешить не пришлось. День был серый, туманный, с мелким дождиком, временами покрывающим непросыхающие лужи мелкой рябью. По сведениям, которые изредка приносили младшие сыновья Тетериных, приехавшие сначала пили чай, а потом повалились спать у Петра Самохвалова, помощника Тарабарина - высокого, стройного моториста с отчаянными, немного фатоватыми глазами рубахи-парня. Потом, ближе к полудню, проснувшись, они отправились в магазин, после чего опять пили чай...

В предчувствии долгого, а главное - холодного пути я тоже успел подремать, пообедать у Тетериных, соскучиться в ожидании, когда уже за полдень прибежал сын Самохвалова и сказал, чтобы я шел к рыбопункту.

На причале было пусто. В карбасе стояли ящик водки, два мешка с мукой, мешок с солью. На мешках, закутавшись в тулуп, сидел мальчишка лет двенадцати, тоскливо поглядывая из-под приспущенного очелья ушанки на пустой берег.

Я поинтересовался, где же остальные? - Не знаю,- еле слышно ответил тот.- В деревне...

Подошел Тарабарин, удивился, что никого нет, и тоже ушел. Я остался сидеть на причале. Прячась за пустыми бочками от пронизывающего ветра с моря, разглядываю теперь уже вроде бы до мелочей знакомый пейзаж - залив, пороги, красно-зеленые скалы, серую свинцовую воду,- временами ругая себя за то, что потащился на север, не дождавшись лета.

Проходит еще с полчаса, и над обрывом показывается процессия. Впереди, чуть покачиваясь, идет невысокий коренастый парень лет двадцати трех - двадцати пяти, с широкими скулами, острым носом и подбородком, хитрыми, чуть раскосыми карими глазами. В руке он нес рюкзак, в котором побрякивали бутылки. Подойдя, представляется: "Володька". Это и есть младший брат председателя, о котором говорил Коля Тетерин.

Следом, поддерживаемый с одной стороны Тарабариным, а с другой Петром Самохваловым, спустился пожилой мужчина в новом черном полушубке и такой же черной шапке-ушанке, надвинутой несколько набекрень. Лицо его, загорелое и изрезанное морщинами, непроницаемо спокойно, а припухшие веки, прикрывавшие черные с лиловым, как у оленей, отливом глаза, выдающие саамское происхождение, делают его похожим на изваяние из старой красноватой бронзы.

Он молча проходит мимо меня, с трудом залезает в карбас и начинает пробираться через мешки на корму.

- Может, все-таки не поедешь, Иван Андреевич? - спрашивает его Самохвалов с заботливым беспокойством.- Отоспишься, а завтра с утра... Володька мне подмигивает: - Согрелся наш Иван Андреич... Иван Андреевич все так же молча добирается до кормы, усаживается там, на секунду открывает глаза и, когда Самохвалов повторяет вопрос, разражается длинной речью, постепенно распаляясь, так что в конце из неясного сначала бормотания выделяется:

- ...Ты, Петя, не бойся, ничего... С Иваном Андреичем ничего не будет, верно я говорю, Володька? За Ивана Андреича не бойся! Придем в аккурат на Бабий... А ты кто такой? - вдруг совершенно трезво спрашивает он меня, широко открыв при этом глаза, видя, что я тоже сажусь в карбас.- У тебя права есть к нам ехать? Я тебя с собой не возьму, если у тебя прав нет!

- Вот чумовой! - искренне восхищается Тарабарин и подталкивает меня.- Садитесь в карбас, проспится он, едрит его в корень! - А кто он такой?

- Я ж говорю - чумовой... Телышев Иван Андреич, в Сосновке "красным чумом" заведует... Это вроде нашего клуба или "красного уголка" по-саамски. Выпил малость... Они всю ночь с Бабьего шли, да еще против течения, вот и устал немного.

- Нет, а ты кто? - продолжает приставать ко мне "чумовой".- Вот я - лопарь, Володька - он коми, ижемец. Сейчас сядем и уедем. А ты кто такой? Я тебя не видел вчера...

- Не видел, так еще увидишь... Садись, Иван Андреич! - Володька сильно толкает приподнявшегося было Телышева, и тот покорно падает на кормовую банку, привалившись к румпелю.- Ты, может, спать ляжешь, а я поведу?

- Ложись спать, Володька, ложись, все в аккурате будет! - снова покорно забормотал Телышев.- Ну и ты садись, коли залез,- милостиво разрешил он мне.- Разберемся с тобой на месте...

- Петя,- обращается Тарабарин к Самохвалову.- Ты мотор вынеси. Мы их за корги выведем, а то уже отлив пошел, как бы на камни не сели. Слышь, Иван Андреич? Сейчас мы перед вами пойдем, держи точно следом!

- А не опасно с таким выезжать? - спрашиваю я Тарабарина, потому что вид пьяного саама на руле в этот промозглый день вызывает у меня кое-какие опасения.

Тот рассмеялся.

- Ничего, все в порядке будет! На море свежий воздух промоет, едрит его в корень! Не беспокойтесь...

Если утром иногда нет-нет да ощущалось где-то близко солнце, теперь все окончательно засерело. С моря неслись клочья холодного тумана, заставляя кутаться в плащ и натягивать на себя все, что только было под рукой.

Пока Телышев неуклюже возился на корме с мотором, Володя Канев бросил на дно карбаса овчинный тулуп, подсунул под него хлорвиниловую пленку так, чтобы сверху она образовала подобие пузыря, и стал устраиваться ко сну, предварительно освободив место и мне. Мальчишка, который ожидал их, прикорнул на мешках, накрывшись с головой брезентом. Как выяснилось, Володе он приходился племянником - сын его брата Павла, тоже пастуха.

Всего их четыре брата Каневых. Старший, Георгий Андреевич, последние семь лет работает председателем колхоза, так что "новость" его заступления на эту должность была весьма запоздавшей. Павел - пастух, как и Владимир; четвертый брат, Петр, следовавший за Георгием по старшинству и бывший до него председателем колхоза в Сосновке, теперь перебрался в Крас-нощелье, в центр Саамского района. Все они потомственные пастухи, воспитанные отцом, знаменитым Андреем Каневым, знают оленя и тундру лучше, чем кто-либо другой в этих местах, и с конца прошлого века, когда их семья перебралась с Печоры на Кольский полуостров, являют собой своеобразное ядро оленеводства в Сосновке - сначала оленеводства частного, а потом - колхозного.

Все это урывками мне успевает сказать Володя, пока укладываемся спать.

- Нравится вам ваша работа? - спрашиваю я его.

- Чего? - Вопрос его так удивил, что он даже перестал укладываться, и я понял, что сморозил какую-то несусветную чушь.

- Вы ведь пастухом работаете? Вот я и хотел спросить - интересная у вас работа.

- Это бывает! - Володя хмыкнул как-то неопределенно.- Вы укройтесь получше, холодно на воде-то...

Тарабарин с Самохваловым кружились на полубрамке рядом, когда Телышев наконец завел мотор, и мы следом за ними медленно двинулись в море между уже обнажавшихся корг и камней. Тарабарин вывел нас с полмили от берега, где начиналась достаточная глубина, объехал вокруг и, пожелав удачи, отправился назад. Мы остаемся одни.

Справа, сзади и впереди у нас море. Слева, сквозь пленку, которой я накрыт, с трудом просматривается серый туманный берег. Холодно и промозгло. Поверх полушубка Телышев успел натянуть клеенчатую малицу апельсинового цвета и теперь сидит неподвижно с полузакрытыми глазами и незажженной папиросой, приклеившейся к отвисшей губе. Кажется, он ничего не видит, ничего не замечает, опершись о румпель и, таким образом, закрепив его намертво своим телом.

Под днищем журчит вода, монотонно шлепает волна в скулу карбаса, по накрывающей меня пленке за борт и на дно сбегают соленые ледяные ручейки. Пленку рвет ветер, ее приходится все время придерживать, и пальцы от холода быстро немеют.

Путешествие кажется нескончаемым. Серый, затянутый туманом берег тянется пустынно и однообразно, постепенно понижаясь. Затем опять идут высокие холмы, песчаные бугры, обрывы, прорезанные узкими щелями впадавших в море ручьев. Кое-где у самой воды чернели старые тоневые избы. Только одна из них была жилой. Из трубы у нее шел дымок, от берега в море тянулись белые поплавки выметанных сетей, в которые мы чуть было не врезались, и я понял, что это и есть Большая Кумжевая, о которой несколько раз вспоминали накануне.

За Большой Кумжевой потянулись длинные песчаные раздувы - огромные пространства песка, наступавшие на тундру, как настоящая пустыня.

Глядя на них, я вспомнил о другой песчаной пустыне на Терском берегу, возле Кузомени, между Варзугой и морем, по которой, решив сократить путь, я шел и шел в прошлом году, возвращаясь от геологов, и мысли потихоньку скользнули по другому руслу, занимавшему меня своей неопределенностью.

С геологами, работавшими на аметистах, я познакомился во время первой поездки в Варзугу,- с теми самыми, которые этой зимой посоветовали мне отправиться в Сосновку. Их лагерь находился между Кузоменью и Кашкаранцами, на самом берегу моря, возле знаменитой скалы Корабль, которая, как уверяли поморы, издали удивительно похожа на судно, потерпевшее аварию. Может быть, я не совсем хорошо представлял себе попавшее на камни судно, или изменился рисунок скалы, но ничего корабельного я не заметил в ней ни в первый, ни в последующие разы, когда мне приходилось подъезжать или подходить к этому месту, все равно, с востока или с запада.

Красный терский песчаник, залегающий под морскими и речными отложениями почти на всем пространстве Берега, здесь разбит множеством мелких и крупных трещин, по которым в отдаленные геологические эпохи не раз и не два поднимались холодные и горячие растворы. Они застывали, кристаллизовались, становились минералами, которые нарастали друг на друге, образуя причудливые сочетания, заполняли трещины, и теперь весь этот район представляет своего рода минералогический музей, где главное место принадлежит аметистам - разновидности кварца, окрашенного солями алюминия в фиолетовый цвет.

Впрочем, такое определение будет весьма условным. Эрик Ховила, начальник геологической партии треста "Самоцветы", который уже несколько лет ведет изучение этого месторождения, рассказал мне, что здесь они насчитали девяносто шесть разновидностей аметистов - от бесцветных, чуть зеленоватых кристаллов, через различные оттенки лилового, дымчатого, до черного мориона, так называемого "дымчатого топаза", на самом деле ничего общего с действительным топазом не имеющего.

Месторождение это уникальное, другого такого нет во всем мире, но для ювелирной промышленности особой ценности не представляет. На мысе Корабль кристаллы мелкие. Они образуют щетки и в огранку не могут пойти еще и потому, что красящее вещество распределено не по всему кристаллу равномерно, как это положено, а слоями, в виде тонких пленок.

Вместе с аметистами здесь встречаются желтые кубики барита, баритовые "розы" - удивительно красивые сочетания кристаллов, похожие на цветок,- многоцветные полосатые флюориты, ромбики кальцита, чистейшей воды иголочки горного хрусталя.

Как объяснил мне геолог, выходы этих минералов есть и на других участках берега, только не в таком количестве и не столь удобно для разработок. Между тем подобные месторождения могли стать основой для развития камнерезного промысла на Терском берегу. Пластины пресс-папье, наборы кристаллов для коллекций, пепельницы и письменные приборы с прожилками этих минералов, играющих всеми цветами радуги, безусловно, имели бы широкий спрос. Обрабатывать терский песчаник не трудно, инструменты здесь требуются простые, вполне доступные для маленьких артелей, которые могли бы стать очагами развития художественной промышленности в поморских селах. Новое интересное ремесло позволило бы остановить отход молодежи в города, дать приработок колхозникам на время долгой зимы. Если же вспомнить, что на Терском берегу, кроме аметистов, есть выходы прекрасного ярко-зеленого поделочного камня амазонита, жилы таинственно мерцающего беломорскита, а в районе Умбы залегают зеленые, насыщенные гранатами породы, точно так же прекрасно поддающиеся обработке, то будущее камнеобрабатывающее производство окажется обеспечено сырьем на много лет...

Странно только, почему мысль об этом никому не приходила в голову раньше? Потому ли, что на Руси до XVIII века, до появления саксонских и богемских мастеров горного дела, вообще не было развито камнеобрабатывающей ювелирной промышленности, если не считать царских алмазников?

Или потому, что об этих богатствах никто не знал?

Но аметисты бросались в глаза всем, кто хоть раз прошелся по Берегу. Об их существовании на мысе Корабль знал здесь каждый помор, равно как знали и о других местах выхода этих минералов.

Или, действительно, чтобы подобный промысел появился в более чем традиционном хозяйстве поморов, которое было рассчитано исключительно на получение продуктов жизнеобеспечения и никогда - на предметы роскоши, требовалось настойчивое вмешательство извне, привнесение уже готового опыта с навыками, инструментами, налаженными путями сбыта? Ведь и обработка жемчуга, и жемчужное шитье не получили распространения в Варзуге и вообще на Берегу: поморы добывали жемчуг, но предпочитали продавать его необработанным.

Об этом стоило подумать. Ведь и все остальное - семгу, прочую рыбу, оленей, морзверя и другие продукты промысла - поморы предпочитали продавать сырьем, отказываясь от первичной обработки и теряя на этом, в конечном счете, весьма крупные суммы.

Впрочем, аметисты кто-то разрабатывал, и довольно успешно.

Когда я был на мысе Корабль, геологи показали мне обширные шурфы и траншеи, обнаруженные ими в лесу, дальше от берега моря. По тому, как они были засыпаны песком и отвалами, по старым пням сосен и можжевельника можно было видеть, что разработки здесь вели давно, не меньше двух-трех сотен лет назад. Добытчиков интересовали не щетки мелких, хотя и густо окрашенных кристаллов аметиста, а крупные, бледно-лиловые или зеленоватые, цвета прозрачного бутылочного стекла кристаллы кварца. В архиве Соловецкого монастыря, которому принадлежали некогда эти земли, никаких упоминаний о горном деле на Терском берегу не сохранилось. Скорее всего, добыча шла в XVII веке: вставки из очень похожих камней геологи обнаружили на окладах икон и служебных книг как раз того времени.

Судя по остаткам штолен, разработки велись с размахом, во вскрышных работах участвовали, по-видимому, десятки человек, как можно полагать, здешних крестьян, и все же, несмотря на уже заведенное дело - камни-то надо было обрабатывать! - оно не дало никаких побегов, не привилось...

А с чего начинать сейчас? Вероятно, со школ, с уроков труда, чтобы заинтересовать молодежь.

Пялице это, во всяком случае, уже не под силу, а вот для Варзуги и Кузомени могло бы открыть интересную перспективу.

...Тарабарин не ошибся: путь наш, как и все имевшиеся на нем корги, мысы, отдельные камни, Телышев знал, оказывается, не хуже, чем собственный дом. По-моему, первые полтора часа он вел карбас вообще не открывая глаз, и только дважды мы царапнули днищем песок. Потом холод с моря расшевелил и его. Он начал ежиться, ерзать на банке, закурил. Прежде сонный его взгляд стал осмысленным и острым. Мне показалось, он даже улыбнулся, приметив, как я ворочаюсь под тулупом и пленкой. Володя Канев спал рядом мертвым сном. Лишь однажды, словно услыхав звонок какого-то невидимого будильника, он приподнялся, взглянул на берег и, проговорив: "Пулоньга уже...", снова улегся на полушубок.

Отвернув угол пленки, я увидел низкие берега, пустынное устье реки, маленькую избушку на конце длинной песчаной косы, а чуть поодаль - остатки фактории, за которыми начинались высокие гряды песчаных дюн.

После Пулоньги берег изменился. Сначала слева поднялись высокие обрывы, почти сплошь затянутые снегом, по которому, словно свежие раны, тянулись следы глинистых потоков и зияли полумесяцы оползней. Потом глинистые холмы как-то разом кончились, и из-под них появились скалы.

Далеко оторвавшись от низких каменистых мысов, из моря поднимались скальные островки и просто отдельные глыбы, окруженные пеной прибоя. Кое-где, оставленные приливом, на них лежали огромные толстые льдины, издалека похожие на гигантских белых медведей.

Мы шли уже шестой час, видимость стала совсем плохой, со стороны моря дул резкий, холодный ветер, напоминавший о близости сплошных ледяных полей, скрытых туманом.

- Подходим, скоро Бабий! - толкнул меня в бок Канев.

Он успел основательно выспаться, хмель у него давно прошел, и по всему было видно, что крепкому парню такое путешествие по холодному морю в два конца - дело обычное.

- Ну как. Иван Андреич, живой? Может, сменить тебя? - прокричал он Телышеву на корму. Тот отрицательно качнул головой и махнул рукой в сторону берега, где виднелись длинная изгородь и какие-то навесы.

- Старый загон для оленей,- поясняет мне Канев.- Сюда они выходят...

Зашевелился и Володин племянник под брезентом.

Для меня, как для каждого горожанина, олени - и домашние, стадные, и дикие, еще живущие в сосновых борах вдоль рек Терского берега,- поначалу были окружены ореолом если не романтики, то, во всяком случае, экзотики. Встречи с ними оказывались чрезвычайно редки. Небольшие, отбившиеся от стада группы в пять-шесть оленей пугливо бросались при встрече в сторону или паслись на дальних высоких холмах, зорко оглядывая прилегающую местность.

Зато их следы попадались на каждом шагу. В первую очередь в глаза бросались тропы - более узкие и глубокие, чем те, что выбиты ногами человека. Они пересекали водоразделы почти под прямым углом по отношению к человеческим тропам. И везде - на берегу моря, в лесу, на каменистых, поросших ягелем и лишайником увалах, на сухих тундрах - то там, то здесь я примечал погрызенные лисами оленьи рога и остатки скелетов, оставшихся от пиршеств медведей и росомах.

- А сейчас где? - Кричать приходится в ухо, чтобы перекрыть ветер и стук мотора.- Олени, говорю, где сейчас?

- В лесу. Холодно, вот и нет их. А уже пора! Каждый день выходим, смотрим тропу.

- А кто с оленями?

Он не понял вопроса, и я переспрашиваю, кто сейчас пасет оленей в лесу. Володя удивился:

- А чего их сейчас пасти? Сами ходят. Все равно ничего с ними не сделается, никуда в другую сторону не уйдут, только на берег, вот сюда... Они по своим тропам ходят. А мы все здесь, вторую неделю ждем их выход...

Он объясняет, что в июне, когда обычно устанавливаются теплые дни, не то что этим летом, пастухам нечего делать возле стада. Отёл прошел, "пыжи", как называют новорожденных, уже встали на ноги, окрепли, и пастухи уходят на берег моря, чтобы ждать оленей на местах их постоянного выхода.

Вместе с теплом поднимаются комары, мошка, овода, и олени сами бегут из леса на берег, где ветер хоть немного сдувает гнус. Правда, стадо при этом рвется на части, и главная забота пастухов - не упустить по пути к морю оленей в стороны - на другие реки, в леса, в другой район. Вот почему каждый день кто-либо из них выходит за двадцать-тридцать километров от берега и "смотрит тропу" - появились ли следы оленей и куда они ведут...

- Так что сейчас для вас отдых, можете отсыпаться? - расспрашиваю я.

- Зачем отдых? - опять удивляется Володя.- У нас работы всегда хватает. Сейчас сани делаем к осени, упряжь чиним, ремонтируем загоны - выбраковывать оленей будем, клеймить. Для колхоза на зиму надо дрова заготовить, отсюда плавим.- Он показал на груды выброшенного морем леса, лежащего внавал на скалах берега на всем протяжении нашего пути.- А сенокос начнется, опять же мы пойдем косить для колхоза - по Пулоньге, Погорелой, по Бабьей реке...

- Ну, в этом году какой сенокос? - усомнился я, вспомнив невеселые разговоры в Пялице.- Тепла нет, вон сколько еще снега!

- Может, и не встанет трава,- соглашается Володя.- Мы у себя в колхозе и смесь сеяли, и картошку садили, а все погнило. Нет лета! Вот и олень на берег не идет, некому его из леса гнать... И с рыбой то же самое. Бригады выехали, а все зря. Вчера звонили в колхоз, даже якорей поднять не могут, лед на берег прет. У нас ведь в эту сторону тоней нет, все водоемы на север, к Поною. "Боровский" пройти не может, без продуктов сидим. Муку с самолета сбрасывали, да и та вся уже вышла, хорошо в Пялице оказалась, везем. Ну, вот и пришли!

Я приподнялся. За семь часов хода, иззябнув и окоченев, я столько думал об этом Бабьем ручье, где нас ждет теплая, жарко натопленная избушка, в которой можно отогреться и отоспаться, что не терпелось ее увидеть. Даже все мысли, связанные с поездкой в Сосновку, сейчас вытеснились этим простым и нетерпеливым ожиданием.

"Земля обетованная" выглядела сурово. Карбас заворачивал в неглубокий залив, где из воды торчали камни и скалы. Плотным и толстым слоем лежит по обрывам снег, сбегая круто к воде. На камнях, обсохшие по отливу, зеленеют большие ноздреватые льдины, загнанные сюда ветром и течением. Телышев, разом оживший, привстал, всматриваясь вперед, и поворачивал карбас на малом ходу то вправо, то влево, лавируя среди известных ему подводных камней. И я не сразу разглядел предмет наших семичасовых вожделений - маленькую, похожую на конуру избушку, приткнувшуюся на скале между камнями и снегом.

- Успели,- удовлетворенно произносит Володя.- Еще минут на двадцать опоздать - ни за что бы не войти...

Телышев направляет карбас к полузаваленной снегом расщелине, в глубине которой шумит ручей. Здесь стоит еще один такой же карбас. Вдоль тропинки, выбитой в крутом снежном откосе, протянут канат, цепляясь за который можно подняться на берег.

От избушки навстречу уже шли пастухи.

- Идите, без вас разгрузим,- легонько тронул меня за плечо Володя, когда я взялся за один из мешков с мукой.

Вокруг маленькой избушки сидят и лежат собаки, привязанные поодиночке к столбам и кольям, желтеет свежая щепа, только что напиленные и частично уже наколотые дрова. Под навесом у одной из стен белеют свежие полозья для саней.

Оставив рюкзак в сенях на ворохе оленьих шкур, я толкнул дверь и вошел внутрь.

Избушка была маленькой, прокопченной, как банька, густо наполненной едким дымом печки, перемешанным с табачным дымом. Два крохотных оконца смотрят в разные стороны - на море и на тундру. Вдоль стен два деревянных топчана, покрытые оленьими шкурами, достаточно широкие, чтобы на каждом из них могло уместиться по два человека. Между ними - столик с кружками, пачками сахара и печенья, а рядом - деревянные, добротно сколоченные лавки.

Возле двери грудой висят ватники, куртки, брезентовые и клеенчатые оранжевые плащи, лежат резиновые сапоги. Под закопченным потолком на еловом шесте и толстых проволоках, протянутых от стены до стены, сохли толстые шерстяные носки и суконные портянки. На одном из подоконников в коричневой пластмассовой коробка - переносный телефон, подключенный к линии. Все здесь являло обстановку вечного похода, бивуачного жилья, где у каждого с собой только самое необходимое для работы и для жизни, а остальное- в каком-то ином пространстве и времени.

Все это точно в таком же наборе я встречал в тоневых избах на берегах Белого моря, разве что на Летнем, Онежском да на Карельском берегах не было оленьих шкур. Все стояло на одних и тех же местах, но только сейчас меня поражает мысль о некоем универсальном минимуме вещей, необходимом человеку, чтобы выжить, и этим самым как бы лишающем его индивидуальности. Каждый из пастухов, безусловно, индивидуален, думаю я, вероятно, и отношения между живущими здесь людьми непростые, однако, когда потребности жизни сводятся к такому вот минимуму, оказывается, что всем нужно одно и то же - пища, тепло, возможность сна. И лишь когда все это есть, когда жизненный минимум обеспечен, просыпается индивидуальность и требует к себе внимания.

Дальше я не додумал, потому что дверь в избушку распахнулась и в сопровождении пастухов вошел Володя Канев, неся ящик с водкой.

- А для нас взял? - спрашивал его здоровый мужик с крупным, разбойного вида лицом, широкоплечий, с охотничьим ножом у пояса, в красной клетчатой рубашке, несмотря на холод, расстегнутой почти до пупа.

- Взял, взял! - усмехался Володя, осторожно ставя ящик под один из топчанов. Он скинул с плеча рюкзак и вынул из него три бутылки.- Знакомьтесь,- кивнул он мне на "разбойника",- это вот брат мой, Пашка, а это - наш бригадир, Елисеев Ростислав Матвеевич...

Елисеев, черный, худой, горбоносый, несколько заикающийся и оттого растягивающий слова, выглядел моложе всех, исключая Володю. Он казался сумрачен и немногословен, однако по поведению остальных чувствовалось, что бригадир пользуется безусловным авторитетом и уважением.

В ответ на рекомендацию он сдержанно улыбнулся, потряс мне руку, но ничего не сказал.

Третьим пастухом был дед Харлампий Кузьмич Терентьев, тоже худой, весь пегий, с черной, давно небритой щетиной на щеках. Вообще пастухи были как на подбор - высокие, статные, сильные, отличавшиеся от остального, в целом низкорослого населения Берега.

- Флеров, Сашка,- представляется еще один вошедший, носатый, долговязый, нескладный, с какими-то разными глазами, косящими из-под клочкастых бровей.- Связист...

- А Вася Ваганов где? - спрашивает Телышев, входя последним и негнущимися пальцами расстегивая вopoт малицы.

По ручью пошел тропу смотреть,- не глядя на вошедшего, резко бросает Павел Канев.- Сашка,- обращается он к Флерову,- чай давай на стол, замерз ли люди, не видишь, что ли?

Там рыба осталась, наловили сегодня форельки,- отзывается вместо связиста дед Терентьев.- Согрею сейчас...

Вы извините, что я вас так встретил,- подошел ко мне Телышев.- Пошутить хотел...

Здесь, в избушке, голос у него оказывается тихим, каким-то грустным и неуверенным, да и сам он словно съежился и стал меньше ростом. Я только рукой махнул - что об этом говорить...

- Садись, грейся, Андрей! Как тебя по отцу-то? Ну, коли просто, то и нас просто зови! В первый раз к нам едешь? Посмотри. Понравится - в пастухи возьмем, верно, дед Харлампий, что скажешь? - Павел Канев хохотнул, резко и грубо закрутив матерщину.- Видишь, без мяса сидим, олень не вышел, форель одна. Ты ведь пишешь? Так и пиши: накормили меня на Бабьем ручье форелью...

- Чего пристаешь к человеку, Павел? - протянул Елисеев.- Сколько тебе говорю: перестань лаяться. Вы напишите лучше, какой он у нас матерщинник...

Действительно, в северных деревнях, особенно в поморских, бранное слово не любят и до сих пор относятся с осуждением к сквернословящему - осуждением не столько внешним, сколько внутренним, полагая, что грязная брань унижает достоинство того, кто ее произносит. Но Павел Канев, как видно, был сделан уже из другого теста, а главное, как я выяснил потом, на его характере и поведении сказалась жизнь в городе и на рыбацком флоте.

- Сиди! - огрызается он на упрек Елисеева. - Не бабы здесь. А и были бы бабы - так они теперь лучше мужиков умеют...

- Сегодня я угощаю! - Флеров развязно выставляет на стол бутылку, которую ему привез Володя Канев.- Наливай, бригадир, за встречу!

На столе появляются свежий хлеб, который мы захватили с собой из Пялицы, кружки, миски, большая кастрюля с разварившейся форелью. Володя ополоснул над ведром в углу алюминиевые ложки и вытер их одним из более чистых полотенец, что висели над топчанами. Рядом с первой появляется вторая бутылка, которую выставил от себя Павел. Пока бригадир разливает водку по кружкам, в избушке воцаряется молчание - каждый следит за светлой струей, бегущей с журчанием из горлышка, предвкушая мгновение, когда эта не слишком приятно пахнущая жидкость согреет застывшее на море тело и по ногам и рукам разольется мягкая жаркая истома.

- Ну, со знакомством! Будь здоров!

Павел опрокидывает кружку, и все следуют его примеру. Отказался только Телышев, заявив, что пить не станет, болен.

- Ну и не пей, чумовая твоя душа,- с брезгливым презрением замечает Павел, который, как я успел за метить, относился к "чумовому" подчеркнуто враждебно.- Тебя бы хоть и вообще не было...

- Вот видите, что говорят? - грустно обращается ко мне Телышев.- Я должен с ними беседы проводить, а они не хотят. Ничем не интересуются...

- А что ты хорошего сказать можешь? - накинулся на него Павел.- Сами газеты читаем, радио слышим. Соврешь только! Ты вот скажи, Андрей,- извини, запросто я к тебе,- будем мы воевать с этими самыми? А то...- он запустил крепкое ругательство,- лезут они к нам, так их, мать-перемать!..

От такого оборота я несколько теряюсь. Но, судя по вниманию, которое читается во всех без исключения глазах, по мгновенной тишине, заставляющей замолчать даже Флерова, начавшего явственно пьянеть, я понимаю, что этих пастухов, неделями, а то и месяцами не видящих своего дома, затерянного на пустынном северном берегу, события большого мира волнуют ничуть не меньше, чем их собственные дела. А появление среди них свежего человека, пришедшего словно бы из другого измерения, по вековечной северной традиции обязывает к рассказу о новостях, которые он несет с собой.

Я отвечаю как могу и что знаю, но за одним вопросом следует второй, отголоски войн на другой стороне земного шара вызывают предположения и суждения, порой наивные, но бесхитростные и прямолинейные, и временами кажется, что и Дальний, и Ближний Восток одинаково близки - ну, может быть, чуть дальше Кандалакши, но где-то здесь, рядом. От дел международных разговор сворачивает на колхозные дела, на тяжело начавшийся год, на доходность хозяйств и, конечно же, на вопрос о пенсиях колхозникам и расширении льгот тем, кто живет в условиях Крайнего Севера не временно, по договору, зная, что рано или поздно уедет назад, на материк, а постоянно, связанный с этой суровой и все же родной для него землей плотной чередой поколений.

Последний вопрос и оказывается самым болезненным, самым острым для северян, от него зависит их настоящее и совсем близкое будущее. Я сам хотел бы знать на него ответ и рад, что Телышев, несмотря на протесты Павла Канева, приходит ко мне на помощь, подсказывая то, чего я не могу знать, и отвечая на мои вопросы, касавшиеся их жизни и хозяйства.

Теперь уже я своими вопросами направляю беседу, расспрашивая пастухов об их работе, о жизни в колхозе, о пастьбе оленей и о том, почему именно теперь колхоз стал поправлять свои дела.

- Как не лучше - лучше стали жить, это уж точно,- растягивая слова, объясняет мне Елисеев.- Стадом живем, и от стада основной доход наш. Хорошо сейчас принимать олешков стали, не то что прежде, живым весом сдаем Раньше только мясо одно, а теперь все идет. Осенью, как выбракуем, разделим стадо, даем в Мурманск телеграмму, а оттуда судно прямо к забойному пункту приходит. И расценки стали теперь хорошие... Вот сколько ты, Павел Андреевич, за прошлый год заработал? Пожалуй, что до трехсот в месяц будет...

- Будет, а то и больше,- соглашается с бригадиром Павел.

- Тут видишь какое дело,- продолжает объяснять Елисеев.- Мы с головы получаем за вахту,- когда пасем, доли у нас по вахтам,- плюс районный коэффициент сорок процентов, да отгонный такой же, да еще десять процентов полярного. А когда забиваем и разделываем, это уж сколько каждый заработает,- мы тогда вроде и не пастухи в колхозе, а рабочими комбината считаемся... Ничего не скажешь, колхозу доход хороший идет! А точно - тебе наш председатель скажет, сколько там чего...

- Много ли пастухов в колхозе? - спрашиваю я, пытаясь выяснить для себя возможности развития этой еще малопонятной для меня отрасли хозяйства.

- Бригада - пять человек. Да больше нам и не требуется!

- И на сколько оленей?

- Ну, это мы осенью только узнаем, когда подсчет произведем! Как ни паси, а теряются они ежегодно, то росомахи давят, то с дикими уходят... Должно быть около трех тысяч, а сдавать по плану нам больше пяти сот - сорок тонн, если по плану... Конечно, три тысячи - не так уж и много, а вот увеличить - не получается, не в наших возможностях...

- Пастбищ мало,- вмешивается Павел.- Осенние есть, а зимних нет, вот и держим оленей только до зимы, а там забиваем. И еще скажу: нет народа. Кому охота жить вот так, как мы живем? По месяцу бани не видишь, гоняешься за оленями пешком по тундре, спишь под кустом, как собака. Хуже собак стали, мать их... Где сейчас стадо? А хрен его знает! Сиди и жди, а оно, может, в другой район ушло...

- Это верно,- подтверждает бригадир.- Транспорта у нас нет, да и удобств никаких. Если бы вертолет, домики передвижные... Писали о них в газетах, что будто бы сконструировали для оленеводов, а где они? Пойди достань! Избушка и та не наша, Флеров ее хозяин...

- Моя изба! - вдруг пьяно зарычал Флеров, задремавший во время разговора, и поднял голову.- Сам строил! Кого хочу - того пускаю! Захочу - и вас всех выгоню. Флеров хозяин здесь!

- Заткнись, телефон! Я тебе покажу … хозяин … Спать иди!

Павел толкнул Флерова на топчан, и тот затих

- Верно это, что с людьми плохо,- как ни в чем не бывало продолжает бригадир, вертя в руках пустую кружку.- Вот дед Терентьев: ему бы на печи лежать, а он по тундре бегать должен. Отпусти его на покой, а кого на его место взять? Сколько ни плати, в пастухи к оленю не каждый пойдет.

- Молодежь не хочет оставаться теперь,- тихо говорит Телышев.- Вон Володьку в армию не взяли, он и остался. А которые сейчас восемь классов кончили - тех к оленю подойти не заставишь, боятся...

Признаться, для меня это неожиданность. Ведь в Сосновке, как я полагал, как раз добились того, чтобы молодежь оставалась в родном селе. Как же так?

- Это точно,- подтверждает Елисеев.- Тут привычка с детства нужна. А теперь даже саамы не знают, с какого конца быка запрягать.

- А если бы приезжал народ с материка? - спрашиваю я, вспомнив раздающиеся в последнее время голоса о том, что в деревню надо посылать людей из городов, чтобы полностью обновить сельское население. Сам я в этот путь, как и в любой другой, связанный с принуждением человека, а не с полной свободой выбора образа и места жизни, не верил. Может быть, потому, что видел, во что превратили цветущий некогда Крым бесчисленные волны послевоенных переселенцев, катившихся, как саранча, оставляя после себя руины на месте некогда процветавших деревень и садов, и далее исчезавших в неизвестности, когда были съедены подъемные и разрушено все, что поддавалось разрушению...

Но пастухи с ходу отметают такую возможность.

- Нет, тут с детства надо... Не выйдет, куда им, приезжим! - говорят все разом.- Вон Вася Ваганов из Вологды приехал, уже год с нами ходит, пастухом хочет быть, а не получается... Ни пастухом, ни рыбаком - тут только на ферму да в полеводство или по какой другой работе...

- Не видит Вася тропу,- поясняет Елисеев.- Уж мы и учим его, да все парню трудно. А старается! Вот вы найдете тропу? След найдете? Надо на ягеле увидеть, на мхах, на траве. Олени ивняк поедают, мнут. Тоже определить надо, в какую сторону они пошли. Приезжему ни за что не найти, а мы видим, определяем...

- Грибная пора - олень знаешь как за грибом бегает?! С собакой не угонишь! - Павел Канев сжал здоровые ручищи и посмотрел на свои кулаки.- Ты их, так-перетак, взять не возьмешь! А упряжь: какая зимняя, какая летняя, с кем какого оленя запрячь - знаешь ты это? То-то... У каждого оленя свой нрав, а пастух каждого знать должен. Мы еще пацанами без портков бегали, когда отец нас уже стадо пасти заставлял, и то маешься. Нет, приезжий тут не поможет! А своих, кроме нас, нет никого. Ах ты... твою мать! Ложи, говорю! Душу из тебя выну!

Поднялся переполох, загремела ругань. Оказывается, пока мы обсуждали дела оленеводов, Флеров наполовину проснувшийся, вытащил бутылку из ящика, купленного для колхозного магазина, и уже успел к ней присосаться. Павел полез на Флерова, Елисеев их разнимал.

Володя Канев, больше молчавший, пока говорили старшие, потянул меня за рукав:

- Пойдемте спать. Ну их к богу, всю ночь теперь провозятся с этим Флеровым. Человек как человек, а только выпьет - все, начнет бузить, такая уж у них вся фамилия... У меня шкуры в сенях: накроемся - и тепло, и воздух чистый...

- Я тоже с вами пойду, Володька,- присоединяется к нам Телышев. Вид у него усталый и грустный.- Обидят меня еще здесь, такой народ, право...

Пока Володя с Телышевым разбирали в сенях вещи и стелили шкуры, я вышел на берег.

Было уже за полночь, наступил полный отлив. Там, где мы прошли на карбасе, поднимаются темные гряды скал, облепленные гроздьями рыжих водорослей. Под обрывом, под снежной крышей, в расщелине клокочет Бабий ручей. Серо, холодно и тихо. Пустыня. Холодная, безразличная, в которой, казалось, нет и не может быть места для человека. Камень, снег, ледяная вода, полярная ива, лишайники, мох. И только здесь, на скале, нависшей над морем,- люди, собаки, тепло, телефон...

От избушки по берегу ручья начинается едва заметная тропка, теряющаяся в прошлогодней траве и мхах. По ней сегодня в тундру ушел неведомый мне Вася Ваганов, приехавший на этот холодный и голый полуночный берег из зеленых вологодских лесов, от просторных цветущих лугов, теплых озер и речек, словно повторяя тот же путь, которым во время оно от деревень и заимок двигались на север первопроходцы, открывая, осваивая, обживая эту скудную землю, чтобы назвать ее своей,- предки вот этих, на первый взгляд суровых и грубых, а на самом деле сердечных и гостеприимных людей, сидевших со мной за одним столом, учивших Ваганова премудростям своей пастушеской науки. Где он сейчас? Идет по тундре, высматривая почти невидимый след оленей, или спит в спальном мешке под какой-нибудь скалой? Почему ему захотелось стать пастухом? Что толкнуло, что потянуло на север от удобств цивилизации? Много ли таких, кто сможет прийти на смену жителям редеющих поморских сел, чтобы подхватить эстафету поколений, чтобы не оголилась снова без человека земля? Знать бы...

Когда я возвращался, дверь избушки распахнулась, и оттуда выкатился кубарем Флеров. Собаки подняли отчаянный лай. Следом за связистом из двери выскочил разъяренный, матерящийся Павел Канев. В руках у него была палатка.

- Черт с ним, пусть подавится своей избой! Не буду в его вонючей конуре спать!

Остервенело лягнув ногой поднимавшегося было с земли связиста, Павел взбежал на бугор и начал ставить палатку.

- Ты ящик-то возьми, вылакает он.- На пороге появился бригадир со злополучным ящиком водки в руках.- Не нам это, в село просили, в магазин, а он уже выкрал одну...

- Ох, этот Сашка! - вздыхает Телышев, укладываясь вместе с нами в сенях.- Зачем, Володька, покупал ты ему?

- Просил же! - оправдывается тот.- Что, жалко мне, что ли? Человек все же... Как вам, удобно? спросил он меня, помолчав.

Но я уже проваливаюсь в сон.

6.

- Ну как, понравилась вам наша Сосновка?

Рука у Георгия Андреевича Канева, председателя колхоза, крупная, мягкая, такая же, как у его брата Павла, но за этой мягкостью чувствуется уверенность и сила. А так только по комплекции., по каким-то неуловимым чертам лица можно сказать, что они братья. Если Павел резок, груб, беспокоен, всегда в движении, то Георгий мягок, нетороплив, и глаза его светятся приветом и вниманием к собеседнику.

Знающие семью Каневых люди говорили мне, что Петр и Павел пошли характером в отца, а Георгий и младший Володя - в мать.

Сосновка мне определенно понравилась. Крепкие, чистые дома стоят на береговой террасе свободно, в три ряда, с широким прогоном улицы между ними Поражает именно чистота - крашеные наличники, вымытые, выскобленные крылечки с половичками, идеально подметенная улица. Ни окурка, ни щепочки, ни тряпки, ни консервной банки порожней, ни битого бутылочного стекла, напасти всего Терского берега, где стеклянную тару не принимают и ее бьют из озорства, потому что где и для чего хранить многолетний стеклянный груз?

- Так у нас всегда заведено было,- подтверждает Канев.- Сейчас травы еще нет, не выросла. А в детстве мы прямо на улице в прятки играли: бросишься в траву - не видно...

Мы идем с ним осматривать небольшое хозяйство колхоза, которое помещается здесь же, рядом с селом.

- Старое село Сосновка? - спрашиваю я у председателя.

- Кто же его знает? - Канев неторопливо повел головой, словно оглядываясь в поисках ответа.- Когда мы с отцом приехали, здесь домов меньше стояло. Да и название... Сосновка - наверное, сосны были. А когда их свели? Об этом никто и не помнит...

- Разве вы не здешние?

- Нет, мы с Печоры, ижемцы. Здесь в районе таких, как мы, много. Отец еще мальчишкой с дедом нашим пришел на оленях сюда,- по льду шли, через Кандалакшу... А так-то большинство здесь с Терского берега - Сурядовы, Турковы, Логиновы. Из саамов осталось три семьи только... Телышева Ивана Андреевича вы уже знаете. Коренные сосновские - Матрехины и Даниловы. У Ростислава Елисеева отец из Чапомы. Ванюта - приезжий, ненец. Вася Ваганов - из Вологды. Так что наша Сосновка интернациональная в полном смысле слова. Народ хороший, дружный, работящий, ничего не скажешь, да и зарабатывать теперь стали неплохо. Как на денежную оплату в колхозе перешли, так сразу перелом в жизни наметился. Людей только вот мало! Ребята если в армию служить уйдут, домой уже не возвращаются. А девушек вообще нет - они после интерната, после десятого класса, сразу в город уходят...

- Я уже знаю, что мои надежды обнаружить в Сосновке что-то новое по сравнению с остальными хозяйствами Берега оказались напрасными. Здесь все так же, как и в других поморских селах,- небольшое производство, жизнь, построенная на самообеспечении, горстка людей, производящая какой-то продукт, требуемый с них планом, спускаемым свыше, а в результате - полная зависимость от завоза с "материка" всего, начиная от консервов и кончая орудиями труда и одеждой...

Чтобы поддержать разговор, я делаю попытку усомниться:

- Как же так, Георгий Андреевич? Вот Ростислав Елисеев после армии вернулся в колхоз, ваш брат Володя остался... Мне говорили, что недавно еще кто-то из молодых к вам переехал из Чапомы. Значит, у вас лучше?

- Так это Володя Логинов, племянник мой! - улыбается Канев.- Он не сам переехал. Жена его,- она приезжая, заведовала клубом,- перешла к нам в клуб работать, вот он с ней и приехал.

- Можно его повидать?

- Сейчас его нет, в рыбаках, на водоеме сидит... Володька наш в армии вообще не был. Да и Ростислав почти не служил - жена у него уже была, ребенок. А больше из молодых нет никого! Да что молодые: на всю Сосновку работоспособных - тридцать четыре человека, причем из них в обслуживании работают четырнадцать - ветеринар, фельдшер, киномеханик, три уборщицы, учительница, заведующая клубом, председатель сельсовета, связистов двое, два завмага, хлебопекарня... Значит, на колхоз приходится всего двадцать человек, из них пять - в пастухах...

Жесткий расчет, ничего не скажешь.

Сосновка стоит в глубине широкого залива, где в него впадает река Сосновка. Так здесь всегда и селились: если есть река - значит, есть рыба, есть хоть немного по реке покосов и земли для пахоты.

В нескольких милях от берега лежит высокий каменный остров Сосновец, над которым поднимается толстая башня старого маяка. За островом куда ни глянь - белым-бело: подогнало лед. Теперь уже не отдельные льдины, а куски поля, оторвавшись, плывут по салме - проливу между островом и материком. Там, дальше, где под холодным полярным солнцем сверкает сплошное ледяное поле, чернеют точки, от которых поднимается густой черный дым,- ледоколы из Мурманска и Архангельска которую неделю обкалывают лед вокруг затертых пароходов.

Канев перехватывает мой взгляд, задержавшийся на ледяном поле.

- Шесть рейсов "Воровского" не было, на последних консервах сидим, а оленей нам весной не разрешают забивать. Вот как бывает: свои олени, сами выращиваем и пасем, а есть - не смей! Конечно, забили бы, как же людям без мяса сидеть, да только где олени? Комар еще не вывелся, холодно, вот они и держатся в лесу, а нам даже поехать искать их не на чем. Сами знаете, у нас здесь ни техники, ни дорог, по тундре только на оленях, да вот оленей-то и нет! Еще хорошо, самолет теперь нет-нет да прилетит. А до этого, пока поле не оттаяло да обсохло, месяца полтора вообще от всего мира отрезаны были. Связь только по телефону да по рации. Почту и продукты нам сбрасывали, а взять что от нас - только разве вертолетом. У нас ведь не как на материке - собрался и поехал. Бывает, осенью по три-четыре недели рейса ждешь. Правда, если недалеко, в соседний район или еще куда-нибудь, можно и на оленях, да только привычки у людей не стало, предпочитают дома сидеть, чем путем добираться. Условия... А эти условия на нашей работе тоже сказываются, вот почему и людей у нас мало осталось. Видите, два двенадцатиквартирных барака стоят? Лет десять назад полностью заселены были, а теперь только четыре семьи, да и на деревне домов пять свободных...

- Раньше ведь жили?

- Раньше чего только не было! Раньше каждый для себя жил, каждый свой промысел находил и обеспечен был. А теперь мы занять людей не можем, некуда нам расширять производство. Больше оленей заводить? А на большее у нас пастбищ нет, заведем - и всю кормовую базу уничтожим. Рыба? Рыбы сколько хочешь, здесь народ нужен, только опять на летний период, два-три месяца. А зимой чем человека занять? Зимы-то у нас долгие, а заработка нет. Прежде мы морзверя добывали, в извозы на оленях ходили. Но зверобойный промысел для нас теперь закрыт, на морзверя разрешено охотиться только архангельским колхозам. Ну а насчет подсобных, как говорят, промыслов, то...

Канев останавливается и показывает за реку, где виднеются какие-то ветхие строения.

- Звероферму завели, когда еще брат председателем был. Ну и что? Тоже ничего хорошего нам не принесла. Песец голубой, шкурки у нас по двадцать рублей покупали, а расходы - намного больше. Кормить нечем, надо корм завозить... Одни убытки! Вот и пришлось отказаться, закрыть звероферму...

За разговором мы незаметно прошли село и двинулись по дороге среди свежей пахоты, на которой еще не пробился ни один зеленый росток. Канев молчит, я тоже не задаю вопросов, понимая, что эти поля сейчас одно из самых больных мест для председателя, который при всем желании не властен над погодными условиями. За полями, на пригорке, находится колхозный коровник. И снаружи, и внутри все чисто, навоз без остатка вывезен перед пахотой на поле, внутри тепло и светло, и за всем этим чувствуешь заботливые хозяйские руки. Надо думать, здесь и кормов заготовлено вдоволь: несмотря на позднюю весну, скот выглядит упитанным и ухоженным. Его, правда, немного - семь дойных коров, бык да несколько телят, которых по осени забьют.

- Наверное, можно было бы увеличить стадо? - задаю я трафаретный вопрос, осматривая просторное помещение, способное вместить по меньшей мере вдвое большее количество скота. Канев покачал головой.

- Можно-то можно, да зачем? Я понимаю, вам трудно понять нас, северян. Действительно, помещение есть, кормами тоже можно обеспечить, покосы у нас хорошие, ничего не скажешь, только невыгодно это нам. Раньше у нас тридцать коров было - и сплошные убытки от фермы: куда молоко девать? Внутренние потребности у нас небольшие, затраты труда - велики, рабочих рук мало. Вот и получалось, что продукт мы производим, а потребить его некуда, хоть в море сливай!

Он замолчал.

- И какой же нашли выход? - спрашиваю я Канева, поскольку проблема мне уже знакома и все другие председатели оказались бессильны с ней справиться.- Неужели в районе разрешили сократить поголовье? Пошли вам навстречу?

- Что вы! - Он откровенно улыбнулся, как будто увидел что-то забавное в моем вопросе.- Столько лет бились - все впустую! Брательник помог, спасибо ему, на себя все взял! Был он тогда - до меня - председателем колхоза. Собрал общее собрание, объяснил положение и поставил на голосование. А в уставе нашем записано, что основной закон для колхозного производства - решение общего собрания, против него и район ничего сделать не может. Тут только решительность нужна. Общее собрание и решило - а мы специально всех до единого колхозников собрали: раз ферма приносит убыток, оставить семь коров и одного быка для внутриколхозных нужд, а остальных ликвидировать. И ликвидировали! Конечно, брательника сразу из председателей сняли, хотели из партии выгнать, потом "строгача" влепили, но главное-то он сделал, колхоз спас. Вот так эта ферма и стала приносить доход... Да вы сами посмотрите,- показал он на пашню,- ведь все это полеводство не для нас, а для коров: овес, овес с горохом. Смесь силосуем, а чистый овес на сено, так себя полностью обеспечиваем. Вот и все наше хозяйство. У пастухов на Бабьем ручье вы были, остались теперь только рыбаки. Но к ним сейчас не добраться,- самая близкая тоня у нас сейчас Снежница, до нее километров семьдесят будет. Когда-то и там два дома стояло - четыре бригады, тринадцать человек... От семги доход колхозу хороший, хотя год на год и не приходится. Да только олени верней! - рассмеялся Канев.- Я сам старый пастух, я за оленей!.. На обратном пути в село я спросил Канева о швейной мастерской. Мне о ней рассказывали те же геологи как об одном из весьма выгодных подсобных промыслов, если учесть, каким спросом пользуются изделия из кожи и меха, украшенные национальным саамским орнаментом. Правда, сведения моих друзей были не слишком свежие, за несколько лет они изрядно устарели. Между тем само по себе производство оригинальных предметов национальной культуры, имеющих практическое применение в отличие от широко распространившегося сейчас производства безделушек, поименованных "сувенирами", было бы серьезным шагом в создании действительного промысла на пользу и мастеров, и общества, чего я пока не видел нигде, кроме как на Кавказе и в республиках Средней Азии. Канев в ответ лишь рукой махнул.

- Была такая мастерская, только ее давно уже нет. Мастериц не осталось, да ведь и сбыта, кроме нас самих, нет, а теперь нет и материала. Шили у нас пимики, полупимики, тапочки, пимы, тоборки, шапки из пыжа. Так ведь для этого много шкур нужно. А мы не мясо только - всего оленя отдаем, со шкурой, живым весом. Даже головы. Раньше рога оставались да желудочный тракт. А теперь все подчистую берут: рога, наверное, на сувениры, а кишки, говорят, на валюту продаем, для медицины.

- Но разве вам не выгоднее сдавать на комбинат уже чистое мясо? - возражаю я.- А все остальное или самим перерабатывать, или специальный договор заключить с какой-нибудь фирмой, например с той же "Северянкой" в Архангельске, благо от вас до Архангельска рукой подать, не то что в Мурманск везти, да и самим намного выгоднее было бы?

- Не знаю,- помолчав, отзывается Канев.- Может быть, и выгоднее было бы, да только комбинат живым весом берет... Это если бы мы могли выбирать, кому сдавать и по каким расценкам,- тогда другое дело. А так есть план, нам его спускают сверху, расценки тоже там устанавливают, и мы обязаны этот план выполнить точно и в срок. А выгодно нам или не выгод но - никто не спрашивает. Попробуешь заикнуться - на тебя накричат: твое, дескать, дело в срок план выполнять, вот и давай! Так что особого стимула к раз витию производства у нас нет. А потом, откуда нам знать, что мы можем делать? Мы же простые пастухи, приставлены к оленям, так что, если поглядеть, то и олени получаются вроде бы не наши: забивать не имеем права, сдавать, кому хотим и по какой цене - тоже не можем... Вот если бы колхоз мог держать специалистов - по связям, по обработке, по снабжению - тогда, конечно, другое дело. Тогда, может быть, и Сосновка была бы не маленькой, и коров держали бы больше. Тут надо по-современному подойти, провести научно-техническую революцию, применяясь к нашим условиям. А пока мы только по старинке работаем и говорим слава богу, что получается...

- В Сосновке я прожил почти неделю. Добраться сюда оказалось проще, чем отсюда выбраться. Тем более, что я хочу попасть не только в Пялицу, но и в Чапому. Волей случая я добрался до Сосновки удивительно быстро, поскольку никакого сообщения между ней и селами Терского берега, как я уже сказал, нет. Если следовать установленным маршрутам "грузопассажирских перевозок", то, чтобы попасть из одного района в другой, всякий раз следовало добираться сначала до областного центра - все равно, в Мурманск или в Архангельск.

Поэтому я опять положился на волю случая, тем более что, как выяснилось, в Сосновке, кроме меня, еще три человека ожидали оказии в Пялицу.

Все это время я жил у Малафеевских, в маленьком домике, стоявшем на самом обрыве над рекой. Жили они втроем - ветеринарный фельдшер Яков Иванович, коренастый, с темно-коричневым от вечного загара, изборожденным морщинами широким лицом, его жена, тетя Поля, и кот Мурик - огромный, раскормленный на рыбе и оленьем мясе котище, янтарноглазый, с жесткой остью коричневой шерсти. В Сосновке старики вырастили несколько дочерей, но все они разъехались по стране кто куда. Сами Малафеевские тоже были приезжими, из-под Вологды, как Ваганов, с которым я так и не увиделся, и пялицкий Тетерин. Они тоже собирались уезжать, тем более что Якову Ивановичу давно уже вышла пенсия. Однако всякий раз колхоз или районное начальство упрашивали старого специалиста еще немного поработать, поскольку смены ему никак не находилось.

О жизни оленя, трудностях оленеводства в здешних краях больше всего я узнавал в вечерних разговорах с хозяином, который целые дни пропадал в одном из магазинов: из Сосновки уезжал завмаг, шла ревизия, а Малафеевский был председателем ревизионной комиссии.

Сложностей в оленеводстве, как выяснилось, было много, и пока ни о каком правильном современном ведении его здесь и речи быть не могло.

- Три беды главных у оленеводов здесь, три проблемы,- начинал вечерний разговор Яков Иванович, снимая с мясистого носа очки и закладывая ими очередной номер журнала "Ветеринария", который он читал и перечитывал от корки до корки все свободное время.- Первая проблема - пастбища. Вторая проблема - забой оленей, условия забоя. Третья - свищ. И все они друг с другом связаны...

- Проблема пастбищ в том, что увеличить поголовье оленей нельзя? - показывал я свою осведомленность.

- Да ведь как на это посмотреть,- возражал тут же ветфельдшер.- С одной стороны - нельзя, а если по-умному подойти, то и можно. Если говорить серьезно, на каждые триста голов оленей должен быть один пастух. Еще лучше - два. Тогда за оленями следить легче, но главное, пастбище лучше используется. У нас ведь они не сплошные, лоскутные. Тут тебе ягельный участок, тут участок с зеленой массой, и участки все небольшие. По ним олень быстро пройдет и не потопчет. А наше стадо в три тысячи голов сразу десять километров фронтом обходит! Весь ягель собьет, а когда он потом вырастет? Прирост ягеля - два миллиметра в хороший год. Вот и считай. А мы, когда у нас ферма была и всякие несуразные планы на крупный рогатый скот давали, по двадцать пять гектаров ягеля для коров выкапывали, сена не хватало! Вот и жди пятнадцать-двадцать лет. Подорвали свою же кормовую базу! А сеять ягель нельзя. Пробовали ученые, да ничего не получается. Конечно, оленя подкармливать можно, в наших условиях прямо и нужно, да как? Он и комбикорма будет есть, и хлеб, и овес. А мы только солью подкармливаем. Почему? А вот посчитай: если на одного оленя один килограмм подкормки в сутки, то на три тысячи голов - это уже три тонны сразу. На месяц - девяносто тонн. Откуда их взять? Как завезти? Сами на консервах сидим. Да и неизвестно, как эта подкормка скажется на генетике оленя, на восприимчивости его к болезням, на качестве мяса и шкуры. Животное-то, считай, дикое! Тут не просто биологию оленя изучать надо, его биохимию и все такое; тут, скорее, надо изучать его экологию, у природы поучиться, посмотреть, какие есть у нее ресурсы, чтобы их можно было использовать. А пока это еще никто не делает, относятся к оленю так же, скажем, как к крупному рогатому скоту... А это же нельзя! Тут все по-другому. Скот - он и есть скот, а дикое животное - нежное, оно и ест не все, с выбором, у него и режим свой, и календарь свой. Если глубже глянуть, то ведь не мы оленя пасем, а он нас пасет. Мы только сберегаем его, ведет он нас сам, как обычных коров его туда-сюда не погонишь... Вот ведь какая штука!

Рассказывая об оленях, Яков Иванович всякий раз волновался. Чувствовалось, что мысли эти, бесчисленное количество раз передуманные, не давали ему покоя и на старости лет, потому что во всем этом и заключена была его жизнь. Забываясь, он повторялся, снова обращаясь к одному и тому же.

Тогда я осторожно напоминал:

- А в чем же проблема забоя, Яков Иванович?

- В несуразице нашей, в той старинке, которой держимся, а она при наших масштабах и планах уже невозможна,- негодовал старик.- Мы как? Гон пройдет у оленя, заморозков ждем, забиваем, только когда морозы падут. Происходит так потому, во-первых, что по чернотропу оленей еще не соберешь, а если и соберешь, забивать станешь, то куда туши девать? Холодильников ведь у нас нет. Опоздает судно - мясо почернеет, шкуры погниют, как в позапрошлом году было... На открытом воздухе у нас все! А тут, если всерьез говорить, сначала нужно техническую базу под вести, забойный цех на берегу оборудовать с холодильником, предусмотреть утилизацию отходов, чтобы ничего не пропадало, быт пастухов благоустроить - передвижные домики там, рации, вертолет хотя бы один, чтобы все по графику было, в свое время. Ведь чем больше забой оттягиваешь, морозов ждешь, тем ниже качество оленя, больше свища...

- Ну, кожный овод,- пояснял ветеринар.- Он развивается в организме оленя, потом буравит сосуды, под кожу лезет. Если олень слабый, тощий, личинка быстро к нему под кожу проникает, а если олень здоровый, упитанный - медленнее. Ведь и здорового человека болезнь труднее берет! Как только личинка кожного овода попала под кожу - все, шкура уже дырявая, на замшу не годится. А если и не успеет продырявить, все равно раковины в шкуре образуются. Такая муха проклятая, никак от нее не избавиться! Есть, правда, отпугивающие препараты, да толку от них мало... Вот,- внезапно вдохновляется Яков Иванович,- писали в журнале недавно, что разработан такой препарат - байтекс. Один укол - и девяносто процентов личинок погибает в теле, не дойдя до стадии свища. Специально пастухов колхозных собирал и читал им об этом препарате. Они мне говорят - взять нужно на вооружение. Конечно, надо взять, а где? Написал я в редакцию журнала, мол, подскажите, а оттуда через несколько месяцев ответ пришел: "Импортный препарат байтекс на снабжении отсутствует". Что ж, самим нам его за границей заказывать? Мы бы заказали, да никто у нас этот заказ не примет. То-то и оно! Значит, иного средства пока нет, как оленя упитанным держать. Вот и получается замкнутый круг, поскольку и пастбища худые, и подкармливать нельзя. Так и выходит, что хоть и "нечерноземные" мы, только наше Нечерноземье от вашего, российского, еще слишком далеко находится, очередь до нас не дошла, да и когда дойдет? И то сказать - техника нам особая нужна, тонкая техника, научная...

Из окон домика Малафеевских видны черно-красные с малахитовыми потеками скалы над камнями и отмелями реки, льдины, неторопливо дрейфующие по салме то в одну, то в другую сторону, болотистая, поросшая кое-где кустарником, все никак не просыпающаяся тундра, а над ней, за рекой - высокие песчаные холмы с кривой полярной березой. По утрам на лужах еще лежит крепкий ледок. Иногда, обычно к середине дня, проглядывает солнце, все начинает сверкать, лучиться красками, даже жаворонка однажды услышал над тундрой, но это сверкание теперь не обманывает.

За солнцем, за красками я вижу теперь трудную, на пределе сил человека, приполярную жизнь, в которой нет здесь ни отдыха, ни просвета. Вот и думаешь: а что же получал человек взамен, кроме относительной независимости, "свободы жить и умирать", когда забирался в эти края, цеплялся за холодные скалы и тундру, уходя из более благодатных мест? Романтика романтикой, и красоты хороши, но должен же что-то еще получать человек от работы, должны быть в ней и праздники, и радость, и отдых, наконец!

А - нет ничего. Порой и смысла нет. Как был бессмыслен труд сосновцев, пока Петр Канев не взял на себя грех "за мир", как говорили раньше,- сократил поголовье никому не нужного скота, "съедающего" человеческий труд, а вместе с ним и смысл жизни, так же, как и посейчас съедают его все эти существующие только для отчетности района фермы в других селах Берега. Интернат, конечно, отрывает подростка от родного дома, от колхоза, от земли, от традиционного труда на земле. Но не готовит ли его к этому в гораздо большей степени сизифов труд родителей, на который он, выкинутый из колеи повседневности, может взглянуть как бы со стороны и оценить его по достоинству? Что уж тут произносить высокие слова о долге, о традициях, о верности родительскому делу!

Уход из дома - всегда трагедия для человека. Массовое бегство из деревни - это молчаливый, подсознательный протест против прежних условий труда, против устаревших производственных отношений. Стало быть, здесь прав председатель райисполкома.

Только понимает ли он, что земля не может остаться пустой? Что рано или поздно на место ушедших придут другие, новые, которые первым делом возьмутся за перестройку деревни, так и брошенную когда-то на .полдороге, уже не прося вышестоящее начальство о снисхождении, а требуя, ставя его перед свершившимся фактом?

Рассказы старого ветфельдшера о проблемах оленеводства оборачивались для меня неожиданными выводами и ассоциациями. Получалось, что люди пытаются перестроить образ жизни полудикого животного на свой лад, согласно своим понятиям и своему хозяйству. В результате животные стали хиреть, вымирать и грозили совсем исчезнуть, как исчезали их пастбища, которые они же сами и вынуждены были вытаптывать, подчиняясь неразумным приказам человека. Заданные извне условия существования оказывались гибельны для полудикого животного, каким был лапландский олень.

Впрочем, укрупнение стад, содержание их на ограниченной территории, их "окультуривание" сказалось не только на оленях.

Если Малафеевский рассказывал мне о сегодняшнем дне колхозного оленеводства, то о его прошлом я слышал от Телышева, к которому ежедневно заходил попить чаю, возвращаясь из прогулок в окрестностях Сосновки. Дом "чумового" стоял в центре деревни, там, где еще недавно, по словам старожилов, можно было видеть остатки старой лопарской вежи.

После возвращения из Пялицы Иван Андреевич жаловался на простуду, к пастухам на Бабий ручей не вернулся и сидел дома. Его жена, председатель местного сельского Совета, вместе с детьми была в отъезде.

Основное отличие между оседлым русским населением, жившим вот уже семь или восемь веков на берегах Кольского полуострова, и саамами-лопарями, населявшими полуостров с незапамятных времен, насколько я мог понять, заключалось в отношении к окружающему миру. Если обобщить, русское население по мере сил активно перестраивало окружающую среду. Для этого люди строили дома, заводили скот, который осуществлял как бы первичную переработку естественных продуктов, запасали на зиму сено, создавая "консервы" и таким образом продлевая для скота короткий летний сезон, вспахивая и засеивая землю... Другими словами, поморы выступали в качестве не только потребителей, но и производителей, будучи "природообразующей силой", по определению В.И. Вернадского. Наоборот, саамы-лопари за несколько тысячелетий настолько вписались в существующую систему природы, потребляя только то, что можно было взять от нее без ущерба, что существовали, не нарушая уже сложившейся экосистемы в целом. Они следовали ритмам оленьих миграций и не заводили стада более двух-трех сотен голов, сохраняя тот оптимальный вариант, о котором говорил Малафеевский.

Укрупнение стад вместе с перевозом в районный центр разбросанных саамских погостов коренным образом изменило жизнь "оленного народа". Молодежь, получавшая среднее образование в интернате, оторванная от кочевого образа жизни, уже не считала себя саамами, поскольку ее ничто не связывало ни с культурой, ни с бытом предков.

Телышев, по его словам, был одним из первых колхозников в Сосновке. В середине тридцатых годов его и еще двух подростков-саамов направили учиться в Ленинград, в Институт народов Севера. Сверстники Телышева закончили институт, вышли из него учителями, а у него во время учебы открылся туберкулез, традиционная болезнь "детей природы", попадающих в крупный город, и ему пришлось вернуться.

- Председателем сельсовета был в Ловозере, комсомольцем, потом на войну пошел,- перечисляет он свои заслуги тихим, немного грустным голосом.- Потом сюда вернулся. Я ведь здесь уполномоченным работал, налоги с колхозников собирал, всегда собирал досрочно, за это даже медаль "За трудовую доблесть" получил. Потом другого назначили... Я и почту носил, и рыбачил. А вот не любят меня здесь люди, все обидеть норовят... Пастухи - они грубые. Вон Павел, сами видели, весь в отца пошел...

Так, постепенно, стала мне приоткрываться еще одна загадка - причины неприязненного отношения в Сосновке к Телышеву, в самые тяжелые для людей послевоенные годы "собиравшего" - да еще досрочно! - налоги с многодетных семей, отцы которых в большинстве своем не вернулись с фронта. А какие были тогда налоги в деревне, я хорошо знал. Северный, пустой крестьянский двор обязан был поставить энное количество молока, масла, яиц, мяса, шерсти, кож, картофеля, зерна и всего прочего государству. Только позднее, уже в пятидесятых годах, налоги стали исчисляться в денежной сумме, а не в обязательных натуральных поставках, что было уже чуть легче...

Ну, а с Каневыми у Телышева-активиста, надо думать, были свои, достаточно давние счеты.

Отец нынешних Каневых в истории Сосновки был одной из крупнейших по здешним масштабам фигур. По рассказам Телышева, колхозное сосновское стадо возникло из слияния двух крупных стад - Андрея Канева и Якова Матрехина. Вклад остальных колхозников был небольшим - полтора-два десятка оленей у каждого. До прихода Канева все эти олени были на вольном выпасе, после отела разбредались, и по осени каждый шел искать своих оленей по району. Канев же первым в этих краях начал собирать и пасти оленей большим стадом, как их пасут в Большеземельской тундре.

Фактически Андрей Канев и подготовил базу для создания колхоза в Сосновке. Он подряжался за плату пасти частных оленей, и поголовье начало быстро расти: олени не разбредались, их меньше погибало от волков и росомах, к тому же всегда было известно, где они находятся. Таким Канев, крупнейший оленевод, и остался до самой смерти - бессменный старший пастух, создатель и охранитель колхозного стада. Фигура это была колоритная: грубый, резкий, смелый, знающий оленей и тундру лучше своей деревни, он требовал от пастухов безоговорочной дисциплины. Из-за строгости отца Георгий, теперешний председатель, еще мальчишкой потерял ногу: застудил, а отец не позволил уйти из стада... Сколько же сил потратил активист-комсомолец Телышев, тогда еще совсем юный паренек, чтобы скомпрометировать старого Канева, представить его кулаком, эксплуататором, пробравшимся к колхозному стаду! И сколько это стоило нервов, душевного спокойствия всей семье Каневых и самому старшему пастуху, который из-за этого не мог позволить себе ни одного из своих многочисленных сыновей послать учиться - все они остались у него пастухами...

- ...У моего деда, Ильи Семеновича, только один олень и был,- рассказывает тихо Телышев.- Никак до двух довести не мог! Такой бедный был... А сейчас бы на нескольких упряжках ездил!

- Почему же у него олени не держались? - спрашиваю я.- Может быть, пил много?

- Пил - это точно,- соглашается Иван Андреевич.- Никак не мог больше оленей держать...

- А у вас сейчас оленей много?

- Три,- совсем конфузливо произносит Телышев.- Вон у Володьки - двадцать. Вообще-то по Сосновке личных оленей сотни полторы наберется: ездовые, подвезти дрова, сено... Ну, и мясо тоже! Теперь нас, саамов, мало совсем осталось, да и те русскими записываться стали, как льготы отменили. Какие теперь саамы? Здесь скоро не только саамов - и колхоза не будет, переведут в Краснощелье.

- Почему так? - удивляюсь я.- Колхоз вроде бы не из плохих, хозяйство доходное, крепкое, и люди есть...

- Пока есть, а вообще-то не осталось никого. Вот Лумбовки уже нет, Варзина нет, Пялки, Йоканьги... Всех в Ловозеро свозят, в райцентр. Недавно Ивановку в Ловозеро свезли, коренной саамский погост был, Чалмн-Варрэ назывался, древний погост. Теперь йоканьгского диалекта нет, вымер весь, да и других саамских диалектов тоже не стало...

- А что в Ловозере? Почему всех туда свозят?

Телышев в раздумье покачал головой.

- Там хорошо, большой поселок стал, районный центр саамский и большой колхоз оленеводческий. У них одних оленей больше десяти тысяч, десятилетка, больница, бытовой комбинат, дома каменные начали строить, к ним охотно едут. А на берегу, считай, уже никого нет!..

7.

Из ледового плена Сосновки я вырвался, так и не дождавшись выхода оленей на берег. Небольшое стадо голов в пятнадцать, "лоскут", как говорили пастухи, я встретил в полутора километрах от деревни, но близко они меня не подпустили, так что в целом олени Сосновки остались для меня некоей тайной, о которой я вроде бы все знал, но увидеть ее так и не удостоился. А вот "оказия", как ни невероятно, подвернулась. Маленький самолетик, забросивший в Сосновку каких-то геологов, на обратном пути прихватил всех нас, стремившихся в Пялицу. Ну, а от Пялицы до Чапомы было уже рукой подать, всего тридцать два километра по берегу.

- В Чапоме ты с Володей Устиновым поговори, наш он, пялицкий, заместитель председателя колхоза. Сам-то председатель у них вчера улетел в Мурманск, на совещание, едрит его в корень... И к Василию Диомидовичу Котлову зайди обязательно, он у них бухгалтер бессменный, всю жизнь в колхозе, все знает, голова! А будешь назад собираться - мне позвони. Они тебя до Истопки подкинут, а там я за тобой подойду... Так наставлял меня Тарабарин перед отлетом в Чапому.

Маленький Ан-12, прибывший на этот раз в Пялицу в положенный ему расписанием день, затарахтел, взвыл, пробежал с десяток метров по неровному полю, подпрыгнул - и вот уже внизу понеслись в сторону дома, река, побежал под нами на восток берег, мелькнуло устье Чернавки с крохотной свежесрубленной избушкой Тетерина, потянулся далеко в море мыс, над которым черно-белым полосатым рогом поднялся Никодимский маяк, и я не успел опомниться, как кончилась сначала тундра, потом лесотундра, мелькнула внизу полоса реки и мы опустились на песчаную поляну, как видно совсем недавно расчищенную среди настоящего леса, оправдывающего название берега.

Потому что вовсе не от Терека он, а от шведского "тре" - "лес", и первоначально должен был звучать как "Треский". Но чужестранное, неведомо как попавшее слово обкаталось на русский манер, переосмыслилось, и берег стал "Терским"...

Может быть, и треска стала "треской" оттого, что начали ее ловить новгородцы именно в этих краях? В Чапоме я остановился у Логиновых, и не только потому, что их дом, сравнительно новый и совсем недавно покрашенный, был одним из самых просторных и удобных домов села. Во-первых, Федора Осиповича Логинова рекомендовали мне веете же геологи, жившие у него и успевшие подружиться. Во-вторых, он был коренным чапомлянином, работал и рыбаком, и оленным пастухом, причем у самого Андрея Канева, на дочери которого, Анастасии Андреевне, был женат, так что приходился свойственником нынешним братьям Каневым, с которыми я познакомился на Бабьем и в Сосновке. В-третьих,- и это было самым важным,- Федор Осипович много где побывал, работал на судах, в экспедициях и знал весь этот край и его хозяйство досконально. Он был уже на пенсии, но каждое лето "сидел" на тоне. Вот и теперь он ловил на Стрельне, в десяти километрах на запад от Чапомы, откуда пришел домой как раз в день моего приезда.

Крупный, краснолицый, по-медвежьи сложенный, он маялся радикулитом, который разошелся у него от воды и холода.

- Промашку я допустил,- объясняет он мне, рассказывая о своей нелегкой жизни.- Дружки мои, с которыми я в море ходил, все давно уже капитанами стали. И меня наш капитан хотел учиться послать, а я ни в какую. Причина тому была. Отец мой на море погиб, а перед смертью все учил меня: "Федор, земли держись! Не ходи в море..." Тогда на шняках ходили, на елах, не то, что теперь. Послушал отца, а выходит, дураком был! Всю жизнь протрубил, а пенсия, уже с прибавкой, всего только сорок пять рублей выходит. Вот и сижу теперь на тоне, на жизнь зарабатываю. Я - пенсионер, второй - с одной ногой, на войне оторвало, а бригадир... Ну, тот мужик цельный. Однако как сено - бригадир на покос, а мы снасть таскаем... Володя Устинов, еще сравнительно молодой мужчина, о котором говорил Тарабарин и который привел меня к Логинову, сидел рядом и кивал головой. Я хотел в тот же вечер поговорить с ним, но он попросил перенести разговоры на следующий день - сейчас недосуг, дела есть. Да и о всей здешней жизни Федор Осипович лучше рассказать может, все знает, какие здесь секреты?

Честно говоря, я подумал, что Устинову просто не хочется говорить о колхозных делах, вот и отговаривается недосугом. Но вечером, выйдя на берег, увидел, что заместитель председателя вместе с другими мужиками заливает смолой и забивает жестью дыры в старой доре. С ремонтом они провозились до двенадцати ночи, но кончить его так и не успели...

Нового Логинов мне, по существу, ничего не открыл. У всех колхозов на Берегу были одни и те же проблемы, одни и те же беды, одни и те же нелегкие условия существования. И одна и та же растущая тревога за собственное будущее и за будущее детей и внуков. Как и другие терчане, Федор Осипович считал, что объединение колхозов, разбросанных по берегу на большом расстоянии друг от друга, ничего хорошего для дела и для людей не принесло: это стало насильственным ускорением развала всего хозяйства, направленным на то, чтобы окончательно снести с Берега старые поморские села.

Сама по себе идея была вроде бы правильной: объединить разрозненные силы, поставить производство на широкую ногу, то есть двинуть дальше идею колхоза, которая начиналась с объединения рыбаков. Забыли начисто лишь об одном - о природных условиях, которые уже давно не позволяли селам расти дальше, беспредельно увеличивая количество жителей. Прежние маленькие хозяйства с максимальной отдачей уже использовали все имеющиеся в округе природные ресурсы. Объединившись, собрав воедино живой и мертвый инвентарь, они оказывались без необходимой земли и без достаточной кормовой базы.

Здесь происходило то же самое, что с оленями, о чем рассказывал мне в Сосновке Малафеевский. Маленькие стада могли с выгодой для себя и без ущерба для природы использовать практически бесконечное время имеющиеся мелкоконтурные пастбища. Но стоило только эти же стада объединить, как их выпас можно было приравнять к нашествию саранчи, не столько поедающей, сколько вытаптывающей, выбивающей без пользы свою же кормовую базу...

К такому же результату приводило и увеличение поголовья на молочно-товарной ферме. Если не говорить о чистом убытке, связанном с заготовкой кормов, с полеводством, с отсутствием сбыта молока и мяса, укрупненное стадо оказывалось на голодном пайке. Вот и здесь, после объединения Пялицы и Чапомы, скот, переведенный в Чапому, приходилось забивать, сокращая общее поголовье до прежнего количества, которое было в Чапоме. В Пялице же теперь зарастают старые покосы, выгоны и поля. Да и пялицкие колхозники оказались не у дел, потому что жилья не хватает, а многие категорически отказались переезжать в чужую деревню - уехали прямо в город, уже насовсем...

Действительно, не в пример Сосновке, в Чапоме было тесно. Старые, обычные для Берега дома с высокими чердаками для сушки сетей, большинство которых уже лишилось своих дворов, сгрудились, сбежались на узком мысу между рекой и морем, занимая все пригодное для жизни пространство. Не случайно в прежние времена именно из Чапомы, как можно судить по фамилиям и родственным связям жителей, отток людей шел в Пялицу, Пулоньгу и в Сосновку...

За селом, между высокими песчано-глинистыми обрывами, на которых начинались леса и перелески, просматривалась зеленая долина реки с прямоугольниками небольших полей на незатопляемой пойме. Чувствовалось, что здесь уже значительно теплее, чем в той же Пялице, открытой всем ветрам на высокой морской террасе берега. От тесноты в деревне казалось и больше людей,- впрочем, как я узнал, их было больше, чем даже в Сосновке. Но и здесь, как в большинстве поморских сел, основную массу жителей составляли два неработоспособных поколения: или зеленая ребятня, по четвертый класс включительно, или люди глубоко пожилые, их деды и бабки. Работоспособных колхозников, сверстников того же Володи Устинова, оказывалось крайне мало.

- Первый подрыв наш - война,- говорил мне по этому поводу Федор Осипович Логинов, положив на стол большие красные руки.- До войны все мы здесь хорошо жили. Олень и рыба - больше ничем не занимались, и людей было много. Всего всем хватало - и работы, и заработка. Почему я о войне говорю? Да потому что на войне, считай, больше половины Терского берега положили, да не каких-нибудь, а самых что ни есть лучших, самых работящих мужиков, на которых весь Берег держался. Замены-то им не было! Все на бабах да на ребятишках, вот и подрыв тебе полный. А тут с укрупнением этим и последние мужики, кто побойчей да пооборотистей, в город побежали. Умный ведь понимает: если его из родной деревни согнали, то уж в чужой всяко достанут, а жизнь назад не повернешь, заново по ней не проедешь, сейчас каждый о пенсии своей уже думает... Ты вот у Георгия был сейчас, как там Володя наш, видел его?

Я удивился, потому что о своей поездке в Сосновку еще никому в Чапоме не рассказывал. О Володе же мог сказать, что он на тоне и повидать его мне так и не пришлось.

Логинов только улыбнулся в ответ на мое удивление, отчего его большое красное лицо, в котором было что-то ненецкое, засветилось от удовольствия, а глаза под набрякшими веками почти совсем исчезли.

- Тут все всё знают! Новый человек появился - о нем уже весь Берег говорит. Вот и о тебе все известно: и что у Малафеевских ты жил - хороший человек Яков Иванович, ничего не скажешь,- и как на Бабьем вы ночевали и Флеров Сашка бутылку утащил... А Володька мой, значит, на водоем уехал уже? Плохо там: у них лед, и у нас ничего не идет. Одна грязь сеть забивает! Сейгод не знаю, выполним план или нет. Только на Истопку и надежда. Ни у нас на Стрельне, ни у них на Большой Кумжевой рыбы нет... И так хитрим, и так прикидываем, невода меняем, заново ставим - нет ничего!

- Значит, не просто сидите и ждете рыбу - тоже надо уловки знать, на одном и том же месте по-разному пробовать?

- А что просто делать? - удивился старый рыбак.- Семга - это тебе не озерный лов. Там тоже не просто - завел и черпай. А тут все надо знать - где и как снасть ставить, какую, с каким подходом. Неправильно что сделал - придет рыба, поскучает и уйдет!

Вся наука от старых идет. И хоть знаешь, где что и как ставили, все равно сначала на карбасе проедешь, дно посмотришь, не замыл ли песок... Нет, тут не только опыт большой нужен, тут всю жизнь учись!

На следующее утро мне тоже не удалось поговорить с Устиновым. До последнего времени в реке держалась высокая вода, на ферму за реку приходилось добираться на лодке, а теперь паводок спадал на глазах, и надо было ставить обычный переход на деревянных опорах, укрепленных растянутыми стальными тросами. Котлов, колхозный бухгалтер, до обеда тоже был занят, и Елизавета Ивановна Хромцова, председатель местного сельского Совета, молодая, красивая и энергичная женщина, попавшая в Чапому с Зимнего берега - противоположного берега Белого моря - пригласила меня посмотреть их песцовое хозяйство, расположенное за деревней выше по реке. Это и был тот единственный подсобный промысел, которым занялись было рыболовецкие колхозы Берега, но остался он теперь только в Чапоме.

Звероферма выглядела весьма непривлекательно, запах зверя, несвежего мяса и гниющей рыбы ощущался далеко на подходе. Она занимала небольшой огороженный участок, где в низких и узких клетках-шедах, поднятых довольно высоко над землей, бегали, суетились, лаяли тощие, голодные зверьки с грязной, свалявшейся шерстью, которая к зиме должна была превратиться в красивый пушистый мех.

По словам Хромцовой, звероферма давала хотя и небольшой, но верный ежегодный доход, если не случалось перебоя в подвозе кормов, поскольку своими кормами для песцов колхоз не располагал.

Я бродил по Чапоме, выходил на берег, ходил с Хромцовой на звероферму, на реку, где ладили переход, все время ощущая какую-то необычность окружающего меня мира, и только потом догадался: в отличие от Сосновки, не говоря уже о Пялице, Чапома жила! Отовсюду доносились звуки топоров, мотоциклетный треск бензопил, временами поревывал трактор, привезенный из Пялицы - как мне говорили, в этом объединении колхозов он тоже сыграл не последнюю роль,- из устья реки и с моря временами доносились звуки карбасных моторов. На бугре над рекой ремонтировали школу, подводили новое крыльцо. Не без гордости за свое хозяйство председатель сельсовета показала мне сельский клуб и волейбольную площадку перед ним... После обеда усталый Володя Устинов зашел за мной к Логиновым. В правлении колхоза нас ожидал Котлов - пожилой, невысокий и худощавый мужчина с узким лицом, лысеющий, с умными серовато-зелеными узкими глазами за толстыми стеклами очков. Котлов беспрестанно курил. Разговаривая, он вытаскивал очередную сигарету из алюминиевого портсигара, разламывал ее пополам и вставлял в красноватый плексигласовый мундштук, какие были в обиходе первые послевоенные годы.

- У нас, считай, три основные отрасли в хозяйстве,- неторопливо раскрывал он передо мной то, чем живет Чапома.- Звероводство, оленеводство и рыбодобыча. От звероводства прибыль колхозу небольшая, но без убытков. В последние годы оленеводство поднялось за счет сдачи мяса комбинату, вместе с сосновскими сдаем. Ну, а рыбодобыча - как когда, год на год не приходится. В прошлом году было хорошо с рыбой, а в позапрошлом...- Он приостановился и вытащил из стола бумаги.- Ошибся я! И в позапрошлый год рыба дала нам чистого дохода...- он поиграл на счетах,- четыре тысячи рублей. В прошлом году - двадцать тысяч. По оленеводству в позапрошлом году - почти сорок тысяч дохода, а в прошлом - пятнадцать. А звероводство - когда две, когда три тысячи. В комнату, поздоровавшись, вошел Федор Осипович Логинов и тоже присел к столу.

- Пастбищ у нас для оленей мало,- сказал Устинов.

- Отдали Саамскому району. От Пулоньги до Бабьей наши пастбища были,- вмешивается Логинов.- Я там еще пас. Отобрать надо назад!

- Пастбища у нас главным образом отельные, в лесу,- продолжает рассказывать Котлов, не обращая внимания на реплику.- Летних мало. А как весна, как почуяли олени, никакими силами их там не удержишь, в лесу-то...

- Да и пастухов теперь постоянных нет,- опять ввернул к месту Логинов, и тут словно что-то сдвинулось.

- А откуда их взять?

- Кто захочет работать теперь?

Людей надо и собак надо! - заговорили все разом, словно последние слова ударили их по больному месту.- Главное - люди, а уж человек и собаку найдет, и все остальное...

- Собака пастуху нужна хорошая, чтобы и тебя, и оленей знала,- поясняет Федор Осипович.- Видел когда-нибудь, как собака у стада работает? Доведется в Ловозере побывать или в Краснощелье - посмотри! Собака своя у каждого ижемца была. А теперь как получается? Сегодня я с собакой хожу, завтра другой придет - вот она и не знает, кто у нее хозяин! Тесть мой, Андрей Канев, на десять дён с собакой своей уходил километров за семьдесять-сто, потому как на нее лучше, чем на брата, положиться мог...

- Это верно. Да и обуви нет теперь, резина одна...

- А резина - нога преет, закупорка вен от нее!

- Раньше тоборки сошьешь, смольной водой просмолишь... Так он, пастух, их с ног не снимает, спит в них!

- В тоборках-то легко бегать!

- Сейчас ни тоборков, ни смольной воды нет. Смолокуренные заводы ее на землю спускают. А нам бы сюда - одна бочка на весь год пастухам хватит!

Говорили все разом, перебивая, дополняя друг друга, подсказывая, и чувствовалось, что вот так же горячо проходят у них в этой комнате с большими светлыми окнами колхозные собрания, на которых обсуждается их сегодняшняя жизнь. Только от оживленности обсуждений этих ничего вроде бы не менялось.

- Не знаешь, в Сосновку-то привезли смольную воду? - обращается ко мне Логинов.- В Краснощелье, в Ивановке гонят, частным порядком...

Я отвечаю, что в Сосновке, насколько мне известно, еще только собираются посылать за смольной водой в Краснощелье, а Ивановки, по слухам, уже нет, перевезли ее в то же Краснощелье.

- Кончилась, стало быть, Ивановка? Надо и нам в Краснощелье кого послать! Выгнали бы литров пять десят смольной воды, и так-то прекрасно! Человек ведь дороже всего, чем, понимаешь, деньги...- со вздохом подытоживает Логинов.

- Значит, на одной рыбе колхоз не смог бы существовать? - переспрашиваю я Котлова, потому что это один из главных вопросов, от решения которого, как мне кажется, зависит судьба Берега. Рыбаки говорили, что колхозы могли и должны были быть специализированными исключительно на рыбе. Наоборот, районные власти утверждали, что рыба кончается, поэтому надо изыскивать другие статьи дохода, а то и просто закрывать рыболовецкие колхозы.

Котлов степенно помолчал, подумал, вставил в плексигласовый мундштук еще одну половинку сигареты, закурил, затянулся, поглядел, как бы примериваясь, в окно и только после этого сказал:

- Людей нет, вот в чем беда. После объединения у нас должно быть шестьдесят - семьдесят человек. А на работу - хорошо как полтора десятка наберется: до Пялицы тридцать два километра, до Стрельны - десять... Да ведь и тех, что на тонях сидят, на сенокос да на полеводство снимаем!

- А если бы не снимать? Если бы рыбаки только рыбой занимались? - продолжал я выпытывать у своих собеседников.

- А теперь, конешно, был бы десять раз колхоз-миллионер. Рыба идет, в неводах скачет, а подошел сенокос - невода вытаскивай и айда косить! - ответил вместо Котлова Логинов.- Рыбы-то меньше не стало, это людей нет, а рыба сейчас - ого-го! Реки-то все открыты, считай, не ловят на реках. Да и снасти стоят дальше в море, чем раньше. Мало старики ловили! На моих памятях, вспоминаешь это, самое хорошее девяносто пудов ловили, полторы тонны, а сейчас пять-шесть тонн - это мало...

- Рыба есть, людей нет, вот и мало тоней,- подтверждает Володя Устинов.- Некого ставить.

- Сейчас у нас четыре тони, с Кумжевой вместе. А раньше тридцать было, на моих памятях уже... Давай считать, Василь Диомидыч,- предлагает Логинов Котлову.- Подсказывай, что забуду. Горкина, Востра, Межно,- начал он загибать пальцы.- Новинки...

- Заструга,- подсказал Котлов.

- Заструга - пять. Чапомка, Ручьи, Лудка, Смоляниха, Кислоха, Тонкое...

- Барышиха, Никодимский нос,- добавляет Устинов.

- Двенадцать. Фалиха, Нос, Ягодиха, Захребетное, Клетка, Истопка, Тальцы, Вторые Тальцы, Великая изба, Чернавка, Ерзовка...

- Сам ты на Стрельне сидишь,- проговорил Котлов.

- Двадцать четыре, да там свои - у Стрельны и Пялицы,- почти сорок выйдет! Посади на всех участках - это знаешь какой улов будет! Да ежели не отрывать людей…

- В отрыве все дело! Вот тут за километр тоня. А сенокос! Придут, покосят, не успеют поесть - обратно. А грязь - надо невод сменить, рыба только в чистый пойдет. Пока меняют, пока чистят - опять надо бежать косить. Вот почему еще больных половина...

- Мог бы специализированным колхоз быть, если все с умом организовать: летом - на море, зимой - на озерах,- теперь уже утвердительно произносит колхозный бухгалтер.- А все эти подсобные промыслы, о которых сейчас говорят, вроде заплаток только. Одну ставишь, другую, а штаны все равно худые. Новыми их таким путем не сделать... У нас основное что держит? Животноводство, молочно-товарная ферма. Раз есть животноводство, с ним и полеводство связано, и заготовка кормов, и на поля удобрения вывозить. А рабочей силы, кроме рыбаков, нет...

Так все возвращалось на круги своя. Обстоятельные, хозяйственные поморы, знавшие возможности своей природы, стремившиеся к рентабельности своего хозяйства, к наибольшей отдаче от вложенного в него труда, оказывались единодушны в протесте против бесполезного производства, продукты которого предназначались исключительно для украшения соответствующих рубрик районных сводок. Одно тянуло другое: молочно-товарная ферма требовала косцов на сенокос, полеводческой бригады, возчиков, и это в то время, когда ее конечный продукт, вобравший в себя все косвенные и прямые затраты, не находил сбыта из-за расстояний и бездорожья.

- Вот, смотрите,- продолжал Котлов, откладывая какие-то цифры на счетах,- что получается с этим сельским хозяйством только по двум предыдущим годам. Лов мы хотя полностью и не закрываем, но активным он уже не будет. Это раз. Теперь с коровами. У нас их больше тридцати, и молодняк еще. Ну, молодняк мы на мясо сдадим! В позапрошлом году чистых - только чистых! - подчеркнул он,- вложений в ферму - 17 912 рублей; получили - 12 100, чистый убыток - 5812 рублей. В прошлом году: вложили- 18 093, получили - 15 374, убыток - 2719 рублей. Это по коровам только. По молодняку в позапрошлом году убыток - 2758 рублей, в прошлом году прибыль 912 рублей - вовремя у нас приняли мясо. А в полеводстве...- он снова поиграл на счетах.- В позапрошлом году от картошки прибыль 5 рублей, от капусты - 220 рублей. В прошлом году от картошки убыток 1121 рубль, от капусты убыток 517 рублей. Всего от сельского хозяйства убыток в позапрошлом году 8345 рублей, а в прошлом 3445 рублей. А на урожай не пожалуешься, хороший урожай. Да только для нас он чем лучше, тем хуже - реализовать не можем и списываем в убыток. Вот тебе и весь баланс! А сколько еще на семге теряем, когда рыбаков снимаем с тоней в путину? Уже который раз ставим перед районом вопрос, чтобы ликвидировать ферму как убыточную,- и люди просят, и постановления выносили...

Повторялась сосновская история, о которой рассказывал мне Канев. Но когда я напомнил о ней моим собеседникам как выход из создавшегося положения, они только покачали головами.

- Был бы наш председатель такой, как Петр Канев, то же самое сделал бы,- ответил за всех Логинов.- Да только Петр, известно, отчаянный, а тут кому хочется голову подставлять? И опять же с сельским хозяйством у них там не так строго, район-то саамским считается, все внимание на оленеводство как национальный вид... Вот мы все и надеемся: может, в районе нашем наконец разберутся, что негоже впустую людской труд и колхозное богатство переводить, пойдут нам навстречу? А сами мы - нет, пока поперек пути пойти не решаемся...

- В Уставе нашем как написано? - Устинов достает из шкафа папку с Уставом.- Вот, параграф четвертый: "На общественных землях артель организует сельскохозяйственное производство, а также животноводческие и другие фермы по плану, утвержденному общим собранием, с целью..." - он сделал паузу,- "с целью увеличения доходов артели и наиболее полного трудоустройства членов артели, не занятых на добыче рыбы". Вот. И еще: "Колхозники, работающие на рыбном промысле, привлекаются к работе в подсобном сельском хозяйстве артели лишь тогда, когда они по условиям рыбного промысла свободны от своей основной работы". Вот основной наш законодательный документ. А от нас все время требуют его нарушения, объясняя это пользой для государства. А какая для государства будет польза, если все колхозы разорятся,- не знаю. Тут не польза, тут самый страшный вред всему народному хозяйству, который нашими же руками заставляют районные власти делать! Видишь все это - душа болит, а тебя в спину: не рассуждай, делай, мать твою так...

Степенные, спокойные мои собеседники оживляются. Разговор коснулся их самого больного места, и не только потому, что политика районного начальства оказывалась нацелена на развал их общего, колхозного дела, от которого зависела судьба каждого из них, судьба их близких, судьба самого Терского берега, но и потому, что они никак не могут понять, почему, из каких соображений их, свято чтущих каждую строку закона, заставляют этот самый закон нарушать?

А может быть, и нет во всем этом злого умысла? - думаю я, слушая собравшихся. Может быть, все эти распоряжения идут от простого невежества руководства, как правило, откуда-то присланного, не имеющего своих здесь "корней", далеко и высоко сидящего от всего того, что они именуют "народом"? А это не народ, это - "человеки", каждый из которых имеет свою судьбу, свой характер, свой взгляд на мир и свои соображения по поводу того, как сделать жизнь лучше - для него и для всех таких же, как он. Ведь вот и я на первых порах, хотя и был у меня кое-какой опыт в сельском хозяйстве, не мог поверить, что в здешних условиях высокие надои и столь же высокие урожаи не полезны, а губительны для рыболовецких хозяйств. Впрочем, районное-то руководство не так уж высоко и далеко сидит от терских рыбаков, оно-то обязано знать положение вещей...

И тут мне вспомнился рассказ о Чапоме в книге Станислава Панкратова, где он с восторгом рассказывал о встрече с Ларисой Николаевной Веретенниковой, заведовавшей здесь полеводством. Панкратов пешком прошел по всему Терскому берегу, не мог не знать истинного положения вещей, и все же он писал, как замечательно, что здесь, возле Полярного круга, сейчас развивается сельское хозяйство, которое дает столь высокие урожаи, что Веретенникову наградили медалью "За трудовую доблесть". Панкратов был своим, мурманским, и все же он искренне верил, что именно в развитии мясо-молочного дела и полеводства - будущее поморских сел. Значит, тоже не вгляделся, поверил лозунгам и плакатам, завезенным в Заполярье откуда-то с юга или из средней полосы России?

Я поинтересовался, где сейчас Веретенникова.

- Ушла она с полеводства, на клубную работу ушла,- говорит Хромцова, до того молчавшая.- Разве серьезный человек сможет видеть, как его труд на помойке гибнет?

- Лариса человек совестливый,- подтверждает Логинов.- Ее в газетах хвалят, а она ревет: зачем, говорит, маялась я, если никому ни вывезти, ни продать, ни так отдать? Лучше в клуб пойду, все дело полезное...

И снова, как то не раз случалось, разговор свернул на уход молодежи из села в город,- то основное, от чего зависело будущее всего Терского берега и каждого его селения.

Здесь было много причин: поздний по сравнению с вольнонаемным выход колхозника на пенсию, сама пенсия, ничтожная по размерам, которая ничем не компенсировалась, невозможность здесь, на Севере, существования сколько-нибудь весомого личного хозяйства, которое играет определяющую роль в южных районах страны, наконец, в высшей степени тяжелые условия работы, чрезвычайно низко оплачиваемые. На колхозников не распространяется трудовое законодательство, у них нет профсоюза, нет оплаченного отпуска - вообще нет ничего, кроме работы, за которую по большей части они получают мизерную оплату.

Когда цифры годового дохода колхоза "Волна", названные Котловым, я разделил на общее количество колхозников, то получил такие ничтожные суммы, что мне стало не по себе. На что их хватит? Хлеб, молоко, чай, сахар, соль... И это - за круглый год работы, без отдыха, в тяжелейших условиях?

А все остальное, что нужно для жизни? Из чего оно?

Да можно ли что-то требовать от этих людей, каждый день совершающих подвиг своей работой и жизнью?!

Правда, у колхоза была еще одна статья дохода - судно на океанском лове, как и у варзужан. Но команда на судне была целиком вольнонаемной, так что собственно колхозники от этого ничего не имели. А пай от улова, который поступал на банковский счет колхозу, опять-таки представлял собой не "живые" деньги, которые можно было пустить в оборот, а уходил на покрытие долгов государству и откладывался на календарный ремонт этого самого судна.

И, конечно же, уходу молодежи в город способствовал пример отцов, желавших для детей более осмысленной и обеспеченной жизни, чем их собственная, замкнутая в безвыходный круг "пастух - рыбак - пастух". Ни для рыбака, сидящего на тоне, ни для оленного пастуха, ни для работника фермы не требовалось среднее образование - только навыки, передаваемые из поколения в поколение. Зачем тогда учиться? Но уже выучившись, хотелось идти дальше, применить полученные в школе знания в жизни...

Так условия жизни и работы в колхозе вставали в противоречие с требованиями, которые предъявляла молодому человеку современная жизнь, и с возможностями, которые она перед ним открывала. Каждый из здешних подростков рассуждал примерно так, как Николай Тетерин. Да, они с удовольствием вернулись бы в родное село - после интерната, после армии, после училища или института,- если бы для них нашлась соответствующая работа, требующая не только физической силы, но и знаний.

Другими словами - если была бы перспектива их духовного роста.

Поэтому тот же Федор Осипович Логинов на вопрос, почему, по его мнению, уходят из села молодые, с прямолинейной резкостью отвечает:

- А чего им держаться-то? Я своему младшему сказал: пока я жив - учись! Я спину гнул? Гнул. В рыбаках гнул, в пастухах гнул, а много ли пенсии получил? Тридцать шесть рублей - и все. А те, кто из полеводства, так и по двенадцать рублей в месяц получают. Теперь еще ты за меня гнуть будешь? Нет! Пока жив - не позволю!..

- Видишь ты, на Севере, что ни говори, работа с холодом связана, с сыростью, в лесу, в тундре, на воде,- мягко подтверждает правоту Логинова Котлов.- На юге, скажем, колхозники до восьмидесяти, до девяноста лет живут, а здесь мы недолговечны: шестьдесят-шестьдесят пять лет и - фьюить! Солнце-то один месяц в году видишь!

Это редкий экземпляр до семидесяти доживет!- подхватывает Федор Осипович - После войны сколько мужиков ни пришло, а до пятидесяти все перемерли, никто до пенсии не дожил... Вот рыбозавод, там, может, и хуже -по командировкам гоняют, с сыростью связано, с холодом - на льду да в леднике, так-то прекрасно!. А они заинтересованы: у них и зарплата высокая, и климатические, и коэффициент есть, пенсия не в пример лучше, каждый год отпуска - Да и до пятидесяти пяти работать мужикам, не до шестидесяти Вот бы у нас гослов сделали -совсем по-другому бы все стало!

- Как же! И преимущества все, и снастью обеспечат... Опять же плавсредства государственные, специалисты обслуживают, ремонтируют, каждому спец одежда, снабжение специальное…

В словах Котлова прозвучала застарелая и, надо сказать, имеющая основания зависть колхозных рыбаков к работникам государственной рыбной промышленности: работа одна и та же, но там все права и преимущества, а здесь - ничего, кроме вечного чувства собственной неполноценности,..,

- Дели в колхозе нет,- помолчав, сказал Устинов.- Строили в этом году орудия лова, ну, невода, там, стенки, крылья... Надо было семнадцать единиц, а хватило дели только на девять. И сейчас в Мурманске на собрании уполномоченных говорили, что нет семужной дели...

Так и сказали? - забеспокоился Логинов - Плохо совсем.

Так и сказали. Председатель звонил, обещал, что искать будет. А где? Даже в "Мурмансельди" нет. "Всходам коммунизма" сороковка нужна, у них семга меньше, в реке ловят, так и сороковки не найти. Нет, тут выход один: ликвидировать колхозы на берегу, государственное предприятие сделать, чтобы рыбак себя человеком тоже мог почувствовать! Тогда и народ из села не поедет, и добычи будет больше, и развернуться можно, заинтересованность в работе появится...

- Кто ж сам отсюда уйдет? Нужда гонит Сердце болит, а гонит.

- Я слышал, Оленицу и Кашкаранцы в гослов передали,- заметил Устинов.

- А что у них там осталось? Никого нет, спохватились!

- И у нас спохватятся, когда уже никого не будет, тоже гослов сделают!

- Да, ничего от Терского берега не остается,- протянул Логинов.- А сколько народа-то раньше было, господи, мать честная! Помнишь, Василь Диомидович, когда колхозы-то организовывали? И народ-то какой крепкий был. А сейчас хорошо до пенсии дотянет - и нет его... Поди, мы с тобой самые старые в Чапоме стали?

- Пустеет, пустеет Берег,- соглашается Котлов.- Одна только Умба растет, все к себе тянет...

- Ну, я пойду,- поднялся Володя Устинов.- Ждут там. Вы уж как-нибудь без меня...

8.

Из Чапомы я ушел на третий день, уже в десятом часу летней ночи. Тарабарину позвонить постеснялся, а просить Устинова или больного Логинова подбросить до Истопки - язык не повернулся. Внуки Федора Осиповича перевезли меня на дощанике за реку, к фактории. Отсюда до черно-белой башни Никодимского маяка, поднимавшейся километрах в десяти от села, просматривалось все лукоморье.

Отлив уже начался. Откатываясь, волны обнажали твердую полосу сбитого песка.

Ни день, ни ночь. Наступало свойственное только Северу то сумеречное состояние природы, когда трудно определять расстояния и каждый куст, каждый камень, столб, стоящий на берегу, казалось, излучают слабый мерцающий собственный свет.

Безлюдный берег с обветшавшими, завалившимися тоневыми избами, с кустами ивы и можжевельника, с бормочущим морем за эти дни стал знаком и привычен.

По дюнам, указывая далеко вперед направление тропы, бежит вереница столбов, неся провода с голосами людей. Свежие, заготовленные связистами столбы лежат вдоль тропинки. Из-под ног, отчаянно кудахтая, взлетают пестрые куропатки. На тропу из кустов вышел пышный желтый лис, еще не успевший сбросить зимнюю шубу, постоял, пристально посмотрел на меня, понюхал воздух и, убедившись, что я безоружен, не спеша двинулся вверх по склону, в тундру.

И наконец, я знал, что впереди, за Никодимским маяком, как раз на полпути между Чапомой и Пялицей, когда захочется присесть и перевести дыхание, стоит еще живая тоня - Истопка.

И сердце кольнула мысль: ведь Берег никогда не был пустым!

От села до села - двадцать, сорок, пятьдесят километров, но между ними дозором всегда стояли тоневые избы. Пусть никто в них не жил. Все равно в каждой избе лежали заготовленные дрова, береста, спички, чай, сахар, соль, немного крупы, мука, обязательно стояла кадушка с той самой соленой рыбой, которую теперь не имеют права держать у себя рыбаки. Придут охотники. Льды выбросят промышленников. Это может случиться с каждым - с тобой, твоим отцом, сыном, братом, свойственником, просто с человеком. И Берег всегда готов был прийти на помощь людям: через километр, через два, не реже.

И зная это, человек находил силы, чтобы выжить.

Этот полуночный, мерцающий призрачным светом Берег был Берегом Жизни. За девять последних веков таким его сделали люди. Не потому ли так горько было для них теперь с ним расставаться?

Мне вспомнился рассказ, услышанный в Сосновке. Произошло это недавно, глубокой осенью, когда волна у берега крошит припай, на тундре белеет первый снежок и шторма гуляют по простору Студеного моря. Одним из таких штормов возле берега разбило самоходную баржу с солдатами. Случилось это, если не ошибаюсь, между Бабьей рекой и Пулоньгой, именно возле берега, потому что все двадцать восемь человек, находившиеся на борту, смогли выбраться на сушу. Они погибли не в море, а на берегу, от холода и голода, потому что на всем протяжении своего пути, сколько мог пройти и проползти каждый, они не нашли ни одного пристанища, в котором могли бы отогреться и передохнуть...

Берег Жизни оказался для них берегом Смерти. А еще недавно на том пути, на который у них хватило сил, стояли семь тоневых изб, готовых принять, обогреть, поддержать человека...

Я шагаю по убитому водой и ветром песку, прислушиваюсь к шипению отбегающих волн, к посвисту ветра в проводах и пытаюсь собрать воедино свои впечатления, отложившиеся не только в памяти, но и где-то в глубине подсознания,- собрать, чтобы постараться представить себе возможное решение проблем, которые я увидел за эти дни.

Странная складывается картина! Казалось бы, все здесь есть: неослабная тяга человека к труду, желание выполнить его как можно лучше, на совесть, не спустя рукава. И результат труда оказывается высок, все равно, в чем бы он ни выражался - в высоких ли надоях, отмечаемых грамотами, премиями и медалями, в столь же высоких для этих широт урожаях, в уловах, в том неуклонном снижении себестоимости пойманной рыбы, которой здесь добивались с уже списанными сетями, с половинным количеством рабочей силы... Во всем, что я видел, был слаженный, дружный, а главное - осознанный труд, ощущение своей словно бы обязанности перед страной, которая со страниц газет, в передачах Всесоюзного радио призывала поморов на этот труд и результатов которого от них ждала.

Больше того, во всем, что здесь делали, о чем бы ни говорили, даже сетуя на недостатки, чувствовалась неистребимая любовь к своей земле, к делу, неколебимое чувство коллектива, которым так отличался всегда северный русский человек, упорно, столетие за столетием обживавший, осваивавший этот суровый край.

Каждый и все вместе, они старались делать свое дело как лучше. Но в этом совместном делании, в той форме коллективного труда, которая была проверена веками, пошла, зазмеилась сначала одна, потом другая трещина, и оказалось, что все эти титанические - без преувеличения - усилия все чаще приводят к холостому ходу огромного общественного механизма. Началось все не изнутри, как то бывает обычно, а снаружи, когда, не разобравшись, что причина, а что следствие, совершенно сторонние, лишь поставленные фортуной в начальники люди попытались в приказном порядке вмешаться в тот слаженный механизм здешней жизни, какой она еще была три-четыре десятка лет назад.

Пожалуй, только теперь, после разговоров с рыбаками и пастухами, я мог оценить удивительную гармонию здешней природы, проявлявшуюся в постоянстве неведомо когда сложившегося стереотипа, столь явного у рыбы, морского зверя, перелетных птиц, оленей и всех тех животных, кто с удивительной регулярностью и точностью совершал то близкие, то далекие путешествия, возвращаясь в одни и те же места. Здесь не могло быть сбоев, пропусков, нарушения ритма. Каждая часть сложнейшей системы природы определяла существование другой, а все вместе они находились в экологическом равновесии: отёл оленей, цветение тундры, вывод птенцов, нерест и миграция рыб, созревание грибов и ягод...

Наблюдая это ежегодное действо, можно было прийти к мысли, что единственным видом, от которого ничего не зависело, но который сам зависел от всех, ко всем приспосабливался, был человек. Он мог существовать здесь не иначе как подчиняясь законам и ритмам природы, следуя ее циклам - не только в прошлом, но и теперь, когда оказывался вооружен техникой, знаниями, комфортом цивилизации. Как бы он ни пытался строить свою жизнь, географическая среда неизменно вносила в его планы свои поправки, и волей-неволей современный человек вынужден был возвращаться на пути, которые проложили его предшественники, куда более беззащитные перед лицом природы.

Не так ли произошло и с жизнью поморов? Сельское хозяйство в поморских селах было всегда. У каждого был свой огород, свои овцы, корова - все, что нужно для того, чтобы обеспечить семью. Но не больше, потому что остальное некуда было сбывать. "Товарное производство" - на продажу ограничивалось рыбной ловлей и оленеводством. Здесь было все рассчитано - и рабочие руки, и необходимое время, и силы, потребные для удачного промысла.

Насильственно навязанное рыболовецким колхозам в середине тридцатых годов сельское хозяйство у Полярного круга уже тогда ввергло колхозы в неоплатные долги государству, зато позволило местным руководителям торжественно рапортовать о "перестройке климата", отступающего "перед мужеством советских людей". Важны были не действительные результаты, а показатели - "показуха", которая с тех давних пор легла проклятием на поморскую деревню, как огненный змей, прилетающий по ночам и иссушающий людей. Появилась соответствующая графа в отчетности, и кто бы теперь взял на себя смелость ее упразднить? Кто из районных руководителей осмелится заявить, что в отданном ему "на береженье" районе не следует производить мяса и молока? О том, что по природным условиям вывоз и реализация этих продуктов невозможны? Да и никто не стал бы его слушать. Главное - произвели!

Так возникла устойчивая кризисная ситуация, обернувшаяся двойным убытком - по затраченному труду и по уничтоженному исходному материалу.

Чтобы это понять, не требовалось особых знаний: чтобы не было убытков, следовало привести возможности хозяйств в соответствие с потребностями.

А возможности оказывались фантастическими, причем именно у колхозов. Не случайно все медали и грамоты ВДНХ получали рыболовецкие колхозы Мурманской области, а не государственные хозяйства. Наверное, выходило так потому, что в колхозах работали не пришлые люди. Они знали и любили свою землю, привыкли трудиться на совесть, с верой в полезность того дела, которое идет на пользу всего общества, а не только для них одних. Как можно было не помочь им? Как было не снять с них лишнюю, бесполезную нагрузку? А между тем все волевые директивы, исходившие сверху - объединение, расширение молочно-товарных ферм, развитие полеводства,- не просто подрывали благосостояние здешних хозяйств: они подрывали доверие людей, веру в разумность и нужность своего труда, подрывали доверие к основному принципу - "каждому по труду". Но труд не оправдывал себя и потому оказывался бессмысленным в своем общественном выражении....

Так все упиралось в нежелание местных руководителей порвать с "показухой" и прийти на помощь гибнущему селу. Правда, мне еще не довелось встретить ни одного руководителя, высокого или низкого ранга, который бы вот так, без жесткого и категорического нажима сверху, признался бы в допущенных им - а не его предшественником! - ошибках. Но это был уже другой вопрос. Здесь радовала возможность самого решения проблемы.

Гораздо хуже было с другим, с тем, о чем говорили опять-таки все, хотя с гораздо меньшей определенностью и не предлагая никаких рецептов исправления.

Это - проблема молодежи.

Если суть предыдущего вопроса заключалась в том, что возможности колхозного производства вступили в противоречие с реальностью, то здесь именно традиционное хозяйство, на котором зиждилось благосостояние и смысл существования поморских сел, оказалось в вопиющем противоречии с требованиями современности. Конфликт возникал внутри системы, и тут уже не могло быть никаких компромиссных решений. Традиционные формы рыболовства и оленеводства не нуждаются в знаниях, которые молодежь получала в школе. В современном поморском селе, как оно есть, нет места ни для одной из множества современных профессий, требующих специалистов, то есть людей со средним или высшим специальным образованием. Вот почему оказывался прав старик Устинов, ответивший мне на вопрос о молодежи вопросом же: "А что ей здесь, молодежи, делать?"

В современной деревне?

А разве та деревня, которую мы видим, в большинстве своем может быть названа современной? Исходить надо не из того, что в ней живут наши современники, а из того, как живут, чем занимаются. Если подойти с этих позиций, то окажется, что та деревня, которую мы видим перед собой, отстала от развития общества на много десятков лет, и не сама по себе, а потому, что поставлена в такие условия. Все эти десятилетия, фактически, разница между городом и северной деревней не сокращалась, а увеличивалась, проявляясь буквально во всем, начиная с технической оснащенности и кончая бытом.

Мощный, все усиливающийся отток молодежи из деревни в город - естественное следствие создавшегося положения, которое никто до сих пор не подумал исправить.

А ведь и пути "исправления" известны!

Тут сами рыбаки подсказывают, что надо сделать, чтобы сначала задержать этот, казалось бы, необратимый процесс, а потом и обратить его понемногу, повернуть именно в ту сторону, которая требуется. В первую очередь - сделать все эти трудоемкие, тяжелые работы престижными и высокооплачиваемыми, чтобы "длинный рубль" можно было заработать здесь же, рядом с родительским домом, а не отправляясь за ним в города. Во-вторых, признать, что колхозная форма хозяйства как переходная от единоличного хозяйства к общенародному, государственному изжила себя, и охватить все села Берега системой гослова. Шаг этот сразу позволит освободиться от тягот сельского хозяйства, обеспечит стабильную производственную базу, снабжение, резко повысит заработок, уладит вопрос с пенсионным обеспечением, а главное - изменит сразу социальный статус рыбака-промысловика, который до сих пор считается крестьянином, человеком как бы второго сорта по сравнению с точно таким же рыбаком на государственном судне или на тоне, который является уже рабочим.

Столь же важно и другое. Теперешнее поморское село, поневоле сохраняющее не только оболочку, но и внутреннюю структуру традиционной жизни, превратится в поселок рыбаков, который с неизбежностью потребует своего преобразования. Он должен быть насыщен культурно-бытовым обслуживанием, связью, транспортом, медицинским и научным персоналом; у него должны быть своя электростанция, клуб с киноустановкой, со своей школой, с телекомплексом и со всем остальным, что необходимо для современной жизни, что отвлекает молодежь в города.

Значит, и вопрос с молодежью можно решить?

Ввести современность в быт - это и значит решить проблему. Не просто, но хорошо. Во всяком случае, надежно и с перспективой. Для этого надо только изменить облик села и социальный статус проживающих в нем людей.

И вот тут мои мысли принимают несколько иное направление.

Казалось бы, все хорошо. Но разве не к этому стремится современное районное начальство, правда с одной существенной оговоркой: сначала полностью обезлюдить Берег, а потом его возрождать путем постройки типовых сезонных поселков? И так ли уж правы рыбаки, ратующие за роспуск колхозов и создание на их основе бригад гослова?

Что именно в колхозе их не устраивает? Коллективная форма управления? Принцип распределения доходов? Ни то, ни другое, а третье: бесправие. Зависимость колхоза от множества вышестоящих организаций, присваивающих львиную долю колхозного дохода и спускающих вниз категорические указания: делай то-то, не делай этого, что дали - тем и будь доволен... Это во-первых. А во-вторых - не устраивает жизнь в деревне, которая была остановлена в конце двадцатых годов и покатилась потихонечку вниз, в прошлое... Колхозные рыбаки недовольны, что их все еще считают крестьянством чуть ли не дореволюционным, с которым они если и имеют что-либо общее, так это то, что являют собой экономическую и биологическую основу любого государства, любого народа. Они недовольны оплатой их труда, причем совершенно справедливо, потому что нельзя назвать нормальным положение, когда предметы ширпотреба, себестоимость которых исчисляется копейками, благодаря совершенству технологии производства, в десятки раз превышают лимитированный природой высококачественный продукт морского лова и оленеводства - продукт, добавлю, валютный, то есть соотносимый с золотым эквивалентом, чего не скажешь о нашем ширпотребе...

Так, может быть, начать с того, чтобы последовательно провести в расценках основной принцип социализма - "каждому по труду", чтобы поднять на должную высоту самый тяжелый, какой только есть, и самый необходимый труд на земле? Ликвидировать не колхозы, а то множество грабящих колхозника - и общество! - инстанций, которые мешают прямому контакту хозяйства с государством, производителя - с потребителем? Почему кто-то, а не колхоз должен обрабатывать выловленную колхозниками рыбу? Почему они сами не имеют права это делать?

Да и так ли изжила себя колхозная форма хозяйства, как представляют себе рыбаки и усиленно уверяющее их в этом начальство? Может быть, дело обстоит как раз наоборот?

Ведь колхоз - это единственная у нас демократическая форма решения всех хозяйственных вопросов, когда в управлении участвует каждый член коллектива. Общее собрание колхозников - вот главный орган колхозного самоуправления, позволяющий вести оперативную финансовую политику, менять направления хозяйственной деятельности,"менять структуру хозяйства... Все это на бумаге? Всякая действительная инициатива глушится сейчас же сверху? Нельзя даже сократить поголовье без согласия района? Но разве использование микроскопа в качестве молотка указывает на то, что микроскоп себя изжил, а не на что-то другое?

И если в практике управления народным хозяйством нарушения законности в отношении колхозов стали, к сожалению, нормой, это вовсе не означает, что плоха колхозная система. Это значит, что никуда не годится система управления, не дающая развития подлинно коллективистским, передовым формам управления жизнью и хозяйством. Потому что именно колхозы, а не совхозы и госхозы, как это ни покажется странным, несут в себе зародыши социалистического общества.

Об этом писал, это подчеркивал, на это указывал В.И. Ленин. В кооперации он видел отнюдь не способ приобщения единоличника к коллективному труду - это с успехом делается на любом предприятии, на стройках, в исправительно-трудовых лагерях и тому подобных организациях,- а в приобщении коллектива к управлению экономикой государства, к коллективному управлению.

В деревне это было проще всего сделать. И - нужнее. Вопреки распространенному представлению о "косности", "инертности", "традиционности", крестьянин, постоянно связанный с природой, с окружающей средой, со множеством сезонных циклов и ритмов, с полным циклом производственного процесса - от подготовки земли до получения конечного переработанного продукта, гораздо смекалистее, умнее и инициативнее рабочего, изо дня в день выполняющего определенные операции и не задумывающегося о конечном результате общего труда, в котором он принимает участие. Рабочий живет сегодняшним днем, зная, что завтра будет делать то же, что и сегодня.

В отличие от рабочего, колхозник в своей деятельности не может не интересоваться и не представлять себе всю разнообразную деятельность коллектива, частью которого он является, потому что от успеха или неуспеха каждого - будь то в поле, на ферме, в мастерских, на рыбачьей тоне - зависит и его конечный результат, его завтрашний день, благополучие его семьи. В отличие от рабочего, он чувствует свою ответственность не за личное только, но за все общее дело, к которому при всем желании не может оставаться равнодушен, хотя именно к этому равнодушию его толкает нынешняя система "управления колхозами".

Разве колхозник или председатель колхоза виноват, что вместо того, чтобы на общем собрании утверждать планы колхозной деятельности в соответствии с природными и климатическими условиями, с возможностью реализации, с ценообразованием, наконец, с возможностью самого хозяйства, он получает "свой" план сверху, в директивном порядке, составленный неизвестно кем и никаких реальных оснований не имеющий?

Но в таком случае все то, что рыбаки ждут от гослова, они могли бы получить и в собственном хозяйстве, взяв в свои руки действительное управление своей жизнью и своей судьбой. От них самих, в конечном счете, зависит сделать село современным, добившись рентабельности хозяйства, вложив необходимые средства и в строительство микроэлектростанций на реках, и в благоустройство поселка, и в развитие самых различных промыслов - от сбора жемчуга, выращивания семги до развития прибрежного лова и занятия мари-культурами, входящими сейчас в моду за рубежом. И для всего этого потребуются опять же свои специалисты!

А разве не назрел пересмотр всего оленеводческого хозяйства этих мест, о чем мне с таким энтузиазмом объяснял Малафеевский в Сосновке? Разве, поставленный на современной основе, он не потребует биологов, ветеринаров, экологов и прочих специалистов, вооруженных самой современной аппаратурой и техникой? Наконец, не случайно раздаются голоса, требующие обратить внимание на то, что сам Терский берег представляет собой уникальный природный объект, подлежащий безусловной охране и изучению, как заповедник,- его недра, хранящие множество ископаемых, драгоценных и полудрагоценных камней, его озера и реки, его леса, тундры и побережья с неповторимыми животными и растительными сообществами... Вот почему все чаще поднимаются голоса, требующие, чтобы Терский берег был наконец закрыт для туристов, стал естественным заповедником, в котором местные жители могли быть первыми его охранителями, наблюдателями, обходчиками, а затем и специалистами-исследователями...

И тут мне послышался отрезвляющий голос старого колхозного бухгалтера, наверное, передумавшего все это не один десяток раз.

- Обо всем этом хорошо нам с вами здесь за столом говорить,- сказал Котлов.- Вот и Владимир Яковлевич Устинов на колхозный Устав ссылается. А что толку? На бумаге - одно, на деле - совсем другое. Ведь в чем загвоздка-то главная? В том, что ни у колхоза, ни у колхозника голоса нет. Право голоса они имеют, да, сколько бы ни кричали, никто их слушать не будет! И планы у нас не наши планы, и продукция вся не наша, обязаны мы ее отдать, и деньги, что в банке лежат, тоже только числятся нашими. А попробуй их взять, потратить на что-либо дельное, людям помочь, дома построить или еще что... Да просто заплатить за работу по совести, а не по расценкам! Никто не позволит. Почему? Да потому, что деньги эти - как бы условные, видимой реальности не имеют, могут только со счета на счет переходить... Вот тебе и весь сказ! Так что по нам лучше бы уж прямо закрыли все колхозы, тем более что в них давно уже нет ничего коллективного - все на долги государству ушло, давным-давно никаких "делимых" фондов нет. Да и кто когда позволит колхозному собранию самостоятельные решения принимать, когда без нас председателей снимают и назначают? Простой сетевой дели для колхоза нет, чтобы рыбу ловить, а купить ее - нельзя! Кто же продаст колхозам необходимые стройматериалы, машины, горючее, аппаратуру и прочие нужные вещи? Никто - все по Госснабу идет...

Что я мог ответить на это? Только одно: что это прямое нарушение закона, и, стало быть, начинать надо с него - с приведения норм жизни в соответствие с законом. В том числе и с самым главным законом нашей страны - с ее Конституцией, в которой все это предусмотрено.

Но старый бухгалтер только безнадежно махнул рукой...

ТЕТРАДЬ ВТОРАЯ,

1983 год.

Стрелков, "Севрыба" и другие

1.

По коридору топот стада носорогов. Стонут половицы, прогибаются балки, брызгами разлетаются ступени. Ходит ходуном только что построенная двухэтажная гостиница под пудовыми шагами земных тяжеловесов. Вниз... вверх... Лестница рушится вдребезги, но всякий раз я убеждаюсь, что ни с ней, ни с домом пока еще ничего не случилось. Потому что будят меня не хозяева африканских болот, а немолодые парни, поздней ночью возвращающиеся с работы - из такого же здания напротив, которое они сейчас конопатят и обшивают изнутри фанерой, или из цеха, строящегося на берегу. Причина грохота и шума - гнилые балки, на которые легло междуэтажное перекрытие, мокрые от позапрошлогодних дождей и прошлогоднего снега брусья - старые брусья ветхих, разобранных домов Мурманска, которые привезли сюда, за тридевять земель, чтобы выстроить гостиницу.

Не для туристов: Терский берег теперь для них закрыт. И не для шабашников, которые сейчас в ней живут и ее доделывают. Для колхозников. Точнее - для колхозных охотников, которые будут собираться здесь ранней весной на зверобойный промысел, за последние десятилетия полностью перешедший в руки архангельских колхозов.

И, просыпаясь в очередной раз от грохота сапог по коридору, я не перестаю удивляться, что судьба снова привела меня в Чапому. В ту Чапому, о которой я столько писал и вспоминал, полагая, что уже никогда на рубчатый песок здешнего отлива не лягут отпечатки моих резиновых сапог и с высокого угора не откроется вдруг древнее поморское село на наволоке, охваченном с трех сторон сверкающим ультрамарином реки и моря..

Все получилось иначе. Далекий "завтрашний" день, о котором я когда-то думал, вдруг оказался днем сегодняшним со всеми его заботами и сомнениями. И, конечно же, надеждами.

Тогда, в конце шестидесятых начале семидесятых годов, попадая на Терский берег то с борта парусной шхуны, то с "Соловков", совершавших регулярные рейсы между Архангельском и Кандалакшей, живя подолгу в селах, мне удалось узнать и увидеть многое.

Стоило закрыть один колхоз, как жизнь на большом пространстве берега останавливалась. В самом селе по инерции она еще тащилась: работали движки, освещая дома, не сразу закрывался магазин, на почту поступали газеты, письма, пенсионные переводы, но уже не было правления колхоза и сельсовета, за любыми справками надо было куда-то лететь или плыть, распускала учеников школа, закрывались клуб и медпункт. На улице и за околицей постепенно затихал перезвон коровьих ботал, блеяние овец и визг поросят: в один из дней ферму переводили в другое село, а там, за неимением места и кормов, лишнее - "чужое" - стадо пускали осенью под нож. Опустевшие здания ветшали. Если их не перевозили сразу, то постепенно разбирали на дрова, поскольку заготавливать дрова в лесу или из плавника уже не хватало рук.

Прежние колхозники, кто помоложе и поздоровее, особенно если у них были дети, не найдя себе жилья и работы на новом месте, отправлялись в города, искать свою судьбу.

- И что самое удивительное, все это происходило отнюдь не в тяжелые для российской деревни годы,- говорил мне знакомый журналист, не раз бывавший на Севере и с пристальным вниманием вглядывавшийся в происходившие там процессы.- Для рыболовецких колхозов Белого моря шестидесятые годы были временем подъема. Посмотри сам. Давно позади осталось безлюдье послевоенных лет, подросло молодое поколение, колхозы встали на ноги, как раз к этому времени обзавелись океанскими судами, семга шла к берегу валом, год от года росли банковские счета колхозов, развивались подсобные промыслы вроде той же песцовой фермы, которую ты застал в Чапоме, акклиматизировалась в северных водах горбуша...

- ...которую у колхозников отказывались принимать на рыбопунктах!

- И это было,- согласился он.- Но - принимали. А главное - поморские села обстраивались. Кое-где стали возникать даже собственные маленькие гидроэлектростанции, появились свои механизаторы, в каждом селе работали свои плотницкие бригады, еще шили карбасы и доры...

Все это я знал и сам. Знал, потому что целью моих поездок, в конечном счете, была эта самая жизнь, которую я разглядывал со всех сторон и которая только малой частью своей нашла отражение в моих статьях, очерках и книгах о Севере. Я мог добавить, что здесь всегда было вдосталь жилья, чтобы принять и расселить множество пришлых, как, скажем, в тяжкие годы войны, когда на Терском берегу спасались сотни эвакуированных семей. Здесь никогда не голодали - ловилась разнообразная рыба, у каждого были овцы и олени, был огородный овощ, картофель, на зиму солили и сушили грибы, запасали впрок ягоды, охотились на зайцев и куропаток.

Наконец, под ногами была родная земля, на которой эти люди родились и выросли, с которой были связаны невидимой пуповиной куда крепче и теснее, чем, скажем, в той же средней полосе России.

"Пуповина" эта и помогла мне многое понять.

Найденные на прибрежных дюнах древние очаги сезонных стойбищ первобытных охотников и рыболовов, промышлявших в летнее время семгу на тех же местах, где стояли теперь тоневые избушки поморов, позволили взглянуть на жизнь и быт поморских сел сквозь призму экологии. И тогда оказалось, что за "примитивностью" хозяйства и "невежеством" рыбаков скрывается удивительно гармоничная, выверенная на опыте многих поколений система использования окружающей среды, в которой все взаимосвязано и взаимообусловлено.

Чтобы выжить в условиях Севера, человек должен был разумно пользоваться окружающим миром, "брать разумно", как однажды мне скажет коренной помор, вернувшийся из города в родное село, чтобы попытаться возродить его к новой жизни, используя старый опыт и отброшенные было природохозяйственные начала. Здесь, за Полярным кругом, больше, чем где бы то ни было, возможность существования человека определялась разумностью его поведения. Ресурсов для жизни было много, следовало только брать их так, как берут грибы, чтобы грибница не оскудела и на следующий год принесла еще больший урожай.

Прежнее хозяйство поморов не было хищническим. На учете был каждый расчищенный для пашни участок земли; каждая лужайка, пригодная для покоса, ежегодно очищалась от набросанного весенним половодьем мусора и молодых побегов краснотала. Здесь знали, что "урожайные" годы, когда семга с моря валом валит в реку и в выметанные сети, неизбежно сменятся пустыми годами, когда можно только кое-как в течение всего лета наскрести необходимый запас на зиму, поэтому прибрежный лов надо восполнять морским и озерным...

Теперь ситуация резко изменилась. Природные ритмы не учитывались при планировании сверху, колхоз загодя оказывался в пролове, хозяйство было лишено маневренности, терпело ненужные убытки, и человек терял интерес к своей работе.

Казалось, выход был найден, когда рыболовецким колхозам, испокон века занимавшимся только прибрежным ловом, открыли путь в океан. Обновлялся государственный рыболовный флот, суда становились крупнее, мощнее, старые продавали колхозам и тут же включали их в общую флотилию.

Но все оказалось не так просто и хорошо, как представлялось поначалу.

Да, океанские уловы давали такую прибыль, о которой прежде поморские хозяйства не смели и мечтать. Но стоило судну стать на ремонт, как прибыль оборачивалась явным и год от года растущим убытком. И не только финансовым. В какой-то момент начали понимать, что убытком оказывался и отток человеческих рук на суда - рук наиболее эффективных, необходимых в хозяйстве, которые часто потом уже не возвращались в родное село.

Была еще причина, подрывавшая коренное хозяйство поморов, с которой я постоянно сталкивался в своих поездках по Северу,- собственно сельское хозяйство. То самое сельское хозяйство, на котором зиждилось благополучие обычных колхозов на "материке".

Отсутствие каких-либо дорог, связь с районным центром только морем или по воздуху лишала колхоз возможности реализовать свою продукцию. Гнила картошка и капуста; молоком поили телят, обрат из-под сливок шел коровам... Чем выше были надои и привесы, тем большие убытки терпел колхоз. Однако сократить стадо до нужного минимума районные власти не разрешали, поскольку колхозное поголовье скота входило в общее поголовье скота по району, фигурировало в отчетах и сводках, создавая видимость процветающего сельского хозяйства за Полярным кругом... Был ли выход из этого положения и какой? Стратегия экономики укладывалась в четыре действия арифметики. В первую очередь следовало сохранить живыми старые поморские села - те форпосты колонизации Севера, которые отмечают своим существованием восемьсот лет напряженного человеческого труда многих и многих поколений. Пока стояло село и на своем месте стоял дом, люди возвращались хотя бы на время отпуска, присматривались, что и как делается, не стало ли лучше, помогали колхозу и на тоне посидеть, и сено заготовить, и дрова... Выброшенные обстоятельствами жизни, они все еще выжидали, не рвали оставшуюся связь с Берегом. Но стоило порушить дом, тронуть его с места, как приезжать оказывалось некуда и незачем...

Обо всем этом я писал. И о причинах, и о последствиях. О настроении людей, готовых биться за право жить на своей земле, в отчем доме, о тех огромных резервах края, которые могут стать основой его возрождения. О необходимости для районного и областного руководства нового, экологического подхода к решению встающих перед ним хозяйственных и социальных задач, о том, что далеко не быстро и не сразу может произойти поворот, о котором я пишу: требуется и терпение, и понимание обстановки...

Между тем вести, доходившие из Чапомы, подтверждали самые грустные прогнозы.

Количество тоневых участков сокращалось вместе с уходившими из жизни стариками-пенсионерами. Пески метут по печинам Пулоньги, сожгли последний сарай, напоминавший о когда-то бывшей Сальнице, в богатой Стрельне осталось два или три дома, повалилась Пялица, в которой теперь ни почты, ни магазина - только ГМС и приемный пункт, да и тот собираются закрыть; пески засыпают Кузомень - одно из самых крупных сел на берегу, где были школа, интернат, больница и много всего другого... Как видно, последние дни доживала Сосновка. На глазах пустело Тетрино. Держались только три села, ставшие центрами "объединенных" колхозов: Варзуга с ее знаменитым народным хором и главной семужьей рекой полуострова, Чаваньга, гордившаяся некогда первой гидроэлектростанцией на маленькой речке, питавшей село и пилораму, да Чапома, не вобравшая, а как бы пропустившая через себя три последовательно "объединявшихся" с нею колхоза - пялицкий, стрельнинский и пулоньгский, от которых не осталось и следа...

И вот - крутой поворот памяти, и сквозь оглушительный треск вертолета я снова слышу голос Александра Петровича Стрелкова, бессменного председателя колхоза "Волна" в Чапоме:

- Как, узнаешь Берег? Не забыл? Видишь, кусок дороги новой, при тебе не было. Там вон тоня ожила: сети в море выметаны, дымок из трубы, карбасы у берега - значит, рыбаки сидят! А сколько лет на ней никого не было!.. Ты по крышам, по крышам сёла наши примечай. Светлая - стало быть, новый дом поставлен. Зашевелился Берег, еще как зашевелился-то! Все, о чем когда-то с тобой говорили, теперь в дело пошло... Вон, гляди, Стрельна моя, узнал? Не стали рушить до конца, сохранили. Теперь год-другой - и снова в рост пойдет! А Чапому, пожалуй, и не узнаешь: расстроилась она, ребят много подросло, а те, что в армии, тоже домой теперь возвращаются...

Навалившись грудью на дополнительный бак с горючим, я тогда слушал и не слышал своего давнего знакомого, до рези в глазах вглядываясь в проплывавшую за иллюминатором такую знакомую и такую волнующую панораму Терского берега - того Полуночного Берега, о котором столько писал и думал.

Бог ты мой, десять лет! Десять лет, как я не был здесь. А если прибавить еще три года, после первого моего посещения Чапомы? Те годы, когда я стал здесь чувствовать себя действительно своим, поняв, что приняли меня поморы в свою большую семью, а дом Логиновых стал вроде бы и моим домом, тоже со всеми вытекающими из этого правами и обязанностями... Сколько всего передумано, переговорено, перевидано, сколько сотен километров пройдено по людским и звериным тропам!

Разве я могу забыть, как вязнут ноги в красных пустынях Кузомени, как стынут в ледяной воде, заколевая, руки, перебирающие ставной невод? Разве забыть тропы, взбегающие на каменистые теребки среди морошковых болот, ведущие от берега в глубь полуострова, на лесные озера?

- Видишь? - толкая меня в плечо, продолжал Стрелков.- Чапома-то наша, а? Вон сколько всего за одно лето построили! На угоре посадочная площадка для вертолетов будет, рядом - склад горюче-смазочных материалов поставим, на берегу - главный цех, вон и стены его уже обозначились... Водопровод сейчас должны протянуть с озера - в цех, в столовую, в клуб, по селу пустим... Дома будем строить, дома! Помнишь, сколько голову ломали, как жизнь рыбаков повернуть? Вот она, на глазах поворачивается...

Внизу взгляду открывалась Чапома, знакомая и незнакомая одновременно. Те же изгибы берега, тот же узкий наволок, на котором всегда теснились ее дома. Но теперь я мог приметить, что дома эти начинают раздвигать прежние границы села: они шагнули вверх по угору, пошли по реке, да и строительство цехов, о которых говорил Стрелков, показывало направление движения застройки в совсем непривычную сторону - по берегу моря.

Пока вертолет дважды прошелся над селом и рекой, давая возможность осмотреться, я пытался угадать знакомые дома, узнать потянувшихся к посадочной площадке чапомлян. Всюду бросались в глаза новые для здешних мест признаки жизни. От самоходной баржи, приткнувшейся на мелководье, трактористы тащили на берег какие-то грузы; на песке громоздились штабеля бочек и стройматериалов, а рядом ярко и весело взблескивала под полярным солнцем сталь топоров в руках плотников, работавших над новеньким срубом...

"Неужели все, что думалось за эти годы, о чем мечталось, начинает теперь воплощаться? - спрашивал я себя, пока летел над знакомыми устьями рек, над бело-желтыми песчаными лукоморьями, примечая белый пунктир пенопластовых поплавков выметанных в море сетей.- Сдвиги, конечно, видны, отчетливые сдвиги, но каков будет конечный результат? Хватит ли на все это сил и терпения?"

В вертолете с нами были представители объединений, входивших в "Севрыбу", гигантское промысловое предприятие, работающее на всех морях и океанах северного полушария,- руководители и плановики, которым, казалось бы, не должно быть дела до маленькой Чапомы, затерявшейся на побережье Белого моря так, что не на каждой карте ее увидишь.

А началось для меня все с письма, адресованного даже не мне, а моему однофамильцу, корреспонденту "Литературной газеты", много и долго занимавшемуся делами архангельских рыболовецких колхозов. Писал бывший председатель колхоза "Северный полюс", теперь заместитель председателя мурманского рыбакколхозсоюза.

Причин для письма было три. Первая - их давнее знакомство. Вторая заключалась в том, что, привыкнув встречать его имя на страницах "Литературной газеты", ему приписали и мою статью о Терском береге, которая появилась там год назад. Третья была самой главной: новое руководство "Севрыбы" вместе с обкомом партии обратило наконец внимание на положение рыболовецких колхозов. Импульсом послужила Продовольственная программа, на которую тогда возлагали большие надежды, хотя, как вскоре выяснилось, программа намечала задачи, но никак не обеспечивала пути их решения. И в этом отношении план, принятый советом директоров "Севрыбы", оказывался ее прямым развитием и дополнением.

Пытаясь найти основу дальнейшей жизни поморских сел, когда-то, следом за рыбаками и в соответствии с примерным Уставом колхоза, я предлагал вернуть колхозное животноводство и полеводство на подобающие им места действительного подсобного хозяйства, призванного обеспечить исключительно внутренние нужды колхозников. Сами колхозники должны были определять, сколько содержать коров, что сеять и сеять ли вообще, сколько заготавливать сена на зиму. Тогда каждый бы знал, что его труд оправдан, приносит доход, а не убыток.

Мурманчане подошли к вопросу с другой стороны. Они предложили снести призрачную, но четко определенную финансовыми инструкциями стенку, разделяющую "город" и "деревню", государственную собственность и колхозную, с тем, чтобы развернуть межхозяйственную кооперацию между промышленными предприятиями "Севрыбы" и рыболовецкими колхозами.

За первым письмом последовало другое. Меня звали приехать на Терский берег, чтобы участвовать в необычном эксперименте. Перспективы открывались заманчивые. Слово, звучавшее все эти годы гласом вопиющего, обещало обернуться делом, которого я добивался уже давно. Но где гарантия, что все это всерьез и надолго? Что это не очередная кампания, которых на своем веку повидали мы все предостаточно? Что еще год-два и все это не канет в океанскую глубину и даже кругов не увидишь на безмятежной глади моря? И снова - горечь разочарований?

Звонки из Мурманска между тем следовали один за другим. В них проступала настойчивость, заставляющая поверить в серьезные намерения мурманчан. Меня звали, соглашались ждать, напоминали, когда истекал очередной срок, и наконец, дождавшись, когда пройдет на Севере запаздывавшая, как обычно, весна, а лето выплеснется светом круглосуточного полярного солнца, после многих лет я опять прилетел в Мурманск.

Первые ощущения - знакомая, влажная жара Заполярья. Снова скалы, болота, озера. Рядом со взлетной полосой нового аэродрома - ковры легкой белой пушицы; по отвалам, у низкорослого сосняка - густая кипень розового иван-чая... Гитерман, председатель мурманского рыбакколхозсоюза, создатель базы колхозного флота,- невысокий, темноглазый, с большим, открытым лицом, с мягким голосом, наполненным просящими, убеждающими интонациями, который, как скоро я мог заметить, может наполниться металлом, так и не меняя своей тональности. Егоров, его заместитель,- худощавый, подтянутый, спортивного вида. Он тоже не молод. Суховатый, резкой, как говорят в этих краях, он своей властностью, категоричностью суждений и подчеркнутым щегольством ярко-оранжевой рубашки под неизменным темным костюмом напоминает несколько киногероя, которому "все по плечу". Две полярности, два единомышленника. Оба работали раньше в системе архангельского рыбакколхозсоюза. Гитерман возглавлял базу колхозного флота здесь же, под Мурманском, по образцу которой теперь создана и база флота мурманских рыболовецких колхозов.

Разговор завязался еще в машине, которая неслась по новой полупустой автостраде между сопок, словно бы без перехода вынырнула на улицы нового, красочного, только еще строящегося Мурманска, продолжался в кабинете Гитермана, а потом и в номере гостиницы, из окна которого открывался вид на Кольский залив, толчею судов под незакатным полярным солнцем и уходящие вдаль плавные гряды холмов.

- В стране у нас сейчас практикуется три вида взаимодействия промышленных предприятий с колхозами,- объяснял Егоров сложившуюся ситуацию, которая, как я и предполагал, оказалась совсем не так проста, как то представлялось по письмам.- Во-первых, есть отношения шефские. Это чистой воды благотворительность, неизбежно порождающая у колхозников иждивенческие настроения и даже требования. В этом случае предприятия оказывают колхозам разного рода помощь безвозмездно, из своего кармана, не получая взамен ни денег, ни продуктов, а иногда даже и просто го "спасибо". Есть другой вид - подсобные хозяйства предприятий. Они являются собственностью предприятий - так сказать, "аграрный цех" завода. На них работают нанятые заводом рабочие и специалисты, а все издержки покрываются за счет прибылей самого завода. Третья форма - агропромышленные объединения. В этом случае группа предприятий и колхозов, родственных по профилю, работает, так сказать, на долевых началах...

- Ни то, ни другое, ни третье в данном случае нам не подходило,- вставил Гитерман и, видя мой недоуменный взгляд, пояснил:

- Нам нужна была именно кооперация. Другими словами, нужно было, чтобы предприятия вкладывали свои средства в сельское хозяйство рыболовецких колхозов.

- Но для чего? Разве не проще идти по пути специализации? - все же поинтересовался тогда я.- Каждый занимается своим делом. Предприятие, скажем, та же судоверфь, строит и ремонтирует суда, колхозы ловят рыбу, а сельским хозяйством занимается третий специалист...

- Так-то оно так,- нехотя согласился Егоров.- Но здесь мы зажаты в рамки действительности. Продовольственная программа потребовала создания при каждом промышленном предприятии подсобного сельского хозяйства, которого у них нет. Нет ни земли, ни скота, ни помещений, ни специалистов, ни просто свободных рук. Денег на это в общем-то тоже нет, но они будут, то есть банк позволит их теперь тратить на эти цели. Но в какую копеечку влетит каждый килограмм полученного таким образом мяса и молока! Между тем все необходимое - помещения, скот, специалисты, оборудование - есть в рыболовецких колхозах. Им по большей части это не только не нужно, но, как вы сами писали, приносит чистый убыток. Вот мы и решили: не проще ли скооперироваться? Предприятия будут вкладывать в уже налаженное сельское хозяйство колхозов средства для развития производственной базы и для строительства новой жизни, а колхоз будет увеличивать производство продуктов животноводства и земледелия, которые у него будет(закупать и вывозить его промышленный партнер. На средства предприятия колхоз будет строить жилье, клубы, школы, больницы, благоустраивать села...

- Другими словами,- перебил Гитерман,- сельское хозяйство в рыболовецких колхозах будет как бы общим подсобным хозяйством партнеров - современным, высокодоходным, а главное - будет служить рычагом дальнейших социальных преобразований. Вместо того чтобы брать людей из села, мы будем помогать ему самому расти. Ему и Берегу!

Задумано было красиво, ничего не скажешь. Одним выстрелом вроде бы и впрямь удавалось убить двух достаточно крупных "зайцев". И все же я чувствовал, что за всем за этим что-то стоит, ибо зачем столь настойчиво звать писателя, если все и так складывалось хорошо?

Вопрос был поставлен ребром, и ответ на него был краток и ясен: нужна гласность. Нужна поддержка в центральной прессе. Как обычно, хорошее дело при первых же шагах споткнулось на инструкции для Стройбанка, согласно которой промышленные предприятия имеют право финансировать только... собственные подсобные хозяйства! Стало быть, пока действует эта давным-давно отжившая и тем не менее властная бумажка, скрепленная когда-то чьей-то ответственной подписью, ни о какой действительной кооперации и речи быть не может. С точки зрения порядка, инструкция оставалась вроде бы правильной: зачем, в самом деле, финансировать какого-то "чужака"? Впрочем, какой же "чужак" может быть в нашей стране? Ведь не за границу деньги идут, даже не в союзную республику...

Но мне объяснили и это.

- Мы, как и вы сейчас, забыли о двух формах собственности,- поставил все на свои места Гитерман.- Колхоз - сам по себе, государство - само по себе...

- Но ведь это же фактически давно не так! - воз мутился я.- Давно нет уже "делимых" фондов в колхозе, уходящий из села колхозник ничего из колхоза не получает, поскольку и он в колхоз приносит только самого себя. Сколько об этом уже написано было!

- Все это так,- согласился председатель рыбакколхозсоюза.- И все же существующую границу не переступить. Нужно новое законодательство, пересмотр множества устаревших положений, которые как цепями опутывают каждый наш шаг. Но эти цепи мы сбросить - увы! - не в силах.

- Простите, Юлий Ефимович, что-то я здесь не понимаю,- не сдавался я.- Ведь несмотря на это, в колхозах идет строительство, и продукты сельского хозяйства промышленные предприятия покупают у колхозов. Как же так?

- Вот так. И они покупают, и мы строим. Другого выхода нет. Это нужно всем, как жизнь. Но какой ценой это делается? Колхозы продают продукты предприятиям дешевле, чем принимали бы у них заготовительные организации. Вы хотите сказать, что у них все равно никто не принимал и не принимает? Правильно, так оно и есть. Но, с другой стороны, почему из-за нерасторопности соответствующих организаций колхозы должны терпеть убытки? Здесь, на мой взгляд, колхозы терпят не только финансовый, но и моральный убыток. Ведь важен принцип, согласно которому каждый колхозник должен наверняка знать, что его труд и труд его товарищей будет оплачен сполна.

- Ну, а как же предприятия строят? Ведь сами же вы сказали, что банк отказался финансировать!

- Верно, отказался. Но строить надо? Надо. Стало быть, следовало искать какой-то выход, чтобы спасти идею. Банк отказался финансировать капиталовложения предприятий в подсобное хозяйство колхозов. Он не отказывался финансировать капиталовложения в подсобное хозяйство самих предприятий. Поэтому предприятия "Севрыбы" выкупили у колхозов производственные помещения, скот, наняли специалистов... Конечно, все осталось на своих местах. Но так называемые "партнеры" колхозов получили юридическую возможность перестраивать, расширять, обновлять свои "аграрные цеха"... чтобы передать их тотчас же в аренду тем же колхозам, на земле которых они находятся! Вам смешно? А нам горько, потому что расходуются лишние средства, время, отодвигается конечный результат. И все же дело сдвинулось с мертвой точки, пошло. И люди поверили нам, что это всерьез...

Я тоже поверил тогда в то, что это - всерьез и надолго. Особенно когда попал в кабинет начальника "Севрыбы" - просторный, светлый, с видом на порт и Кольский залив, где противоположную сторону занимает огромная карта Мирового океана, весь земной шар в прямолинейной развертке, на которой непонятные для меня знаки отмечают какие-то зоны, указывают океанские отмели и впадины - голубую ниву советского рыболовного флота.

Но самое большое впечатление оставляет сам хозяин кабинета: высокий, мослатый, на первый взгляд какой-то неуклюжий, и только потом понимаешь, что это от силы, клокочущей в нем энергии, постоянно работающего мозга, перемалывающего одновременно десяток вопросов ежеминутно.

Каргин выше меня на голову, стрижен под ноль, отчего резче выступают шишки на черепе и крупные черты лица - в профиле, как ни странно, улавливается что-то птичье, он похож на взъерошенного драчливого цыпленка-гиганта. У него порой неприятный резкий голос, но все это уже через несколько минут отступает на задний план, и оказываешься под обаянием точности и силы мысли капитана огромной морской державы, состоящей из флотов и объединений-концернов, обеспечивающих слаженную и бесперебойную работу десяткам тысяч людей. Он, Михаил Иванович Картин, несет ответственность за все, начиная от жизни и здоровья каждого работающего у него человека и кончая стратегией лова и нашей океанской дипломатией, где выступает напрямую в переговорах с министрами и такими же капитанами промышленности заинтересованных стран. Каргин - представитель крупнейшего продовольственного цеха страны. Сюда, на его широкий письменный стол, каждое утро ложится стопка радиограмм от всех флотилий с отчетом за прошедшие сутки, и он должен принять наиболее точное, единственно правильное решение, чтобы суда не оказались в пролове, чтобы не пропадала, не портилась рыба, не болтались без дела моряки в океане. Вот тогда я и почувствовал, что в этом голубом здании с колоннами, стоящем на площади старого Мурманска, растянувшегося теперь чуть ли не до Колы, бьется сердце "Севрыбы", работает ее мозговой центр, к которому подключены и маленькие рыболовецкие колхозы Терского берега.

К Картину я шел подготовленным. От Гитермана и Егорова я уже знал историю возникновения плана кооперации. Несветов, начальник отдела колхозов "Севрыбы", успел рассказать мне о положении на местах, о сложных "партнерских" отношениях колхозов с предприятиями, так что я не думал здесь услышать ничего нового. И все же именно общение с Каргиным, от которого, как я понял тогда, исходила вся страстность и энергия, весь тот мощный напор, заставивший покачнуться устаревшие ведомственные инструкции, окончательно убедило меня в реальности свершающегося поворота.

Начальник "Севрыбы" пересказывал мне идею кооперации, ее необходимость, но я понимал, что говорит он не об экономическом механизме партнерства. В его ломком, иногда взвивающемся голосе ощущалась неприкрытая боль за поморов, за живущие на последнем напряжении поморские села, которые он впервые объехал и облетел, увидев все своими глазами. Там, на местах, он познакомился с каждым председателем, отметил плюсы и минусы хозяйств, определив наметанным глазом не только имеющиеся, но и готовые вот-вот открыться бреши. Он говорил о том, что стимулировать хозяйство надо не только повышая закупочные цены, но, главное, снижая их за счет снижения себестоимости.

Поднять заинтересованность колхозников можно не увеличением суммы денег, которая лежит на колхозном счету в банке мертвым грузом, а только их реальным оборотом. Деньги без лимитов - цемента, дерева, металла, механизмов, электроэнергии, горючего, продуктов и товаров широкого потребления - ничего не стоят. Это фикция. Деревне нужна не помощь шефов, развращающая человека, который привыкает рассчитывать на чью-то постоянную поддержку, а сотрудничество, проверяемое качеством и количеством продукта, в конечном счете - качеством труда.

Каргин говорил о том же, о чем думал и я, уходя из Чапомы по берегу четырнадцать лет назад: о новом дне старых поморских сел, о той огромной социальной революции, которую должна нести перестройка хозяйственной структуры края - то, что обещает межхозяйственная кооперация, разрушая последние барьеры, оставшиеся как память от давным-давно исчезнувшего нэпа...

Потом был стремительный полет на Терский берег - с Гитерманом, Егоровым, партнерами колхозов, со Стрелковым. Тень от вертолета бежала по бесконечным пространствам болотистых тундр, скользила по свинцовым разливам огромных озер. Ленты новых дорог, связавшие между собой населенные пункты, тянулись между прямоугольниками возделанных полей, изумрудная зелень которых была окаймлена неизбежным розовым бордюром кипрея. Я увидел поднявшиеся за это время современные кварталы Умбы на том месте, где мой знакомый предрика торжественно закладывал маленькую поселковую баню, которую уже успели снести, и еще раз подивился, как время меняет масштабы наших представлений и оценок.

И, наконец, возникла Чапома...

Тогда, вернувшись в Мурманск, я сказал, что напишу обо всем этом - о планах, трудностях, о том, во имя чего все это делается. Обещание я сдержал. Статья в "Литературной газете" помогла решить вопрос о закупочных ценах. Теперь колхозы могли продавать продукты сельского хозяйства своим партнерам по тем же ценам, по которым у них должны были бы принимать государственные заготовительные организации. Вот почему еще год спустя я оказался в уже построенной чапомской гостинице для зверобоев: я хотел увидеть, что получилось из широких планов мурманчан, какие новые "рифы" стоят на путях у капитанов поморских сел. То, чего мы добились совместными усилиями, было совсем немного. Это было самым началом, но с чего-то надо было начинать?

2.

- Начать-то начали, слов нет, кооперация вещь хорошая, даже прекрасная, я за нее двумя руками теперь держаться буду, да только, видишь ты, дело какое: колхоз вроде бы как в стороне остается, не кооперация при нем, а он при кооперации, понимаешь? С одной стороны - мы вроде бы хозяева, для нас все делается, нам во благо, а если с другой стороны посмотреть, то все как бы помимо нас идет: нам, нам, а ни проконтролировать эту самую стройку, ни повлиять на нее мы не можем... Вот ведь тут незадача какая!

Стрелков, коренастый, широкоплечий, чуть косолапит на ходу, как все здешние жители, выработавшие шаг на кочкастой тундре и на прибрежном песке. И мне, отвыкшему от здешнего грунта, невольно приходится поспешать за вообще-то неспешащим председателем колхоза "Волна".

Впрочем, как это неспешащим? У председателя колхоза дел всегда невпроворот: всем он нужен, всегда к нему есть вопросы и просьбы, телефон не переставая трезвонит, надо сводки в район давать, думать о косовице, которая никак не ладится из-за на редкость переменчивой погоды. Скоро лето на осень повернет, падут холодные дожди да туманы, сено на вольном воздухе не просушишь, и пойдет оно гнить в зародах, даже если удастся его с сеногноя поднять.

А здесь еще стройка - самое главное, что только есть сейчас в жизни колхоза. Все надежды возложены на это первое крупное дело межхозяйственной кооперации.

- Ну, так что же она, кооперация? - спрашиваю я замолчавшего председателя, вырвавшегося в это утро из круговерти неотложных дел, чтобы пройти со мной по строительству.

- Что кооперация? Мы ведь тоже не сразу на нее пошли. Посмотрели да подождали, посчитали, как и что будет... Дело-то известное! Сколько всяких планов нам предлагали, какие златые горы за прошедшие годы сулили, как хозяйство трясли - а все пшиком выходило. Одни слова! Приедет начальство, наобещает всего... Ты ему о том, что болит, а оно знай только глазом косит: скоро ли к ухе да к закуске позовешь? Нам рыбки нашей не жалко, хоть и на счет ее ловим, лишь бы дело было. А тут - прости-прощай, да и был таков! А когда ты к нему в Мурманск приедешь, он уже и думать о тебе позабыл...

- А теперь как?

- Теперь - дело другое. Когда сам Каргин по селам поехал, тут уж поверить пришлось. Сколько живу, первый раз "Севрыба" о колхозниках своих на берегу вспомнила! И наши партнеры, грех обижаться, четко работают: и трубы там, и емкости, и кабель корабельный, и арматура вся, какая нужно... Ты вот посмотри, как за один год Чапома переменилась...

Стрелкова на ходу перехватывает электрик, высокий белобрысый парень. Похоже, сын кого-то из Немчиновых, они в роду все высокие да белобрысые, и наверняка я видел его среди оравы ребятни в свои прежние наезды. Теперь они успели вырасти, измениться, повзрослеть, и мне их уже не узнать. Пока электрик обсуждает с председателем свой вопрос - что-то о распределительном щите, о каких-то лампах, за которыми надо лететь то ли в область, то ли в район,- я могу еще раз осмотреться и признать, что Чапома действительно изменилась.

Впрочем, какая Чапома?

Старая, которую я помнил? Она осталась такой, какой и была,- чистенькой, зеленой, плотно сбитой на невысоком песчаном наволоке между изгибом реки и морем. Вся она стоит словно бы на зеленом стриженом газоне, не уступающем английскому, потому что траву здесь не топчут, ходят по деревянным мосткам, и ее регулярно и методично стригут чапомские овцы, прилежанием своим схожие с английскими садовниками. За пряслами изгородей - густая темно-зеленая ботва картофеля, который обещает хорошо уродиться, несмотря на запоздавшую и в этот год весну.

Новые дома, построенные на месте старых, уже успели потерять белизну первозданного сруба. Их посеребрили дожди, ветра и метели, и разве что приглядевшись отличишь постройку от других, стоящих уже с полвека на этой земле, а теперь подновленных голубой или зеленой масляной краской.

В Чапоме не увидишь ни заколоченных досками дверей, ни забитых окон, и, сколько бы Стрелков ни кивал на заботу рыбакколхозсоюза, я понимаю, что это очередной дипломатический ход. Тут целиком его заслуга - бессменного на протяжении пятнадцати с лишним лет председателя, который ухитрился и село сохранить, и колхоз по миру не пустить, даже молодежь придержать. Со стороны такое о нем и не подумаешь. Неприметный мужик, смешной даже, пожалуй. По-моему, он и крикнуть-то на человека не может, не нужно это ему, а вот поди ж ты - умеет и подход найти, и поговорить, и критику выслушать, и покаяться тут же на очередном пленуме райкома. Но твердо знает при этом Стрелков, что в ответе за людей и за колхоз он один, с людьми ему жить и для них. Ну а что критикуют - нельзя без этого, видишь, нельзя! Каждый свое ремесло показать должен. Один, видишь, хозяйство ведет, а другой его учит. Тоже разделение труда...

Новая, строящаяся Чапома - на угоре, за песчаной дорогой, пересекающей наволок от моря к реке. По ней только и разрешено движение механического транспорта. Раньше в Чапоме был единственный трактор с прицепной тележкой, перевезенный из Пялицы. Всю остальную работу исполняли летом на лошадях, зимой на оленях: в лес - по дрова, за сеном; на летное поле - за почтой и багажом редких пассажиров.

Теперь над Чапомой висит перестук двигателей. Свои же колхозные парни, выучившиеся на трактористов-механизаторов, с азартом рвут траками и протекторами тонкий слой дерна, едва наросший на суглинках угора за пять или семь тысяч лет. Год назад здесь еще была зеленая лужайка, на которой ребята гоняли мяч, поодаль стояли традиционные качели, без которых северное село - не село. Сейчас я вижу две наспех сделанные вертолетные площадки с уложенными, но еще не закрепленными гофрированными и перфорированными стальными листами. Дальше, за небольшим болотцем, поднимается каркас будущего гаража и ремонтной мастерской. Ближе к поселку друг против друга стоят двухэтажное общежитие для охотников на морзверя и обработчиков и гостиница, в которой я живу вместе с шабашниками. Вокруг все разъезжено, размешено в глину, засыпано битым стеклом, ржавеющими консервными банками... Стоит остов новенького, но уже полностью "раздетого" трактора, горы закаменевших, разодранных мешков с цементом, штабеля целых, но больше битых облицовочных плиток, листы ржавого железа, обрывки тросов, лужи мазута или соляра, пропитавшие вокруг себя землю...

Издержки производства? Будущее Чапомы? Нет, обыкновенная бесхозяйственность, которую так странно мне видеть здесь, на Терском берегу, где до сих пор метут не только полы в домах, но и саму улицу, причем куда старательнее, чем в наших городах: свою ведь землю метут, самим по ней ходить!

- Так о чем я? - Стрелков разрешил все вопросы с электриком и снова вернулся ко мне.- Дел, понимаешь, ну вот никак не успеваю все переделать за день. И ладно бы от дела бегал, так нет! Вечером ляжешь, думаешь: это не сделал, с этим не поговорил, а надо. И ведь сколько лет уж стараюсь, все себе дисциплину придумываю, а они, дела эти, все лезут на тебя и лезут...

- О Чапоме, Петрович... Дел все равно не переделать, а я вот смотрю и не узнаю чапомлян. Не были вроде раньше терчане такими. Сколько помню, что в избе, что в колхозе, что на улице - один порядок!

- Это не мы, Леонидыч, не мы! - Председатель явно огорчен, что я мог такое подумать на его односельчан.- Ведь кабы властен я был над этой стройкой, разве ж бы так она велась? Я тебе про что и говорить стал: хорошее начало, слов нет, и перспектива хорошая, а как все делается? Ты меня правильно пойми - не хозяин я здесь опять, а, как бы сказать, прохожий: хожу и жду, когда мне все передадут, тогда и караул кричать буду. И сейчас кричу! - спохватился он, словно побоявшись, что я его могу понять как-то превратно.- Да слышат меня, а все успокаивают: знаем, дескать, Петрович, ты не волнуйся, все в порядке будет, потом доделаем! А в каком порядке? Думаешь, этих шабашников я нанимал? Или, может быть, лес выбирал, из которого эти дома строят?

Он переводит дыхание, как будто ждет, чтобы я его опроверг, и, не дождавшись, обрушивается:

- Мое дело бухгалтерское - только со счета на счет деньги загодя переводить, да и то их без моего спроса берут, всем теперь рыбакколхозсоюз распоряжается...

В Стрелкове говорит азарт и обида. День сейчас распогодился, серый влажный туман сошел, ветра еще кет, стоит парная жара, и, достав из кармана широкий цветастый платок, председатель вытирает красно-коричневые от полярного загара лоб и шею.

- Ну да, как будто я тебя не знаю! Зачем строить самому, коли за тебя все сделают и готовеньким при несут, верно ведь? - раззадориваю я его, но он не обижается.

- Не думал, не думал я, Леонидыч, что ты такой. Ну зачем так говоришь? Да я бы этих шабашников, будь моя воля, на выстрел бы не подпустил, не то что им деньги платить! Знаешь, какие у меня шабашники были? Четыре года каждое лето приезжали, из Минска, настоящие мастера. И в колхозе они как свои были, и они к колхозу как к родному относились, на совесть строили, проверять не надо... Приезжают на четыре месяца, в отпуска. У них все рассчитано было: кто когда в отпуск идет, кто кого здесь подменяет... И как споро работали! В шесть утра уже на стройке, а спать ложатся не раньше двенадцати, вот как! Контору новую - это они построили, дом жилой и второй дом...

- Вот их бы и взял, раз они такие мастера! Сам говоришь - и организация, и порядок, и не рвачи... И где ты только теперешних бичей набрал? Глядеть на них и то совестно, а уж о работе я не говорю...

- Известно, где бичей ловят,- в Мурманске. Да только опять не я! В прошлом году мои минчане, когда узнали о кооперации, посоветовались и сказали, что готовы взять весь подряд, большую бригаду по всем специальностям соберут за зиму. Я и обрадовался: свои люди, проверенные, работают как для себя... А Мурманск не разрешил! Какие у них соображения были, не знаю, только все это дело отдали межколхозному производственному объединению, есть такое в Мурманске, еще один хомут на нашу шею. У них там материалы все, они людей набирают... Ну а толку что? Текучка. Приедут-уедут, долго не задерживаются. Вот и эти тоже. Что им, жить здесь? Смотрю, щели в стене в кулак, а он фанерой изнутри обивает. Говорю ему: "Что ж ты делаешь?" А он отвечает: "Ничего, снаружи тоже фанеру набьем, видно не будет..." - "Совесть у тебя есть?" - спрашиваю. А он в ответ: "Ты меня нанимал? Ты мне деньги платишь? Мне в Мурманске расчет идет, а ты ходи себе и помалкивай в тряпочку..." Вот ведь дела какие! Да ты сам посмотри...

На первом этаже здания общежития, куда мы с ним подошли, уже кончили конопатить. Сейчас обшивают комнаты изнутри листами фанеры, ведут электропроводку. Лампочки, выключатели, электроотопление - все новенькое, добротное, чувствуется во всем рука промразведки, партнера колхоза по кооперации. Теперь только покрасить... Но Стрелков хочет показать мне, что под фанерой. Действительно, большинство балок гнилые. Они так напитались водой, что нажатием пальцев выдавливаешь из них влагу. По балкам и брусьям расползлась белая плесень...

Стрелков показывает на потолок, прогнувшийся под собственной тяжестью:

- Ну, как я сюда людей селить буду, если он уже сейчас прогиб дает? Ведь рухнуть может! Я уже про сил, пусть хоть подпорки ставят, перегородят комнаты надвое, а иначе и принимать не буду...

Точно, не выдержит. Это и я, не строитель, могу подтвердить. Ну, а что потом? Сразу же после приемки тем же старьем латать? Мне понятна озабоченность и досада Стрелкова, потому что все это огромное хозяйство должно перейти на баланс колхоза, и на его плечи сразу же падет "вечный ремонт", который того и гляди начнет съедать прибыль, ожидаемую от зверобойки.

- Что же, никто строителей не контролирует, так, что ли?

- Как не контролирует! Есть заместитель председателя рыбакколхозсоюза по строительству. Приезжает, смотрит, да много ли за свой приезд увидит? А мы от всего отстранены, у нас даже права голоса нет, все за нас решают, как за детей малых. Я председатель, а до конца месяца знать не буду, сколько у нас со счета денег снято. А если бы платили мы - половины денег им бы не дали, право слово! Разве ж это работа?

- Почему же своего зама по строительству не заведешь, чтобы следил?

Взгляд Стрелкова тускнеет, в голосе появляются горькие нотки.

- Не так просто, видишь ты, завести. Я бы все за вел - и замов, и строителей своих, и специалистов. А куда я их поселю? Вот ведь беда наша! В колхоз пишут, просятся отовсюду. Я бы проблему кадров разом решил, а жилого фонда нет. Весь его извели за эти годы, пока села сселяли да колхозы объединяли. Ведь ничего не строили! И как я со стороны возьму, когда мне своих размещать надо, скученность такая стала, что просто некуда. Вот в одной семье четыре парня здоровых. Мне их отпускать на сторону не резон, да они и сами пока не хотят уходить. Однако оженятся - значит, четыре дома или четыре квартиры надо, чтобы было куда расселить. Иначе сами пойдут по свету место себе искать. И таких больших семей у меня две. А другие? Первый дом со всеми удобствами мне минчане построили - котелок для отопления, водопровод будет... А пойдет он не колхозникам - приезжим специалистам! Вот ты насчет заместителей. Нужны они, сам не справляюсь. Зам по строительству вроде бы будет, в Мурманске договорился. Нужен по мелиорации, по зверобойке... Теперь и свой юрист в колхозе должен быть, такая жизнь пошла. Механика нужно, инженера. Насчет механика я тоже кое-что придумал, будет у меня инженер-механик, ваш, московский: сейчас в Арктике на судне ходит, но договоренность уже есть...

Изменилась за эти годы ситуация, ничего не скажешь. Где те разговоры, что мы вели в Чапоме четырнадцать лет назад? Тогда думали о том, чтобы только удержаться, сохранить живым село, не упустить подрастающее поколение полностью в город.

- Своих бы ребят направил учиться, а? В ту же анапскую школу, где и сам был. Их вон у тебя сколько за эти годы подросло! И опять же послать можно колхозными стипендиатами, с доплатой, как, скажем, Тимченко делает со своими...

- Да я бы со всем своим великим удовольствием! Сколько уже с ними бьюсь, а они, паршивцы, учиться не хотят ни в какую. Говорю - хоть год проучись, чтобы знания у тебя были, с доплатой задержки не будет, учись! А они мне: лучше, Петрович, мы у тебя просто так работать в колхозе будем... Ну что ты с ними поделаешь?

Мы проходим мимо вертолетных площадок, которые надо укреплять и цементировать, по уже развороченному месиву болотца к гаражу, который неизвестно из каких соображений поставлен на самом угоре, где его будут продувать все ветра, в стороне от деревни и фермы, в стороне от проезжей дороги к морю. Везде в глаза бросаются недоделки, везде все сделано кое-как, сшито на живую нитку. И я понимаю, как свербит и мучит моего спутника мысль, что отличное начинание, которое должно было перевернуть всю жизнь захиревшего было Терского берега, делается наспех и малопригодными средствами, способными только расхолодить колхозников и посеять обычное недоверие.

Им ведь со всем этим жить, им работать! Так почему бы и не дать им в руки строительство их же завтрашнего дня? Зачем делать и думать за них? - вот чего я никогда не мог понять. Только ли потому, что у них есть деньги, но нет так называемых "лимитов", а попросту говоря, строительных материалов, которые от гвоздя до леса и шифера распределяются исключительно в централизованном порядке и по предварительным - за год! - заказам специализированных организаций? Нужны ли эти "специализированные" организации, посредники между хозяйствами и государством, которые нашу экономику делают в высшей степени неэкономной? Груды ржавеющего железа, испорченного, такого драгоценного на Севере цемента, разбитых облицовочных плиток, стекла, гнилого бруса - вот плата за "посредничество"!

И ведь не только здесь - по всей стране так...

Вместе со Стрелковым мы выходим к берегу, где расположено главное строительство, сердце будущей производственной Чапомы - цех первичной обработки шкур морзверя, дизель-электростанция, склад горюче-смазочных материалов - все то, о чем он когда-то говорил, показывая мне контуры будущей Чапомы из вертолета.

Из-под емкостей, установленных уже на бетонные фундаменты, и штабеля железных бочек неожиданно выскакивают два зайца и зигзагами несутся в гору. Привыкли уже и к железу, и к шуму двигателей, и к тракторам, которые то и дело проезжают у кромки воды.

Последние десятилетия рыболовецкие колхозы Терского берега практически не участвовали в промысле гренландского тюленя. Почти целиком он отошел в руки колхозов Архангельской области. Причин было много: лежки тюленей ближе к Зимнему берегу, добираться туда трудно, не стало охотников, снаряжения, ездовых оленей. Стрелков рассказывал, что, когда в Чапоме была еще звероферма, а рыбакколхозсоюз отказался поставлять им корм - хоть коров забивай! - пришлось ему организовать бригаду охотников, вместе с ними выходить на припай, выслеживать зверя, отстреливать и волоком, на себе, не один километр тащить по торосам туши убитых животных.

Теперь архангельским охотникам придется потесниться - сборный пункт трех уцелевших терских колхозов будет в Чапоме. Отсюда вертолеты доставят охотников на лежки тюленей и сюда же переправят убитых животных. Поэтому и выбрана в партнеры колхозу Промразведка, в чьем ведении находится все зверобойное хозяйство Севера. Цех первичной обработки шкур строится тоже с дальним прицелом. Чистая прибыль за сезон должна быть не меньше одного миллиона рублей - столько, сколько будет стоить все строительство. Но кроме этого в руках чапомлян останется более двухсот тонн "бесплатного" тюленьего мяса, под которое можно снова заводить звероферму и строить большой холодильник.

Так вот и набираются новые профессии для чапомлян.

Но Гитерман и Каргин хотят добиться, чтобы в колхозах оставалось хотя бы два процента тюленьих шкур,- тогда появится цех выделки и пошивочная мастерская. Постоянное электричество уже изменило жизнь села. На очереди привозной газ в баллонах и телевидение. Новые планы, высокие доходы и новые профессии должны стать тем рычагом, который полностью переменит быт поморов. Вроде бы все хорошо. И только одна мысль не дает мне покоя: а при чем здесь, собственно, рыболовецкий колхоз? Промышленный поселок на месте села! Опять все за счет привоза, со стороны? Но мысли мои перебивает Стрелков. Что ж, ему виднее, ему здесь жить. И со зверобойной базой он все обдумал и, наверное, рассчитал даже, куда вложить первый доход...

- Жилье - вот больное наше место! - говорит он.- Во что бы то ни стало надо строить, и не такими шабашниками - право слово, шабашники и есть! - а бригадой на подряде, как были у нас минчане. Настоящие строители нужны. А производственное предприятие пусть только материал достает. Ведь почему я о минчанах все время говорю? Сколько, думаешь, один дом стоит, который нам предприятие строит? До двадцати пяти тысяч! Потому что - из бруса: из кругляка они не могут. А дом из кругляка, который нам нужен, всего в пять-шесть тысяч обходится! И стоит он дольше, потому как не гниет. Минчане - настоящие плотники, они из кругляка все строили, и материал этот нам нигде покупать не надо, свой лес есть. Выгода? Да еще какая - не в пять, а, коли посчитать на долговечность, то в десять раз! Было бы у меня жилье, первым делом бригаду плотников организовал, со стороны пригласил, лишь бы свои были...

Мы идем в цех, осматриваем душевую, где моются по вечерам шабашники. Стрелков озабочен самим цехом - сроки под угрозой срыва. Тут еще делать и делать. Надо устанавливать оборудование, поднимать станки, цементировать чаны, в которых будут выдерживаться в рассоле шкуры тюленей. Насколько я понимаю из его объяснений, самих чанов еще нет, под них только вырыты котлованы в песке, где идет сварка поржавевших железных листов. Не готовы ни ферма, ни гараж, но главное - должен быть цех, без него ничего не будет - ни зверобойки, ни доходов. Вот и водопровод: рассчитали, что вода из озера пойдет самотеком. До цеха она дойдет, но уже гараж, ремонтная мастерская, гостиница и общежитие потребуют дополнительного подпора, они стоят выше.

И все же таким поворотом колхозных дел Стрелков доволен.

- Видишь ли, сельское хозяйство в наших условиях, как его ни поверни, все равно убыточно, пока полной переработки на месте не будет, так я теперь понимаю! Почему мы на ноги сейчас встали? Все наши убытки промразведка взяла на себя. Тонна груза по воз духу в Мурманск - это тысяча рублей накладного расхода. Вот и посчитай. Молоко мы им продаем шестьдесят копеек литр, за корма они нам платят, ферму взяли на свой баланс, с заготовкой сена помогают, их люди косить приезжают...

- Другими словами - полная благотворительность за государственный счет?

- А как ты думал? Если бы самим, так просто ложись и помирай, сам знаешь, как было!

- Ну а полеводство? - спрашиваю я его с равно душным видом.

- Что полеводство?

- Полеводство-то у вас осталось или партнеры то же в аренду взяли? Оно ведь вам прямой убыток, только для фермы и нужно. А так оно у вас руки с весны до осени занимает...

- А ведь и правда! - останавливается Стрелков, и я вижу мелькнувшую в его глазах растерянность и досаду.- Ты подумай, забыли о полеводстве, а оно действительно у нас только для фермы и содержится! Как же мы так? Они у нас еще в аренду двенадцать гектаров заброшенных земель в Пялице взяли, распахали, но не засеяли. Точно! Пусть забирают к едрене фене все полеводство, если ферму на себя отписали! А надо, так пусть наших и нанимают работать, к себе зачисляют полеводов, только не по колхозным расценкам, а по своей зарплате, чтобы с коэффициентом и всем прочим. Слышал я, у вас в средней полосе так делают? Правильно делают, если хозяйство убыточное. В полеводстве, как ни крути, заработки самые низкие, ничем ты их не повысишь, а тут выход прямой. Буду ставить вопрос перед "Севрыбой"...

И сразу, без перехода, начинает рассказывать мне о мелиорации. Оказывается, незадолго до моего приезда в Чапоме побывали землеустроители и выявили больше ста гектаров земель, на которых можно разводить многолетние травы. Правда, вначале землю надо привести в божеский вид: расчистить, раскорчевать, освободить от валунов, кое-где сбросить ненужную воду... Удобных земель за Полярным кругом не встретить, везде надо прикладывать хозяйские руки. Но тут нужны не только руки, нужна и техника. Одному колхозу не справиться, надо на межколхозной основе создавать бригаду мелиораторов, потому что областные загружены заказами выше головы. На колхозные земли они и смотреть не хотят, а здесь опять-таки перспектива, и перспектива хорошая.

Тут же на ходу мы прикидываем выгоды от мелиорации. Многолетние травы - это та надежная основа, на которой только и может существовать в этих краях животноводство. Сейчас за "грубыми зелеными кормами", как называют сено, приходится отправлять чуть ли не специальные экспедиции. И всякий раз такое мероприятие оборачивается кошмаром и для косцов, и для колхозного руководства. Косить идут за сорок - пятьдесят километров по берегу или вверх по реке. Все, что лежит ближе десяти километров, за покос не считают: берут "семейным подрядом", мобилизуя в погожий день всех от мала до велика, захватывая гостей, отпускников, родственников и командированных.

Дальние покосы сложнее. Туда надо запасаться не только косами, брусками, палатками, одеждой и спальными принадлежностями. Нужна мазь от комара, нужно большое количество продуктов, в первую очередь сухари, потому как свежий хлеб за два дня сырости забусеет и зацветет; надо запасаться консервами, посудой и всем тем, без чего невозможно прожить две-три недели в лесу.

С многолетними травами совсем иное дело: посеять, скосить, убрать и сберечь корм на зиму - дело одной лишь техники...

Здесь Стрелков на сто процентов прав, и я с удовольствием отмечаю, как за эти годы изменился кругозор председателя. Он словно бы расправил плечи, поднял голову, постоянно примеривается и приценивается к возможностям, о которых раньше и не подумал бы. Прошло время, когда я пенял ему, что не догадались в колхозе поставить собственную маслобойку, чтобы перерабатывать молоко и сливки на масло, как то давно делают на Онежском берегу. Теперь он считает, что в условиях бездорожья и при наличии кормовой базы крупное стадо держать гораздо выгоднее, чем маленькое,- правда, если вывозить не сырье, как сейчас, и не полуфабрикат в виде сливок и творога, а такой готовый продукт, как масло и сыр.

Мысль о том, что в Чапоме можно делать сыр, поражает Стрелкова своей очевидностью и в то же время фантастичностью. Остановившись, он тотчас же начинает подсчитывать и соображать. Сливки идут на масло. Сейчас его вывозят в Мурманск и продают рабочим и служащим промразведки. Но так будет недолго, Стрелков это понимает. Как только государственные хозяйства под Мурманском окрепнут, в областном центре будет свое масло, и накидывать рубль на килограмм за его перевозку никто не станет. А вот при наличии стабильной кормовой базы колхозы Терского берега могли бы обеспечить снабжение маслом своего района, здесь затраты на перевозку будут куда меньше. Сейчас в колхозе остается обрат, из которого делается творог. Его много, не всегда удается продать в селе, а перевозка явно невыгодна. Если же творога будет много и из него делать сыр, то продукт этот вполне окупит воздушную транспортировку, не говоря уже о том, что и здесь его будут брать нарасхват - сыра в продаже практически не бывает...

- Это в ближайшее время проконсультировать надо,- говорит мне в заключение Стрелков.- Мы строим сейчас новую молочно-товарную ферму, и к ней уже предусмотрена специальная пристройка - цех обработки молочных продуктов. Вот если бы рядом еще и сырный цех сделать, тогда в этом направлении перспектива была бы полностью ясна: сколько будет, когда, при каких условиях и - никаких отходов! Просто безотходное производство!

За разговором о планах и перспективах мы доходим до конторы.

Стрелков лучше меня понимает, что планы планами, но до тех пор, когда их удастся воплотить, еще много воды утечет. Но он видит их реальность, он видит, за что биться, на что нацеливать людей, за что получать выговоры по партийной и прочим линиям, потому что без реальных, пусть даже труднодоступных целей жизнь теряет смысл, вращаясь в колесе повседневности. Так и бывало раньше. Мелкие ежедневные заботы, о которых ежеминутно напоминали сверху и письменно и устно, не давали поднять головы, лишали перспективы, и вся хозяйственная деятельность моделировалась известным Тришкой с его злополучным кафтаном, который между тем ветшал и сокращался.

Не случайно Пялица, поглотившая Пулоньгу, без остатка исчезла в Чапоме следом за Стрельной. Не случайно колхоз "Волна" давно распрощался со своим последним судном и остался ни с чем на берегу. Все эти решения противоречили экологической природе колхоза, и даже Стрелков, удивительно заводной и энергичный Стрелков, который во всем и всегда успевал быть первым, заражая своим неподдельным энтузиазмом медлительных, но основательных односельчан,- на покосе, на тоне, в оленном стаде, на строительстве или ремонте, даже на полеводстве, когда, как рассказывал он сам, ему пришлось за два дня и три ночи освоить профессию тракториста, чтобы вспахать колхозные поля,- даже он готов был махнуть на все рукой.

- Видишь ли, дело какое,- говорит он мне, задержавшись на крыльце конторы,- полтора десятка лет я председатель, а слышал всегда только одно: "Давай!" Давай план, давай продукцию, давай показатели... И не я один - все так. А когда понукают, когда за тебя решают, что ты должен, а что не должен делать, хорошего ничего не получается. Тебе и оглянуться некогда, голову не поднять вперед посмотреть - туда ли ты идешь, куда надо? А может, ты уже по горло в болотине завяз и только руками машешь? И давать уже больше нечего, все кругом роздано, только что с себя последнее не снял. Вот и получалось, что жили не завтрашним днем, а вчерашним - за счет вчерашнего дня, им питаясь. Вот и бежали из колхоза все. Не хотели, а бежали, потому что мы, родители, своих детей гнали. А теперь, наоборот, звать надо, чтобы на место своих чужие не наехали! Вон у меня какая стопка писем с предложениями лежит. Правда, все рыбалкой хотят заниматься, на сельское хозяйство никто не просится, но я считаю, что это они просто догадаться не могут, что у нас, в Заполярье, земля порой лучше, чем в средней полосе, родит. Так что перелом произошел, это я тебе со всей уверенностью говорю...

И, напомнив мне, что к вечеру в правлении соберутся бывшие оленеводы, чтобы поговорить о возможности возрождения этой отрасли хозяйства, он уходит в контору...

3.

В Чапому я летел через Мурманск и на этот раз не спешил. Да, конечно, лучше увидеть своими глазами однажды, чем услышать десять раз. Но прежде чем смотреть, надо еще знать, что именно смотреть и зачем. Мне хотелось узнать, как оценивают обстановку на Берегу в обкоме, что думают теперь, по прошествии двух лет, в "Севрыбе", что нового могут рассказать в рыбакколхозсоюзе. Да и к районному начальству следовало заглянуть.

Перелистывая подшивки местных газет, разговаривая с руководителями района и области, я мог убедиться, что в районе главным делом считали лес. Его добыче, сплаву, обработке и прочим производственным операциям было посвящено все внимание местной газеты. Собственно Берег, протянувшийся на триста с лишним километров, с его рыболовецкими колхозами и поморскими селами, привлекал внимание периодической печати крайне редко, фигурируя разве что в сводках по надою молока и заготовке кормов, то есть фиктивными, ничего не определяющими и ничего не значащими величинами.

Нет слов, с той поры, когда я последний раз заходил в залив Малую Пирью на шхуне архангельской мореходки, районный центр изменился. Квартал девяностоквартирных жилых домов, новый Дом культуры, службы быта - все это выросло на самом выгодном с градостроительной и с эстетической точки зрения участке между двумя заливами. Не кривя душой, я расхваливал терчан за новую дорогу, связавшую теперь Умбу с Кандалакшей, построенную добротно, удивительно красиво и чисто, что было уже совсем непривычно в таком далеком, глухом краю, тем более что улицы самого поселка являли глазу, как и прежде, весьма безотрадное зрелище. Под стать дороге были и зеленые прямоугольники мелиорированных полей, открывавшиеся на подъезде к поселку.

И все же, как мне сказали в обкоме партии, Терский район оставался самым тревожным районом области, самым отсталым по всем показателям.

Ветшали села, почти не развивалась сеть дорог, а те, что были, требовали немедленного ремонта. В районе оказалось восемьдесят процентов всей пригодной для обработки земли, пастбищ и сенокосов Мурманской области, но сельское хозяйство хирело из-за невозможности вывоза продукции. В Умбе строили многоэтажные дома, которые могли вместить в себя все население Берега - как это и предполагало сделать районное начальство,- но общий жилой фонд по району катастрофически сокращался, и все потому, что не было в хозяйствах плотников. Это было бы смешно, если бы не оборачивалось подчас подлинной трагедией.

В лесном, специализированном на лесе крае за последние десять лет не смогли собрать бригаду плотников, которые начали бы снова строить избы по селам, а вместе с тем и завершить брошенную на полдороге реставрацию единственного в области памятника мирового значения - деревянную церковь Успения в Варзуге, построенную в середине XVII века.

Я слушал и недоумевал. Неужто же русский человек, столь сроднившийся с основным плотницким инструментом за свою многовековую историю, что выражение "куда топор и соха ходили" стало формулой российского юридического документа, теперь уже не способен этот самый топор в руках держать и должен звать на помощь из города шабашников?! Куда же делись прежние умельцы? Или и впрямь "городская помощь" отучила сельского жителя от ответственности за свою собственную жизнь?

Но факты были налицо, и я мог понять областное руководство, занявшее по отношению к Терскому берегу своеобразную позицию, которую можно было определить как благосклонно-выжидательную. Как бы со стороны: кто кого? Поморы выдюжат или их обстоятельства сломят? Они понимали, как далеко зашло разрушение Берега, представляли суммы и средства, которые следовало бросить на его возрождение и которых, надо сказать, у них не было, а потому, благосклонно отнесясь к инициативе рыбакколхозсоюза и "Севрыбы", не торопили районную помощь, хотя и отказали району в дальнейшем сносе поморских сел...

Обо всем этом с достаточной прямотой мне сказал в Мурманске один из работников обкома, непосредственно курировавший деятельность "Севрыбы":

- Вопрос Терского берега - вопрос не столько экономический, сколько социальный. Берег обезлюдел. Мы все время забирали оттуда молодежь, способствовали ее оттоку - на производство, на рыболовный флот. Если оставить в стороне Умбу, то сейчас там живут люди, которые или не хотят с берега уходить, или им не куда уйти. Трудоспособных там очень небольшой процент. Три колхоза всего осталось.

- А ведь их было двенадцать, если не считать старую Умбу! - не удержался я.

- Верно, было,- согласился мой собеседник.- Много чего было, а теперь нет. Ни колхозов, ни людей. Они растеряли своих оленей, свои корабли, которые или погибли, или списаны за негодностью, и теперь уже не могут самостоятельно наладить свое хозяйство, свою жизнь. Нужны кадры партийных руководителей и рабочие руки. Мы поддержали инициативу "Севрыбы", которая хорошо вписывается в Продовольственную программу,- возродить зверобойный промысел, поднять сельское хозяйство... На восстановление заброшенных сел у нас просто сил нет, сейчас поддержать бы оставшиеся колхозы. Построим дома - появятся люди; появятся люди - появятся дети, тогда мы снова начнем открывать школы, медпункты... Но для этого надо, чтобы колхозы стали рентабельны...

Я не мог согласиться с моим собеседником, что сначала надо подождать детей, а уж потом думать о строительстве детских садов и школ. Он считал, что из-за пяти детей нельзя держать школу и учителей в селе, даже если их и не пять, а пятнадцать: нерентабельно. Такой же точки зрения придерживался и областной отдел народного образования. Между тем, как утверждали все председатели колхозов, появление новых людей в колхозе,- а желающих было много, преимущественно из горожан,- упиралось не только в отсутствие жилья, но и в отсутствие яслей, детских садов, школ и медпунктов. Часто решающей оказывалась именно эта сторона вопроса. Люди соглашались год-другой пожить на квартире, пока не будет построен дом, но перспектива сразу отдать детей в интернат за сто, двести и более километров никого из них не устраивала.

Столь же острым был вопрос медицинского обслуживания.

Район, растянувшийся по берегу на триста с лишним километров, располагает лишь одной больницей самой последней категории, одной аптекой, поликлиникой и десятью фельдшерско-акушерскими пунктами, из которых восемь требуют немедленного ремонта.

Если раньше я полагал, что за проектом сселения Берега стоит недомыслие или желание показать свою власть над людьми, продолжив славные традиции глуповских градоначальников, то со временем понял, что все гораздо проще и - трагичнее. Подобные проекты порождены были чувством усталости и бессилия изменить существующий порядок вещей, желанием пойти по пути наименьшего сопротивления. Именно тогда я поверил рыбакам, что превращение их колхозов в бригады гослова не только остановит процесс ветшания поморского села, но и создаст предпосылки для его развития!

Но я не увидел другой опасности, которую интуитивно почувствовали руководители рыбакколхозсоюза в Мурманске,- разрушения при этом веками складывавшегося производственного коллектива, каким является рыболовецкий колхоз, созданный, если выражаться научным языком, на основе семейно-соседской общины, собственно говоря и составляющей поморское село.

Сбрасывать этот фактор со счета никак нельзя. Он оказывается не только социологическим, но, в известной мере, экологическим фактором.

Природные условия Севера формировали не только характер помора, но и тот связанный множеством семейных, родственных, приятельских уз коллектив, предстающий перед приезжим человеком всего лишь "селом". Между тем семейно-родственные и соседские связи на Севере во многом определяли жизнь и работу каждого члена коллектива. Человек подсознательно ощущал свою ответственность не столько перед правлением колхоза или бригадиром, сколько перед своими близкими и дальними родственниками - родными, двоюродными и троюродными дядьями и тетками, "седьмой водой на киселе", которая тем не менее учитывалась в счетах деревенской жизни,- работавшими бок о бок, составлявшими правление колхоза и заинтересованными в конечном общем итоге работы. Хозяйство на Севере было в полном смысле коллективным. Из колхоза, а не из приусадебного участка, как в средней полосе России или на юге, черпал здесь человек основные средства своего существования.

Стоило упразднить колхоз, создать на его месте бригаду гослова, как все эти связи теряли свое значение. Каждый работал теперь на себя и за себя, получая твердую зарплату с индивидуальными надбавками и коэффициентами. Это и стало окончательным разрушением села.

Начальник отдела колхозов "Севрыбы" проиллюстрировал этот процесс на примере соседней Карелии, где пошли именно по такому пути:

- ...Мы их предупреждали, и все-таки в Карелии недавно упразднили сразу четыре колхоза, цельный куст деревень,- рассказывал он мне в Мурманске.- Создали вместо колхозов рыболовецкие бригады, совсем так, как когда-то вы предлагали,- кольнул он меня памятью о давней публикации.- А что получилось? Были там раньше почтовые отделения, поселковые Советы, школы, какая-то сельская интеллигенция, врачи... Во всяком случае, люди держались. Не стало колхоза - все начали уезжать. В результате осталась одна эта бригада и, конечно же, обязательный магазин с водкой! Через два года решили проанализировать - какой прибыток? Оказалось, вылов стал вдвое меньше, чем прежде. А ведь когда колхозы закрывали, золотые горы сулили! Ведь что такое гослов? Прошло две недели - получай зарплату, все равно, выловил ты рыбу или нет. В колхозе каждый понимает: если он ничего не выловит, не только он - все остальные ничего не получат. На твердой же ставке можно прожить, работая кое-как. Нет стимула к увеличению труда. Конечно, в колхозе может и не нравиться, а только человеку все равно деться некуда, хочешь не хочешь - иди и вкалывай, заявление о расчете не подашь: тут у тебя дом, семья, родные... А в гослове не понравилось - и прости-прощай!..

В последних фразах Несветова было как бы второе дно, оно слышалось мне достаточно отчетливо, и лишь потом я понял, что меня насторожило. Начальник отдела колхозов рассматривал ситуацию не с точки зрения судеб людей, а с точки зрения удобства организации производства, борьбы с текучестью, которая в колхозе намного меньше, чем на любом государственном производстве, потому что человеку здесь "некуда деться": он скован по рукам и ногам родственными, семейными и прочими связями, и в этом отношении колхоз, обладающий по наследству всеми качествами сельской общины, оказывается в известном смысле "удобнее", чем раскрепощенный рабочий на производстве, которому, как истинному пролетариату, "терять нечего"...

Я пытаюсь максимально точнее записать слова моих собеседников не для того, чтобы поймать их на противоречиях, а чтобы для себя самого прояснить ситуацию. Может, и для них тоже. Для этого я и приехал в Мурманск; для этого собираюсь на Терский берег. У каждого из нас есть своя точка зрения, свои оценки, свой масштаб мышления, свои симпатии и антипатии. И еще - желания, которые не всегда согласуются с той реальностью, которая определяет нашу жизнь и деятельность.

Всякий раз, принимаясь распутывать очередную жизненную проблему, я ощущаю себя беспомощным простаком, барахтающимся в омуте фактов. Впрочем, мне кажется, что по отношению к Терскому берегу остальные, гораздо более опытные в житейских делах руководители районных и областных рангов находятся в сходном со мной положении. Разница только в том, что они лучше меня знают какую-то часть всего спектра вопросов и из этого исходят в своих действиях. Я же пытаюсь увидеть весь этот спектр, чтобы вычленить в нем главные, решающие звенья.

Когда-то, теперь уже в далеком для меня прошлом, я мог взглянуть на этот клубок проблем с точки зрения эколога, историка и - насколько получалось - современного помора. Это был взгляд снизу - взгляд личностный, частный, основывавшийся больше на последствиях, чем на породивших их причинах. Теперь, в Мурманске, в стенах ВРПО "Севрыба", я пытаюсь понять структуру и деятельность того государственного механизма, шестеренками которого был захвачен и в какой-то мере переработан Терский берег с его селами, колхозами и жителями.

Вот и теперь, усевшись в кабинете Несветова на первом этаже здания "Севрыбы", где на окне рядом с бегониями и примулами стоит аквариум с маленькими, совсем не промысловыми рыбками, вероятно призванными напоминать хоть в какой-то степени о той морской стихии, которая определяет жизнь всего этого дома, я пытаюсь из рассказа хозяина кабинета выделить то главное, что может послужить для меня путеводной ниточкой поиска. То, что он говорит о колхозной базе флота, о централизованном управлении колхозными судами на промысле, ложится еще одним штришком в общую картину, в которой, но правде сказать, я не нахожу места для рыболовецких колхозов.

- ...Управлять современным флотом, тем более когда он работает за тысячи километров от родных берегов, председатели колхозов не в состоянии. Ведь колхозный флот - это не дедовские карбасы, ёлы, шняки, доры или даже шхуны. Это флот современный, со множеством сложнейших механизмов, с электроникой, автоматикой, акустической аппаратурой, морозильными установками и всем прочим. Вот поэтому, проанализировав ситуацию, мы собрали колхозный флот воедино, создав базу флота. Резко возросла эффективность. Почему? Во-первых, стало возможно управлять флотом быстро и точно. Сырьевая база океана теперь беднее, чем раньше, рыбу надо искать - оперативно и быстро, колхозы не в состоянии обладать всей информацией, она сходится сюда, в "Севрыбу", и отсюда должны исходить все команды, все оперативное управление флотами. Основная рыба лимитирована, ее выгоднее сейчас ловить малотоннажным флотом. Вот мы и маневрируем...

- Подождите, Виктор Абрамович,- прерываю я Несветова.- А вам не кажется, что таким образом полностью исключается идущая снизу инициатива? Другими словами, флот только числится на балансе у колхозов?

- Но колхоз не может проявить в управлении суда ми никакой инициативы!

- И все-таки флот - колхозный?

- Безусловно. Суда принадлежат колхозам, он посылает на них работать колхозников, получает прибыль, покрывает из нее необходимый ремонт...

- Другими словами, он выступает пайщиком "Севрыбы", получая за свои суда, свои орудия лова, за рабочую силу определенный процент общего дохода?

- Ну, в какой-то степени так. Именно для этого, как я уже говорил, и была создана база флота. Если я сказал о преимуществах оперативного управления, то не менее важно и другое: с организацией базы флота, которая приняла на себя полное руководство флотом, ликвидирована текучесть кадров. Раньше, бывало, что ни рейс, то новый капитан и стармех на судне, а этого ни команда, ни машина не выдержит. Теперь капитан и стармех постоянные, да и команда тоже. Обычно зада ют один и тот же вопрос: так флот колхозный или на нем вольнонаемные плавают? Мы проанализировали и теперь уверенно отвечаем: колхозный флот. Рядовой состав - колхозники, а командный - вольнонаемные, но постоянные...

- А вот в "Ударнике" у Тимченко,- перебиваю я снова Несветова,- он сам мне сказал, на колхозных судах и специалисты - тоже колхозники, причем достигнуто это было системой доплат во время учебы...

- Ну, Тимченко - особая статья! - В голосе Несветова при упоминании Тимченко, о котором ходят легенды, звучит непонятное мне раздражение.

- Однако на Терском берегу, когда у них были суда, мне говорили, что и команда была из вольнонаемных,- не сдаюсь я.- Хотя бы уже потому, что им просто некого было посылать из колхоза, да и не хотели колхозники отрываться от земли, от дома, от привычной жизни. Сейчас, правда, судов у них уже нет, а в других колхозах на Мурманском берегу я еще не бывал...

- Обязательно поинтересуйтесь, когда поедете,- наставительно говорит мне Несветов.- Каждый матрос на колхозных судах имеет книжку колхозника, иначе ему просто не откроют визу...- И тут же он переходит к вопросу, с которого и завязался наш сегодняшний разговор.- Почему мы так поддерживаем рыбакколхозсоюз, казалось бы промежуточную организацию в наших взаимоотношениях с колхозами? Да потому, что рыбакколхозсоюз охраняет и опекает колхозы, выступает посредником между ними и промышленностью, государственными органами, отстаивает их интересы. Ремонт судов тоже не под силу одному колхозу, он возможен только в системе рыбакколхозсоюза, у которого есть своя база флота...

Мне нравится Несветов, точность и основательность его суждений, за которыми чувствуется знание материала, неподдельная заинтересованность в каждом эксперименте. Он подтянут, энергичен, пружинист, хотя излишне категоричен и резок, чем напоминает Егорова, но тут еще молодость, желание показать себя, готовность в любой момент сорваться с места. Поэтому он в постоянных разъездах - то на форелевом хозяйстве возле Кандалакши, то на Соловках, где уже давно экспериментируют с морской капустой; то в Чупе, где впервые на Севере искусственно выращивают мидии, этот живой и чистый белок; то, наконец, в колхозах, чтобы проверить, как помогают хозяйствам их промышленные партнеры. У него властная, деловая хватка, стремление управлять людьми, добиваясь желаемого результата. Он показывает мне фотографии, только что отпечатанные после его возвращения с Соловецких островов, рассказывает о мидиевой ферме, но в этот момент раздается звонок Каргина, и мы идем на второй этаж, в кабинет начальника "Севрыбы", выяснять, что же остается рыболовецким колхозам, которые теперь лишены даже своего флота?

"Колхозный флот", которым распоряжается "Севрыба", и колхозы в старых поморских селах, которыми распоряжается... кто? Почему-то мне представляется, что именно здесь лежит разгадка сложившейся ситуации на Терском берегу, а может быть, и определение дальнейшего пути в решении проблемы Берега.

Несветов - за океанский лов. Но и на берегу, по его мнению, работы с лихвой хватит. В первую очередь, это прибрежный лов семги, беломорской селедки, наваги. Сюда же следует приплюсовать и озерный лов пресноводной рыбы - окуня, сига, щуки, кумжи,- за последние годы совсем заброшенный в связи с развитием океанического лова. А ведь на Терском берегу лежат большие озера, обильные рыбой, их можно облавливать в течение всего года. Со временем там можно наладить правильное рыбное хозяйство, поочистив водоемы от сорной и хищной рыбы и начав разводить наиболее ценные породы.

Это одно направление.

Второе, прямо связанное с морем - сбор водорослей и их заготовка. Сейчас этим занимаются одиночки-старатели, по большей части приезжие аквалангисты, за летний период зарабатывающие сравнительно крупные суммы. Насколько широко удастся распространить подводные плантации - бабушка еще надвое сказала, тем более если будет принято в высшей степени сомнительное решение соединить Соловецкие острова дамбами с материком, отгородив от общей акватории Белого моря весь Онежский залив. А ведь именно там лучшие условия для выращивания водорослей! Там держится большое стадо онежской трески, насчитывают два или три стада беломорской селедочки и много еще чего...

Но вот мидиевые фермы становятся уже реальностью, и колхозам они вполне доступны.

Несветова перебивает Каргин, который давно прислушивался к нашей беседе, одновременно разговаривая по двум телефонам. Он просит показать фотографии, на которых видны конструкции, сплошь облепленные пока еще мелкими раковинами мидий. Их много, они свисают на шнурах, идущих от металлических рам, и, похоже, чувствуют себя так же хорошо, как на скалах, где я привык их встречать.

- Вот вам завтрашний день поморов - прямая работа в океане! - щелкает Каргин по фотографии пальцем.- Сейчас мы экспериментируем, первый опыт, о нем пока даже еще в министерстве не знают, но это то самое подводное хозяйство человечества, о возможности которого мы только сейчас начинаем догадываться...

- Начали субстрат поднимать, а там зубатки,- говорит Несветов, подавая очередную фотографию.

- Зубатка?! Так ведь это ее пища, потому она туда и лезет! - экспансивно реагирует на замечание начальник "Севрыбы".- Теперь надо думать, как от нее мидии оберегать. Такую плантацию надо гектарами делать. По самым скромным подсчетам, через четыре года мы можем получать с каждого гектара по 50 тонн вкусного и питательного белка! О питательности всем известно, о вкусе тоже не приходится спорить, не правда ли? - обращается он ко мне, намекая на состоявшуюся накануне экскурсию в экспериментальный цех рыбного порта, где среди различных "даров моря" фигурировали и мидии.- Сельское хозяйство в море вполне может конкурировать с земным, неизвестно еще, какое из них окажется важнее для человечества в его развитии...

Но морское сельское хозяйство все же принадлежит завтрашнему дню, который еще не наступил. Пока же приходится заниматься традиционным наземным, и разговор снова возвращается к Берегу. Все согласны, что межхозяйственная кооперация - дело нужное, выгодное, полезное, своевременное, но, как всякое новое дело, требует перестройки мышления всех участников, снизу и доверху.

Каргин с обидой говорит о том, что физически ощущает молчаливое сопротивление колхозников, не понимающих еще всей выгоды, которую несет им партнерство с промышленными предприятиями, винит в этом обычную крестьянскую косность и осторожность. Неразворотливы, по его мнению, и председатели, привыкшие решать вопросы в масштабе сиюминутных дел, не заглядывая далеко и не используя возможностей, которые теперь идут к ним в руки.

Возражать ему я не стал, памятуя, что и раньше в селах Терского берега натыкался на такую же осторожность, равнодушие и прямое нежелание колхозниками каких-либо новшеств, на которые они насмотрелись за свою жизнь и теперь успокоились на уверенности, что "вот мы на пенсию выйдем - и ничего уже тут не останется". Правда, тогда я еще не был в преображаемой Чапоме и не говорил со Стрелковым, у которого было что ответить начальнику "Севрыбы"...

Постепенно выясняется, что и промышленные предприятия не готовы к совместной работе с колхозами. Ведь что ни говори, организация аграрного цеха, обеспечение его работы, вывоз продукции - дополнительные, отнюдь не нужные предприятию путы на руках, отвлекающие и средства, и рабочую силу от основной деятельности. Основа прогресса, как известно, четкое разделение труда в общественном производстве. Идея самообеспечивающих себя общин-фаланстеров была скомпрометирована еще в прошлом веке К. Марксом. Так не возвращаемся ли мы снова от научного социализма - к утопическому?

Несветов говорит, что его беспокоит положение с доставляемой в Мурманск продукцией колхозов. За примером ходить недалеко - на мурманскую судоверфь. Ее партнер по кооперации - колхоз "Северная звезда" в Белокаменке, напротив Мурманска, через залив. Та самая Белокаменка, куда в середине шестидесятых годов переселили жителей Порьей Губы с Терского берега. В отличие от терских колхозов, Белокаменка связана с городом асфальтом, каждый день от судоверфи туда и обратно курсирует катер с рабочими, строящими коровник, так что проблемы доставки здесь нет. Когда возникла идея кооперации, никто не сомневался, что стоит привезти на территорию судоверфи цистерну свежего, цельного, только что из-под коровы молока, как ее тут же расхватают рабочие. Цистерну привезли, но никто покупать молоко не стал. К этому времени молочные продукты - молоко и кефир - в городе уже не переводились. Так, спрашивается, зачем же ехать после работы через весь город с бидоном молока, пусть даже цельного, когда в ближайшем к дому магазине человек может купить "уголок", как называют здесь молоко в пакете?

Примерно то же самое произошло и в рыбном порту, который кооперируется со "Всходами коммунизма" в Варзуге.

В холодильнике порта лежат три тонны мяса. Рабочие мясо не берут, потому что и мясо появилось в магазинах: стало налаживаться снабжение, а кроме того, сказалась пора летних отпусков - населения в городе поубавилось. Неохотно берут и масло, которое делают в Варзуге, ссылаясь на то, что оно плохо отбито, много остается в нем воды...

Это, конечно, мелочи. Их пытаются учесть и исправить, но на месте прежних возникают новые сбои, о которых, оказывается, тоже никто не подумал.

- Главное не в этом. От села, от деревни мы брали и брали все эти десятилетия, практически ничего не давая взамен, гребли обеими руками. Теперь надо платить долги - земле и людям, нашему обществу, у которого выбили из-под ног основу, землю. Земля всегда была и будет тем основанием, на котором только и может развиваться государство. Все эти "аграрные цеха" пред приятий - заплаты Тришкина кафтана. Предприятиям они только в обузу. Они нужны селу, потому что при нашем законодательстве, отставшем от жизни на сотню лет, это единственный легальный путь обратного пере хода средств из промышленности в сельское хозяйство, вот что это такое! И все это понимают, и все делают вид, что ничего этого на самом деле нет. Почему? Да потому, что по привычке ждут, когда наверху в боцманскую дудку свистнут всех на очередной аврал! От терских колхозов мы не продукцию получаем - мы им спаса тельный круг бросаем, чтобы они еще хоть немного про держались, пока настоящая помощь подойдет...

Картин переводит дыхание.

- Знаете, в чем суть проблемы с рыболовецкими колхозами? В том, что они ни в каких хозяйственных планах не учтены, как будто не на земле находятся, а в океанах плавают! У них не государственное, а только ведомственное подчинение. И знаете, чем это оборачивается? - Он наваливается грудью на письменный стол, упираясь в него обеими руками, как бегун перед выстрелом стартового пистолета.- Черт-те чем! В стране четыреста рыболовецких колхозов...- Каргин протягивает это слово с ударением на каждом слоге:- Че- ты-ре-ста! Если наши колхозы сложить в кучу, то по объему мяса и молока их продукция будет равна продукции сельскохозяйственного района средней полосы. А какую помощь они получают? Да никакую! У них нет лимитов на корма, на удобрения, на стройматериалы, на все про все... Мелиорация их земель не входит в план области. Председатель колхоза, у которого участки растянуты на пятьдесят и больше километров по берегу, не имеет права купить машину: ты рыбак, зачем тебе машина? Ты на карбасе давай... Да что это за издевательство? Неужели те, кто инструкции составлял, не знали, что люди на земле, а не на судне живут? Что дом на земле стоит и от земли идет вся работа?

- Во всех обычных колхозах во время уборки не лимитируется бензин,- поддерживает своего начальника Несветов.- В наших - лимитируется. А что получается? Скосить скосил, а вывезти не можешь. Дождь полил - он у нас два раза на дню к концу лета,- и все пропало. Почему терские колхозы не могли реализовать свою продукцию до последнего времени? Да потому, что эта продукция ни в какой план не входит, никто не хочет у них принимать. Или вот пример. У Тимченко в Минькове мы строим свой забойный пункт и там же - цех переработки, колбасный цех. Думаете, от хорошей жизни? Ничего подобного. Раньше, худо-бедно, скот у нас принимал мясокомбинат. Теперь с реализацией Продовольственной программы в строй вступил большой свиноводческий комплекс. Это вы могли и по витринам магазинов заметить: везде есть свинина. И комбинат оказался забит, перестал у нас принимать, потому что наша продукция оказалась "внеплановой".

- Теперь посмотрите, что получается с этими "подсобными предприятиями",- снова вступает Каргин.- На развитие сельского хозяйства Мурманская область получила двести восемнадцать миллионов рублей только на эту пятилетку. Это не просто деньги - это еще и отток рабочих рук с производства. А результат? Это в моей родной Ростовской области, где палку в землю сунь - она заколосится, я понимаю, эти миллионы дадут отдачу. А здесь каждый гектар золотой, земля здесь с охотой только камни рожает, особенно вокруг Мурманска, куда все средства вбивают. А вот о Терском береге, куда действительно можно вкладывать, ни кто не подумал!..

Каргин распалился не на шутку. В самом деле, что делать с Терским берегом, где самые высокие надои, где лучший племенной скот? И все в рыболовецких хозяйствах, а не в госхозах, где оклады начальства, по сути дела только наблюдающего за работой специалистов, намного выше, чем оклады председателей колхозов и их заместителей. А ведь в распоряжении директора совхоза не только специалисты - у него и "лимиты", и строительные организации, и областная мелиорация, и автотранспорт, и персональная машина,- много чего дается ему, хотя условия его работы неизмеримо легче условий работы и жизни председателя рыболовецкого колхоза. Знаю я, как живут председатели - и Стрелков в Чапоме, и Заборщиков в Варзуге, и Коваленко в Териберке, и многие другие: по их домам никогда не скажешь, что это дом колхозного "головы", потому что на себя у него не остается времени, все уходит на людей и на хозяйство...

Но вот какая мысль невольно зарождается от упоминания Каргиным Ростовской области: а так ли уж надо добиваться самообеспечения сельскохозяйственными продуктами Заполярья? Кто считал, во сколько обходится здесь каждая своя картофелина, каждый килограмм мяса, молока, овощей? При этом важен не просто денежный эквивалент, но и качественная оценка. Может быть, гораздо выгоднее - и полезнее! - потратить часть этих средств на производство всех этих продуктов в более южных районах с тем, чтобы другая часть покрыла транспортные расходы, как это можно видеть на примере Скандинавии и Канады?

Так, постепенно, в моем сознании начинают вырисовываться разные звенья одной причинно-следственной цепи, где каждое при внимательном рассмотрении оказывается если не главным, то таким же необходимым, как остальные. Конечно, можно было бы, вероятно, и пренебречь сельскохозяйственной продукцией рыболовецких колхозов - еще одним сельским районом, который не учтен ни в каких планах и сводках. Но дело ведь идет не о продуктах, а о людях, которые вкладывают свой труд, свою надежду в производство этих продуктов. Если они не находят сбыта, не реализуются, это значит, что люди работали впустую.

После сегодняшнего разговора со Стрелковым, после его забот и волнений о будущем Чапомы я с гораздо большим интересом перечитываю свои мурманские заметки, снова прослушиваю записанный на пленку напористый голос Каргина и чувствую, что все здесь намного труднее и сложнее, чем казалось мне поначалу. Вот и предстоящий разговор с бывшими колхозными пастухами, который мы решили провести сегодня вечером со Стрелковым, что покажет? А ведь оленеводство, по моим расчетам,- одна из основных экологических "опор" здешней жизни.

С такими мыслями я и прихожу под вечер в контору.

4.

Заполярье без оленей мне так же трудно представить, как без белых ночей. Человек и олень проходят рядом по этой земле с глубокой древности.

Олень вел человека путями сезонных миграций. Весной - из тундры к морю, осенью - с берега моря на берега лесных озер. Олень обеспечивал человека всем необходимым для жизни, был его пищей, одеждой, материалом для изготовления орудий труда и охоты, вез его вещи, его семью и его самого, помогал охотиться на диких оленей и в снежную зиму согревал его в тундре теплом своего тела. Олень был солнцем саамов, и Солнце в их глазах представало огромным оленем, заботящимся не только о своих меньших братьях на земле, но и о людях, чья жизнь в этих высоких широтах, образно говоря, держалась на ветвистых оленьих рогах.

В быт русских поморов олень вошел, по-видимому, сразу же, как только они появились в здешних местах. И богатство первых рыболовецких колхозов на Кольской земле заключалось не только в сетях, карбасах и промысловых шхунах, но в значительной мере и в оленях.

Особенно заметно это было на восточной части берега, где за Чапомой и дальше, в сторону Пялицы и Пулоньги, к горлу Белого моря лес исчезает, уступая холмистой тундре.

Река Пулоньга, по которой и теперь проходит граница районов - на запад Терского, на восток Саамского,- в прошлом служила разделительной чертой, к которой старались не приближаться сосновские пастухи, а в равной мере пялицкие и чапомские. После того как колхозы в Пялице и Пулоньге слили с Чапомой, в колхозе "Волна" одно время держали стадо оленей до двух тысяч голов. Во время своих приездов на Терский берег я встречал его то возле Чернавки, то у самой Пялицы, то на Большой Кумжевой. Поэтому теперь мне было странно слышать, что в Чапоме не осталось ни одного оленя.

Перевели? Сдали на мясо в тяжелый год?

Нет, все было гораздо проще: стадо потеряли.

Выяснить, как было дело, удалось не сразу. Говорили увертливо, с недомолвками, конфузились. В конце концов я понял, что произошло это в два приема. Сначала осенью на очередном марше оторвалось чуть меньше половины. Не замеченные пастухами, олени ушли в леса, к диким сородичам. На следующий год молодые, неопытные пастухи просто-напросто проспали стадо, которое тихо снялось и точно так же ушло в леса. Собрать удалось не больше полусотни оленей, от которых теперь осталось два или три десятка.

На этом чапомское оленеводство закончило свое существование, пока вместе с идеей кооперации не всплыла вполне закономерная мысль возродить его на востоке Терского берега.

Мысль была естественной и в высшей степени разумной. Олени никогда не были убыточны. Необходимость оленеводства представлялась ясной каждому местному человеку, но особенно ратовал за нее Егоров, еще недавно возглавлявший на Канинском полуострове крупный рыболовецко-оленеводческий колхоз, а до этого - еще более крупный оленеводческий колхоз на Чукотке. Егоров начал воплощать идею решительно, энергично, с размахом, опираясь на свой богатый опыт, и неожиданно почувствовал скрытую, но единодушную оппозицию, причины которой были не ясны ни для кого из мурманского руководства.

Сам план в Мурманске не вызвал сомнений. Он был продуман и четок, как все, что говорил и делал заместитель председателя рыбакколхозсоюза. В Чаваньге, находившейся между Чапомой и Варзугой, было уже построено несколько домиков для будущих оленеводов. Их самих вместе с семьями, собаками, всем снаряжением и оленями решили завести на Терский берег из Канинской или Тиманской тундры, причем взять не коми, а ненцев, о которых Егоров был самого высокого мнения. Здесь в течение нескольких лет они должны были подготовить себе замену и поставить оленеводство на современную производственную ногу.

- На Терском берегу оленей давно разучились пасти,- с присущей ему категоричностью пояснил мне свой план Егоров.- Почти пять тысяч голов по Берегу растеряли, где ж это видано? А все потому, что умерли старики, которые от Канева и Мелентьева приняли навыки охранного выпаса, когда стадо ни на минуту не остается без надзора. А что теперь получилось? Оленей распустили, только два раза в год их собирали для кочевья, с ними не работали, не выбраковывали, не клеймили... Здесь все заново заводить надо, с другими людьми, а местных еще учить да учить!

Приехав в Чапому и едва только заикнувшись о планах Егорова, я обнаружил, что таким подходом к делу все поголовно обижены. И не только пренебрежением к их опыту. Главным было то, что оленеводство, как и кооперацию, им "спускали сверху", не очень-то спрашивая желания и мнения колхозников. А коли так, коли делают это из каких-то высших соображений, не спрашивая нас,- не наше это дело...

Обидеть помора можно легко, это я знал, как знал и то, что гораздо труднее потом загладить обиду. Но кроме психологического фактора, как оказалось, был еще фактор объективный, куда более серьезный.

Почему была выбрана для оленеводства именно Чаваньга? Понять это никто из поморов не мог, поскольку в Чаваньге никогда оленей не держали: на много километров вокруг Чаваньги не было даже маленького клочка оленных пастбищ. В километре-двух от берега моря начинались и тянулись на север бескрайние моховые болота, на западе начинались регулярные леса, а на востоке путь к исконным пастбищам, к ягельникам на кейвах и в тундре преграждали потоки трех рек - Стрельны, Югина и Чапомы. Вдоль них от моря и в глубь полуострова на десятки километров тянулись густые леса и ягельные боры, где обитали дикие олени и ушедшие к ним колхозные. Проходить со стадом через эти леса было все равно, что сразу пустить туда оленей и махнуть на них рукой.

Здесь опять сыграла роль начальственная неосведомленность, попытка подменить знание волюнтаризмом и нехитрый расчет: раз Чапоме дали зверобойку, то Чаваньге - оленей.

Между тем закладывать серьезную базу будущего оленеводства было бессмысленно даже в Чапоме, хотя она лежала гораздо дальше на восток, чем Чаваньга, и именно в Чапоме сохранились последние колхозные пастухи.

Начинать следовало в Пялице, вокруг которой расстилались оленьи пастбища и где всегда пасли объединенные чапомско-пялицкие стада. Кстати сказать, такое решение могло стать стимулом к возрождению этого села, на полном закрытии которого уже давно настаивали в районе. Четыре-пять домиков оленеводов, перенесенные из Чаваньги в Пялицу, поставленные среди еще уцелевших домов, чьи владельцы выбираются сюда лишь на лето, а осенью, из-за отсутствия связи с внешним миром, магазина, почты и медпункта вынуждены снова разъезжаться по городам, закрепили бы в старом поморском селе жизнь, позволили бы его прежним обитателям вернуться на родную землю, завести какое-никакое личное хозяйство. А затем - снова включиться в колхозную жизнь, помогая ей по мере сил где руками, а где мудрым советом...

Как выяснилось, Стрелков выступал за такое же решение вопроса, но в Мурманске его не послушали.

Мнение председателя колхоза "Волна" для меня было особенно важно. Он сам не раз бывал пастухом, как никто другой знал сложности этого на первый взгляд нехитрого дела, которое в действительности требовало от человека не только больших физических сил, выносливости, смекалки, дисциплины, но еще множества практических знаний, начиная от общей биологии лапландского оленя, во многом отличающегося от своего большеземельского собрата, которого намеревается завести Егоров, и кончая знанием местности, на которой будут пасти этих оленей. Так возникла мысль - поговорить со старыми пастухами, посоветоваться с ними, чтобы, с одной стороны, как-то загладить нанесенную им ненароком обиду, а с другой - услышать мнение по-настоящему компетентных людей...

Их пришло значительно меньше, чем я рассчитывал, хотя Стрелков загодя обошел и пригласил всех. Одни оказались на покосе, далеко от дома, другие - на тонях; кто-то не захотел прийти, сказавшись больным, как Федор Осипович Логинов, в чьем доме я останавливался во время своих прошлых приездов и на которого теперь, по правде сказать, возлагал немалые надежды. Логинов знал на востоке Кольского полуострова каждый камень, каждый пригорок и распадок и в свое время много помог мне разобраться в здешней жизни. Он был давно на пенсии, маялся радикулитом, но тут болезнь была только отговоркой: Логинов был из тех, кто не верил в возрождение Берега...

Присев у окна, я смотрел, как они входили и рассаживались в кабинете председателя - Петр Иванович Немчинов, худой, горбоносый, жилистый, со впалыми щеками, в неизменных здесь резиновых сапогах и выгоревшей на полярном солнце, выбеленной дождями брезентовой куртке; другой Немчинов, Николай Васильевич,- белобрысый, полнеющий, несколько одутловатый, а потому более мягкий и улыбчивый, всегда застенчиво подающий при встрече руку с отсутствующими пальцами. Чуть позже, вызванный из соседней комнаты, пришел Владимир Яковлевич Устинов, теперь колхозный бухгалтер, который был и пастухом, и механиком, и заместителем председателя, и кем только еще не был.

Невольно вспомнилось, как четырнадцать лет назад мы так же собирались в конторе колхоза, чтобы обсудить не слишком веселые колхозные дела. Но вот нет Логинова, не будет уже никогда Василия. Диомидовича Котлова, которого заместил теперь Устинов... и как изменились мы все за эти годы! И мы, и жизнь. Только, в отличие от нас, как соглашаемся все мы, жизнь меняется вроде бы в лучшую сторону. Во всяком случае, вопрос о сельском хозяйстве, который мы когда-то обсуждали, получил свое разрешение, и теперь можно приниматься за другие...

И сразу выясняется, что не все так просто.

- Если делать так, как планирует рыбакколхозсоюз, то нечего на это время тратить,- с присущей ему резкостью ставит все на свое место Устинов.- Нас они не спрашивают, мы вроде бы ни при чем, даже пастухов хотят откуда-то с Канина привезти, что ли... Вот пусть сами они и пасут!

- Ты, Яковлич, подожди, подожди,- останавливает его Стрелков.- Дело тут такое, серьезное, оби жаться сразу не надо. Леонидыч к нам гостем приехал, он же не представитель рыбакколхозсоюза! Просто мы тут решили собраться, поговорить, как и что. Они там пусть свои решения принимают, но когда дело до нас дойдет, спрашивать будут, мы тоже должны свое мнение иметь. Вот ведь тут как выходит! А тогда поздно будет собрание собирать да митинговать. Я тоже считаю, что поспешили они с этой Чаваньгой, обмишурились, прямо скажем,- никогда оленеводством там не занимались и заниматься не будут, потому что никакой кормовой базы нет. Дело в другом: браться нам за это дело, сможем его поднять или нет?

- А чего не браться? Олень выгоден, это проверено-перепроверено,- подает голос Петр Иванович Немчинов.- Затраты на него небольшие, чистая прибыль, и заработок пастуху хороший, такой же, как у рыбака, даже лучше, потому что более гарантирован. Только с Чаваньгой - нет, ничего не выйдет! Опять же, если со стороны приглашать пастухов, хорошего никто тебе не отпустит, он и сам не поедет, а плохого нам не надо...

- У них там, в Чаваньге, леса. Что же, всю территорию сеткой огораживать, весь лес? Да на это ни денег, ни сетки не хватит! - поддерживает его Николай Васильевич Немчинов, которого я, чтобы не путать, помечаю в своем блокноте как "Немчинов-второй", хотя он, как мне кажется, старше другого Немчинова.- Самое первое дело - на какую территорию рассчитывать? А от территории - и количество оленей, это каждому понятно. У нас пасли до Пулоньги, на восток территория есть, однако небольшая, больше двух тысяч оленей не прокормить, да и держать такое стадо тяжело и пастуху, и собакам. А потом - с чего начинать? У нас теперь, почитай, ничего уже не осталось - ни собак, ни упряжи, ни чумов... Все заново! А главное - где ты людей возьмешь? Надо, чтобы человек ответственный был, понимал, что такое пасти...

- Теперь молодежь какая? - снова подает голос Устинов.- Она восемь часов отработает, вахту отстояла - давай сменяй, больше стоять не буду! А так в стаде нельзя. Мало ли что случиться может!

- Раньше как работали мы все? Взял вахту - все, уже не бросаешь, по снегу бегаешь, не присядешь, нет! - вспоминает Немчинов-первый.- Не пришел сменщик через сутки - все равно пасешь. Еще сутки прошли, смены нет - пасешь! А теперь уходят, бросают стадо... Как наших-то оленей потеряли? Так вот, не дождавшись смены, ушли, они и разбрелись...

Вот оно как на самом деле с оленями было! Да, такого раньше случиться не могло. Отсюда и конфузливость, и нежелание рассказывать - за молодых стыдно.

- Что ж, значит, надо "варягов" со стороны звать? - подогреваю я своих собеседников.

- "Варяги" не помогут...

- Откуда ему, "варягу" этому, нашу территорию знать?

- Он же чужой, чужой и есть...

- Даже если с Ловозера брать наставников...

- Вот в Ловозере пускай этим и занимаются, а нам зачем здесь все заново организовывать? - неожиданно поворачивает разговор Немчинов-второй.- У нас больше двух тысяч не выйдет. А если им надо поголовье оленей увеличивать, то пусть в Ловозерском районе и занимаются этим. Там на четыре-пять тысяч больше - никаких вопросов. А ведь здесь у нас ничего нет. Надо, чтобы пастухи были, чтобы упряжь была, важенок надо иметь ученых, быки чтобы были выучены в упряжке ходить. А иначе никакого результата не будет! Его, оленя, ни в табор не пригонишь, ни заарканишь, всему учить надо. Какой это вызвано необходимостью, чтобы в нашем районе организовать оленеводство?

- Ты, Николай Васильевич, не горячись,- примирительно говорит Стрелков.- Необходимости никакой нет, конечно, кроме как нам самим желательно стадо иметь снова. В Ловозере мы как раз все и достанем - одежду там, упряжь, сани, собак купим. В Краснощелье тоже собаки есть...

- Владимир Яковлевич, а у вас собака осталась? - спрашиваю я Устинова, вспомнив, как любовался я его работой на Большой Кумжевой, когда они, вопреки уверениям Егорова, клеймили и холостили летом оленей, и с каким старанием, с какой отчаянной готовностью маленький, невзрачный комок шерсти и хриплого лая по первому слову хозяина и взмаху его руки катился изо всех сил снова и снова по кочкастой тундре, заворачивая к берегу очередной оторвавшийся от стада "лоскут" оленей.

- Есть,- кивает он.

- Есть, как не быть, только на пенсию вышла, ста рая уже! - подхватывает, улыбаясь, Немчинов-вто рой.- Нет, тут как ни крути, а все равно места мало, тяжело будет...

- Да никогда и не выпасали здесь, все на восток! А как начали сюда жаться, в леса, вот и дошли, что только двадцать пять оленей осталось...

Это Устинов. Он - пялицкий. Он до сих пор переживает, как и другие пяльчане, за брошенное родное село, где у него еще стоит дом, который он отказывается продать или перевезти в Чапому. Он сдержан, немногословен, но чувствуется, как кипят в глубине страсти под обманчиво спокойной внешностью.

- До Пулоньги все равно стадо допускать нельзя, там они с сосновским стадом мешаться будут...

- Вот если бы Сосновку нам!

- В Сосновке и пастухи еще есть, наставниками могут быть настоящими!

- Каневых-то уже никого не осталось: Павел в Лопарской, там пасет, если на пенсию не ушел, двадцать седьмого года рождения он. А кроме них - Елисеевы, Ростислав да Альберт, Матрехин молодой...

- А где Володя Канев? - спрашиваю я, вспомнив носатого, как все Каневы, парня с плутоватыми глазами, с которым я шел морем из Пялицы в Сосновку. И Ростислава Елисеева помню. Он чем-то напоминает мне Немчинова - такой же худой и черный, такой же немногословный, но мне памятно уважение к нему бригады, многие из которой были старше его.

- Канев связистом работает сейчас,- отвечает Устинов.

Что ж, у меня есть что рассказать пастухам о возможностях будущего оленеводства, чего они еще не знают.

Неудача чаваньгского варианта бросилась Каргину в глаза, когда он облетал Берег и побывал в Сосновке. То, о чем они сейчас говорили - о желательности объединения с Сосновкой, как это было когда-то раньше, до образования национального Саамского района,- обсуждалось в обкоме. Принципиальное согласие на возможность такого воссоединения уже есть. Сосновка тоже не жилец, никаких национальных кадров там не осталось, все стада Саамского района сконцентрированы в центральной части полуострова, поэтому передача Сосновки колхозу "Волна" вполне возможна. Начав с оленеводства, там можно возродить прибрежный лов, поставить на промышленную основу сбор водорослей, возобновить строительство, привлекая новых людей, и все это станет еще одной выигрышной картой в общем возрождении Терского берега.

Рассказ мой принимается с интересом.

- Это другой оборот,- соглашается Николай Васильевич Немчинов.- Тут нам никаких "варягов" не надо, наставниками для молодежи сосновские пастухи будут, они нашу территорию знают не хуже нас, да и мы поможем. В ученики к ним из Варзуги и из Чаваньги пойдут...

- Раньше, когда два стада было, и мы, и сосновские боялись к Пулоньге выходить,- поясняет мне Немчинов-первый.- Как два стада сольются - ничего не сделаешь, не управишь их. А тут, если стадо общее, пускай переливаются, в конечном счете, все наши. Мы один край держать станем у Чапомы и Пялицы, а другой, к Поною,- сосновские...

Теперь, когда вопрос с территорией, похоже, определился, разговор идет оживленнее. С наставниками тоже ясно - не потерпят поморы "варягов", да и какую помощь могут те оказать в здешних условиях?

- Тут ведь все на местности знать надо, где летние, где осенние пастбища, где весенние, а это только своими ногами узнать можно. На вертолете облететь - ничего не увидишь, вот дело-то какое,- говорит мне Стрелков.- Как приезжий человек пасти сможет? Олень капризный. Если ты осенью его на зимнее пастбище привел - беспременно уйдет...

- И любить свою работу надо,- наставительно говорит Немчинов-второй.- Помню, как дедко меня учил. Пройдем морем реку Пялицу, круг сделаем, месяц времени прошел, гриб появился, пошло время к гону, оленей что-то поменее стало в стаде... Дедко и говорит: давай пойдем так еще по разу! И снова на тропу, где мы прошли, по второму кругу идем. И вот, смотришь, отбившиеся сами к тебе выходят - где десять, где двадцать, а то и больше, обратно сливаются. У них гон начался, и ихний предводитель начинает их всех собирать. Вот и потерь никаких нет, если знаешь, как и куда вести оленя!

Озабоченность у собравшихся теперь вызывает другое: с кем из молодых начинать, кого готовить? С этого и вступил в разговор Немчинов-первый, и сейчас он снова возвращается к этой теме:

- Разрыв теперь между нами и детьми, в деле нашем разрыв,- ничего они делать не знают и не хотят, как в десятилетки пошли. Не потому, что ученье им ум отбило, а потому, что в колхозе их не стало. Четыре класса здесь - ив интернат, только на побывку приезжают, как чужие, ей-ей! Мы с детства у отца-матери на подмоге были: там на тоне сидишь, там в стаде помогаешь... Приехал отец на оленях - ты вокруг вертишься, помогаешь ему упряжь снять. Он чинит или делает что.- ты ему опять помогаешь, учишься. В школе у нас урок труда был, сетки учились вязать. Второй-третий класс вместе учились. Они нитки мотают, а четвертый уже вяжет! А тут он не знает, с какого конца лошадь запрячь, не то что оленя, к нему он и подойти боится!

- А что, Петрович, если на очередной сессии поселкового Совета поставить вопрос о такой специализации урока труда в школе? Мысль-то хорошая, надо навыки молодежи передавать,- говорит Устинов, обращаясь к Стрелкову, и тот согласно кивает, подтверждая, что пусть сам Немчинов и поднимет этот вопрос, поскольку он - депутат.

- Упущено было село, промыслы, навыки эти,- говорит мне Стрелков.- Школу-то сельскую иначе надо было строить, чем, понимаешь, городскую, в соответствии с местными условиями, чтобы человека, значит, не только науке обучать, но и к самой жизни готовить... Сноровка в руках должна быть. А теперь как? До восемнадцати лет он учится, потом на два года в армию ушел, возвращается - ничего не умеет, разве что с железками работать, а на земле ему все сначала объясняй...

- И не научить его при всем желании! - с необычной категоричностью подхватывает Немчинов-второй.- Ну не может - и все! Был у нас Сашка Логинов, новый человек. И рассказываем ему, и показываем. Все понятно, а как до дела дойдет - никак не получается, потому что сноровки этой нет...

Важный, очень важный это вопрос, куда важнее, чем то же оленеводство. И мне понятно, почему так оживленно обмениваются сходными в общем-то мнениями колхозники, почему так волнует их, так задевает система здешнего образования, невольно отрывающая их детей не только от семьи, но и от дела, которое родители считают самым важным в своей жизни,- дела на своей земле. Это только со стороны показаться может, что работа на земле и на море особого ума и образования не требует...

Сложный это вопрос и - болезненный. Не только здесь, на Берегу,- на всем Крайнем Севере, в условиях редкого и редеющего населения, школьный вопрос стоит исключительно остро. От его решения зависит судьба всего края, потому что вместе с ним решается вопрос о преемственности поколений.

Что делается на Терском берегу, чтобы сохранить эту преемственность? Если судить по материалам районной газеты, которую я успел перелистать в Умбе,- ничего. Школьники ходили по маршруту "Пионеры - патриоты-интернационалисты", провели митинг "Европе - чистое небо", конкурсы политического плаката и рисунка, спортивные праздники. Правда, три ученические бригады в совхозе "Умбский" прошли практику вождения трактора, разбрасывали по полям удобрения, очистили сорок семь гектаров от камней... Производственная бригада при школе № 1 работала на полях колхоза "Всходы коммунизма". Последнее означало лишь то, что председатель этого колхоза, помещающегося в Варзуге, о котором я еще буду говорить, организовал бригаду из приезжавших на каникулы школьников. Школа здесь ни при чем...

- Ну, и у меня школьники работают,- говорит мне Стрелков.- А что делать? Завтра вообще всех, от стара до мала, поднимем на покос. Не о таком воспитании речь идет! О постоянном, чтобы не чужим себя подросток в колхозе чувствовал, елки-моталки, чтобы знал он, чем колхоз живет и что ему нужно! После восьми классов возвращаются из интерната те, кто дальше учиться не хочет. Так ему почти все заново объяснять надо... А открыть свою школу - кто позволит, когда у нас детей до нормы не набрать? Не позволит никто - ни райисполком, ни облоно...

И тут мне приходит вполне логичная мысль.

- А если свою, колхозную?

- Вот я про то и говорю...

- Нет, Петрович, ты о государственной говоришь, а я о том, чтобы не государство учителям зарплату платило, а колхоз. Сколько у них учеников будет - это уж ваша забота, но зато гарантия, что все ребятишки в родительских домах будут жить, а не в интернате!

- А можно ли так?

- Кто разрешит?

- Так-то бы хорошо было!..

Оленеводы говорят вперебой, с удивлением и надеждой смотря на меня, как будто бы я несу им неожиданный подарок.

А я и сам не знаю - можно ли. Мысль эта только что пришла мне в голову, как результат всего виденного и слышанного. В самом деле, почему колхозу не завести свою школу? Учитель - тот же специалист, как, скажем, инженер-электрик, плотник, врач, экономист, радиоинженер, юрист. В "штатном расписании" не значится? Так когда оно, это "штатное расписание", составлено было! Тогда не только что телевидения, может, и радио не было, о подвесном моторе или транзисторе никто и слыхом не слыхал... И по лицам, по оживившемуся сразу разговору я чувствую, что найдено решение еще одной проблемы, может быть сейчас одной из самых главных. В конце концов, школа - всего лишь продолжение яслей и детского сада. А несколько дней назад, на очередном пленуме терского райкома, председатель колхоза "Всходы коммунизма" на свою просьбу открыть у них детский сад получил вполне резонный ответ: вам надо, вы и открывайте, мы-то тут при чем?

Может быть, и со школой так? И не нужно никаких интернатов в районном центре, и не будет изломанных детских судеб?

- От этих интернатов горе одно, чему они там между собой научаются,- говорит кто-то из присутствующих, кого я не знаю, потому что народу в кабинете уже набилось много. Все хотят послушать, принять участие в обсуждении, потому что вопросы и заботы общие.- Возвращаются оттуда - и пьют, и курят, и всякое такое, что и сказать стыдно. Известное дело, баловство, не дома. Здесь бы порой и остереглись, а там - пойди догляди! А коли бы здесь при семье были, то никакого баловства и опять же при деле. Толк ли в том, что в районном центре болтаются? А хороший учитель всему научит и здесь, учебники-то одни. Только вот опять, кто поехать сюда согласится? Учителю дом или квартиру нужно, а мы и эту зверобойку незнамо когда увидим!

- Ну, сейгод дом для учителя не построим, а на будущий, коли решим, может, и осилим,- говорит Стрелков.- Вопрос, вишь, важный, лишь бы разрешение вышло, а там всем миром поднапрячься, о детях наших ведь речь идет..: Вот ведь как,- обращается он ко мне,- об оленях говорили, а поворот совсем иной  получился, куда как интересный! Оно все здесь взаимоувязано, все здесь переплетено между собой, но главное, конечно, чтобы человек чувствовал, что он на земле стоит, на своей земле, на которой ему жить да жить еще, и чтобы его никто отсюда не срывал и работать не мешал. На земле, а не на море, как порой о нас думают. Дом-то у рыбака на берегу всегда был, сколько далеко бы он по морю ни бегал на своем карбасишке... Ну так как, мужики, значит, коли Сосновку нам дадут, то оленей заводить стоит? И наставников своих найдем? Ну, что молчите?

- А что говорить, Петрович, сам знаешь, что олешки в хозяйстве всегда нужны,- говорит Устинов и поднимается.- Я-то уже не ходок, а обучить обучу, лишь бы олени были.

Остальные согласно кивают. Потом встают, и кабинет понемногу пустеет. Стрелков распахивает окно, чтобы вытянуло табачный дым, висящий сизой волной над полом, и в комнату врывается чистый, пахнущий только что разрезанным огурцом ветер с шумом далекого наката на корге, глухим треском лодочного мотора, голосами людей и криками чаек.

Море белесо переливается, темнея у горизонта. Очистилось небо, и я догадываюсь, что, глядя на покачивающуюся в отдалении лодку с тремя фигурами, Петрович думает, как хорошо было бы сейчас вот так же махнуть подергать наважку у берега, о чем мы с ним говорили еще днем. Конечно, хорошо! Но председатель редко принадлежит себе, тем более что сегодня в Чапому прибыл будущий директор зверобойной базы, тоже остался недоволен строительством, и сейчас они вместе со Стрелковым и представителем промразведки засядут обсуждать навязший в зубах вопрос: как в этой ситуации и в сроки уложиться, и недоделки ликвидировать?

Трудная жизнь у председателя колхоза...

5.

К слову, о председателях.

Когда я спросил Юрия Андреевича Тимченко, председателя колхоза "Ударник", расположенного напротив Мурманска на берегу Кольского залива, как относятся к кооперации колхозники, что о ней говорят, то в ответ услышал следующее:

- Давайте начистоту. Если колхозники доверяют своему председателю и он что-то делает - они считают, что именно так делать и надо. Если завтра на собрании я скажу им - кооперация нам невыгодна, нам от нее следует отказаться,- все как один будут кричать: долой кооперацию, нам ее не надо! Понимаете? Это вовсе не значит, что они слепо делают то, что захочу я, Тимченко. Просто за все предыдущие годы они научились доверять мне, председателю, который плохо для колхоза не сделает. Да зачем вам говорить об этом со мной? Остановите любого колхозника, спросите... Обо всем, что делается в колхозе, я им докладываю. Для этого не обязательно собирать собрание. Об этом я говорю по утрам, на разнарядке. Особенно если их что-то живо интересует, разговоры об этом идут... Колхозники, как вы знаете, консерваторы, они очень осторожны при введении новшеств, долго прислушиваются и присматриваются. Вот и с кооперацией так же. Я тоже не кричал "ура", но и не кричал "караул", а внимательно следил, что получится, и самым последним из всех председателей ответил, что в общем-то наш колхоз за кооперацию, потому что мы все обсудили и продумали...

- А опасность, как вы считаете, была?

- Она и сейчас есть. Ведь мы таким образом можем незаметно скатиться до уровня подсобных хозяйств промышленных предприятий. Это зависит от многих факторов: от того, как будут к нам относиться предприятия, не станут ли они, вкладывая в колхоз деньги, диктовать политику развития хозяйства. Зависит это и от руководства, в том числе от руководства рыбакколхозсоюза и руководства "Севрыбы". Ну и, конечно же, от самого председателя колхоза! Колхоз послабее, председатель несамостоятельный - ну и пошло... У нас, я считаю, такой опасности пока нет. Колхоз крепкий, главное у него - океанский лов, свой причал, львиная доля дохода от моря идет, поэтому сельское хозяйство - учитывая еще местные условия - никогда не грозит стать главным направлением...

Как я уже сказал, приехав в Мурманск, я не спешил в Чапому. Прежде чем отправиться на Терский берег, я хотел увидеть другие рыболовецкие колхозы. День в новом для тебя хозяйстве - знакомство более чем шапочное. И все же смысл в этом был. За день можно было составить общее представление о колхозе, представить, как все выглядит на месте, а главное - познакомиться с председателем, основной фигурой в колхозном производстве.

Слова Тимченко не были для меня откровением. За долгую разъездную жизнь я мог убедиться, что в конечном счете в колхозе все зависит от председателя. Не от колхозников, не от общего собрания, не от партийной организации, хотя все эти факторы нельзя сбрасывать со счета, а именно от личности председателя.

Председатель сильный, волевой, умный, расчетливый, самостоятельный в решениях, обладает широким кругозором, знает цену рублю и копейке, умеет рискнуть, при нужде найти четко ограниченную законом лазейку - ну, тогда колхоз даже в самых трудных условиях встает на ноги и дальше в гору идет! Нет ничего этого, робок человек, без воображения, уже заранее партийного взыскания боится - значит, или он, или колхоз не жилец... Вот почему, пытаясь разобраться в ситуации, я сравниваю два уровня руководства: руководство "Севрыбы" и председателей колхозов, на плечи которых ложилась вся тяжесть получения максимальной выгоды от межхозяйственной кооперации.

С партнерами колхозов, как я понял довольно быстро, разбираться особенно не приходилось. Они были частью "Севрыбы" и послушно следовали сигналам, исходившим от ее головного центра. Но колхозы, как я мог убедиться, оказывались столь же разными, как их председатели.

Начало знакомства было положено поездкой в Белокаменку на катере Мурманской судоверфи. Я был там и в первый свой приезд в Мурманск, но проездом и председателя не застал. Между тем Белокаменка, в которой находился колхоз "Северная звезда", интересовала меня давно: именно сюда весной 1966 года переселили жителей Порьей Губы, одного из древнейших сел Терского берега.

Белокаменка предстала предо мной россыпью довольно неприглядных старых домиков на две квартиры, поражающих глаз запущенностью и угадываемой внутри теснотой. Домики стояли на живописных взгорках, поросших высокой травой, полевыми цветами, столь редкими здесь, в Заполярье, небольшими березовыми рощицами, непохожими на обычное криволесье, но, конечно же, ни в какое сравнение с Порьей Губой, располагавшейся в одном из самых красивых мест Беломорья, все это идти не могло.

Председателя колхоза я догнал на полдороге к коровнику, который достраивала на деньги судоверфи бригада грузин-шабашников.

Геннадий Киприанович Подскочий оказался худым, невысоким человеком с одной рукой. Вряд ли бы я обратил на него внимание в толпе - таким он был неприметным и невыразительным со стороны, разве что приглядевшись отметил бы усталое и вместе с тем умное лицо человека, много повидавшего на своем веку - и хорошего, и плохого.

С порьегубцев, их судеб и начался у нас разговор. Подскочий знал об этом переселении, хотя произошло оно задолго до его прихода. Сейчас переселенцев осталось мало, всего несколько семей, не прижились они на новом месте: большинство довольно быстро перебралось в Мурманск, а те, что остались в колхозе, до сих пор вспоминают родное село и не прочь опять вернуться туда...

После такого вступления нам было проще говорить о колхозных делах и кооперации, к которой председатель относился настороженно, однако соглашался, что выгода от нее колхозу будет. Во всяком случае, надеялся он, не будет приносить сельское хозяйство убытков, которые сейчас покрываются доходами от океанского лова. Убыточным оказался и птичник на четыре тысячи голов: в последние годы в строй вступило несколько мощных птицефабрик, обеспечивших область куриным мясом и яйцами, и держать птицу при дорогом корме и еще более дорогом его завозе рыбакам стало невыгодно. Вот почему во всех колхозах были ликвидированы птицефермы - конкурировать с государством, которое не нуждалось в кооперации, колхозам было не под силу.

Из дальнейшего разговора выяснилось, что флот тоже приносил колхозу не слишком большой доход. С каждым годом его все больше съедал ремонт судов и вызванные им простои. Последнее судно простояло у причала судоверфи - партнера колхоза по кооперации - пятнадцать месяцев. Сложный ремонт? Нет, партнеры объясняли затяжку нехваткой рабочих рук, которые были заняты на строительстве в том же самом колхозе... Вот и считай, что выгоднее: получить два-три десятка тысяч рублей за реализованное молоко или за это же время - сотни тысяч от работающего в море судна?! Выигрываем копейки, а теряем сотни тысяч...

- От сельского хозяйства убытки мы покрывали за счет флота,- повторил Подскочий.- А от флота по десятой пятилетке, я подсчитал, мы получили дохода только семьдесят восемь тысяч рублей. С этим, конечно, не развернешься... Полей у колхоза мало, новые создавать трудно, прибрежного лова, как и у всех здешних колхозов на Мурманском берегу, у нас никогда не было. Можно было бы еще освоить гектаров пятьдесят земель, но нет рабочих рук, да и что с этих земель возьмешь? Пока флоты не объединили на базе, часть моряков еще жила в поселке, а сейчас все уже ушли. У нас как? Поработают на флоте года четыре, потом построят в Мурманске кооператив и уходят из колхоза. Остаются только те, кто учиться не хочет. А со стороны нам людей не взять - нет жилья...

В словах председателя чувствовалась какая-то обреченность, и я подумал тогда, что, возможно, именно Белокаменке грозит судьба переродиться в подсобное сельскохозяйственное предприятие Мурманской судоверфи, когда износится колхозный флот и изменится стратегия лова...

Совсем другая картина открылась мне в Ура-губе, где был колхоз "Энергия".

...Чем дальше я отъезжал от Мурманска на северо-запад, тем суровее становился пейзаж: каменистые сопки с редколесьем, болота, озерца, голые, почти ничем не поросшие скалы. Суровость усугублял пасмурный, туманный день. Тем большее удивление охватило меня на подъезде к поселку, когда по обе стороны дороги стали открываться обширные ровные пространства морских террас, на которых зеленели колхозные поля.

Егоров, сопровождавший меня в этой поездке, предупредил, что "Энергия" - один из самых больших и богатых рыболовецких колхозов в Мурманской области. У него восемь судов, свой причал, плавмастерская, коптильный завод, большой поселок... Действительно, то, что я увидел, выделялось своими масштабами и основательностью, напоминая - только в очень сильном уменьшении - знаменитый рыболовецкий колхоз "Сероглазка" возле Петропавловска-Камчатского. В "Энергии" строились многоэтажные дома, в центре поселка красовалась столовая-ресторан, вот-вот должны были сдать в эксплуатацию большой универмаг. Передо мной был современный, благоустраивающийся поселок, на фоне которого коровники МТФ и склад под корма, которые строил тралфлот, партнер по кооперации, выглядели случайной и не очень нужной деталью.

Здесь вся жизнь зависела от океанского лова, на него было нацелено все внимание, оттуда шел действительно большой доход, который колхоз направлял на строительство и ремонт жилого фонда... Но при чем здесь колхоз? - рвался у меня вопрос. Собственно колхоз и его поселок оказывались довеском, неизбежным обозом, обеспечивающим амортизацию и жизнедеятельность колхозного флота. Прибрежный лов занимал ничтожное место в экономике: всего три тонны семги по плану, хотя уже выловили пять тонн. Сельским хозяйством здесь всегда занимались в расчете на областной центр, с которым колхоз связывала хорошая асфальтированная дорога. Так что, по признанию Егорова, стремившегося при каждом удобном случае указать мне благотворное влияние кооперации на жизнь колхоза, особой роли она здесь не сыграла.

Евгений Архипович Мошников, только что избранный председателем, ждал нас в конторе - невысокий молодой человек с приятным лицом, большими выразительными глазами и красивыми чувственными губами. До этого он был секретарем партийной организации колхоза. Охотно отвечал на вопросы, но сам был немногословен.

Особой нужды в этой встрече и беседе не было - то, что меня интересовало, было видно и так, а как проявит себя новый председатель, сказать можно было только через несколько лет: все, что открывалось нашим глазам, сделано было до него.

По словам Мошникова, трудности в жизни колхоза были заурядные, такие же, как и в других хозяйствах. Нет жилья - стало быть, нет необходимых рабочих рук. Люди в колхоз просятся отовсюду, со всей страны пишут, но приходится отказывать, пока не наладится строительство. Не хватает ни химических удобрений, ни навоза. Мясо закупает тралфлот, молоко - государство. Молодежь, как правило, в колхозе не остается и на флот не идет. Школьников много, с этого года в поселке будет десятилетка, но выпускники уходят в город. На судах есть еще коренные колхозники, но, как правило, они стараются остаться на берегу. Наемные обязаны вступать в колхоз, но они приезжие, так что, если посмотреть внимательно, на судах местных коренных колхозников практически не осталось...

- Другими словами, вступление в колхоз - всего лишь форма, обязательная для зачисления в судовую роль на колхозное судно?

Задавая этот вопрос Мошникову, я не мог не вспомнить утверждение Несветова, что на колхозных судах работают исключительно колхозники.

- Да, конечно. Ведь флот считается колхозным. Исключение делается только для комсостава и специалистов. А так о каких коренных жителях может идти речь? Здесь все приезжие, это не на Терском берегу, где села еще Великим Новгородом основаны, там чужаков по пальцам пересчитать можно. У нас - наоборот, приезжают работать за северный коэффициент и надбавки... Здесь и климат, и условия жизни - все свою роль играет!

Очень интересный факт. Не знаю еще, зачем он мне нужен, но за прежним, несколько аморфным словосочетанием - "рыболовецкие колхозы", "колхозный флот" - я начинаю угадывать контуры чего-то совсем иного, весьма отличного по содержанию, использующего прежние термины словно бы по традиции. Не в этом ли несоответствии коренятся причины экономических и социальных конфликтов, которые мы пытаемся разрешить старыми средствами, не увидев другого конфликта - между старой, давно отжившей формой и новым содержанием?

Ура-губа только продемонстрировала этот факт с наибольшей выразительностью. Передо мной было мощное хозяйство, уже разделившееся на две части, связанные между собой поселком и службам: флот, существующий и работающий в системе "Севрыбы", однако числящийся на балансе в колхозе, матросы и командный состав которого были только формально колхозниками, и сельское производство, существующее при поселке, в котором еще находились несколько семей моряков.

Колхоз жил своей жизнью, судно - своей, потому как управлял им не председатель колхоза, не правление, а государственное всесоюзное объединение "Севрыба", в которое входил составной, очень маленькой частью рыбакколхозсоюз, представлявший семь оставшихся в живых из двадцати с лишним рыболовецких колхозов Мурманской области. Получалось, что не флот привязан к береговому хозяйству, а колхоз подвязан за ниточку к судам, бороздящим где-то Мировой океан, и существование его зависит от того, что и сколько попадет в кошелек судового невода.

Флот приносил доход. Часть его откладывали в обязательном порядке на очередной ремонт судна, другая часть шла на ремонт жилого фонда и строительство поселка, третья часть покрывала убытки сельскохозяйственного производства и шла на его расширение. Называть такой хозяйственный комплекс можно как угодно,- внутрихозяйственной кооперацией, агропромом - однако с действительно рыболовецкими колхозами Терского берега, да и всего Беломорья, здесь было мало общего...

"Ударник" в Минькино, напротив Мурманска, занимал как бы среднее положение между Белокаменкой и "Энергией", хотя по мощи своей вполне мог конкурировать с последним хозяйством. У колхоза тоже восемь океанских судов, свой причал с краном, который Тимченко предлагал строить на паях с другими колхозами, но те отказались, он построил его сам и теперь им же сдает в аренду. В "Ударнике" строится межколхозный забойный пункт, куда, может быть, придется возить скот не только из Белокаменки и Ура-губы, но даже из Варзуги, за полтысячи километров.

Здесь все в образцовом порядке, начиная с подъездной дороги и кончая колхозным складом, где все разложено по полочкам, на своих местах, даже маркировано. Тимченко водит нас с Егоровым по теплым коровникам, знакомит с ветврачом, который окончил Ветеринарную академию колхозным стипендиатом, демонстрирует новое родильное отделение фермы. Новые склады, гаражи, магазин, здание правления, склад для кормов с пневмопокрытием... Но главное, что производит безусловное впечатление на свежего человека,- два ряда двухэтажных кирпичных коттеджей для колхозников, вытянувшиеся вдоль залива. Они двухквартирные, каждая квартира в двух уровнях. Проект председатель привез из Прибалтики, с которой у него крепкие деловые связи.

Поставив "Ударник" между "Энергией" и "Северной звездой", я не оговорился: не по "калибру" хозяйства поставил, а по реальной связи с землей. В отличие от Ура-губы, это именно колхоз, где большинство своих, местных, хотя на судах приходится использовать и "мурманских колхозников".

Сам Тимченко крупный, широкоплечий, с большими руками, большим открытым лицом. У него уверенный взгляд, в нем ощущаешь спокойное доброжелательство, интерес к делу и уверенность во всех своих поступках и суждениях, если он их решился высказать. Такие люди вызывают симпатию, чувствуешь сразу, что на них можно положиться в большом и в малом, но там, где запахло выгодой, надо держать ухо востро: Тимченко далеко не простачок, каким может показаться на первый взгляд, и в "Севрыбе" мне порассказали о том, как буквально из всего он ухитряется извлекать для колхоза пользу.

Например, из старых кошельковых неводов, которые он забирает даром где только можно, в том числе и у своих партнеров. Невода отработали свое, окупили себя десятки раз, были списаны и должны уйти в утиль или просто быть выброшены. Но в "Ударнике" пожилые колхозники шьют из них мешки под овощи для Арзамаса. Почему для Арзамаса? Им там нужно, вот они и предложили, а в результате колхоз получает до семи тысяч рублей прибыли от одного списанного невода...

Из всего - прибыль, но эта прибыль тотчас идет в дело.

У Тимченко принципы настоящего современного хозяина, что называется, без дураков. Но гораздо больше, чем даже его хозяйственный талант, меня заинтересовывает его отношение к людям, живущим и- работающим в колхозе.

Очень скоро я замечаю: о чем бы ни говорил председатель, он рассказывает не об экономическом, а о социальном опыте колхоза. Опыт этот стоит того, чтобы над ним задуматься, потому что в своем роде уникален, как уникален сам председатель. Правда, нечто подобное я обнаружил позднее еще в одном колхозе - имени XXI съезда в Териберке, где председателем Коваленко, но сравнивать их нельзя, они разные.

Разговор с Тимченко начался с моего вопроса, достаточно провокационного: каким быть колхозу - узко специализированным или многоотраслевым?

- Знаете, я считаю, что колхоз должен быть много отраслевым,- не задумываясь ответил Тимченко, и я понял, что этот вопрос для него давно решен.- Конечно, председателю легче работать, если есть четкая направленность. Но что-то тебе не привезли, не смог достать - сиди и плачь! Возникают иждивенческие настроения, у многих председателей они уже есть. Значительно труднее работать, когда хозяйство многоотраслевое. Не хватает специалистов, сказывается то здесь, то там обычная наша неорганизованность...

- И все-таки - многоотраслевое?

- Да. К чему ведет узкая специализация? Вот, скажем, мы - рыболовецкий колхоз. Такие же колхозы есть в Прибалтике. Они категорически против сельского хозяйства. Но надо думать не только о хозяйстве, надо думать о человеке. Сегодня он плавает, а завтра здоровье подкачало: сердце, давление, почки и так далее... Что ему делать? Какую работу найти на берегу? А он - член колхоза.

- Для этого, вы считаете, и нужны побочные отрасли? Заранее рассчитывая на тех, кого море завтра спишет на берег?

- Не только для них. Когда пятьдесят лет назад организовывали наш колхоз, сельское хозяйство специально предусматривалось для вторых членов семьи...

- Простите, не понял?

- Это так в Уставе - жены, сестры, матери колхозника. Моряк в море, а "второй" член семьи работает на берегу. Таким образом семья не рвется, часть ее не уходит на заработки в город. Мне кажется, сделано было очень правильно. Я считаю, что чем больше будет разнообразных отраслей, тем меньше шансов, что они станут убыточными - всегда их можно расширить или сократить. А тем самым больше возможности человеку подобрать работу по вкусу и способностям. Да вы сами посмотрите у нас в хозяйстве: чем оно разнообразнее, тем устойчивее и гибче...

В "Ударнике" есть даже цех сувениров. Собственный колхозный цех, который показал мне Тимченко. Может быть, слово "цех" слишком громко звучит для маленького - три на три метра - помещения, в котором работает молодой художник. Он делает из гипса памятные отливки для гостей колхоза и для колхозников (дальше они пока не идут), готовится поступать в художественное училище. Он - свой, миньковский. Кончил школу, но по здоровью ему нельзя было идти на флот, а по склонности и по способностям работы не находилось. И чтобы не отпускать его из колхоза в город, Тимченко с согласия правления открыл "сувенирный цех", положил парнишке зарплату, и теперь в Минькино растет свой художник, а при надобности оформляет стенды, витрины, пишет плакаты и прочее.

Это - начало. Как рассказал мне Тимченко, в перспективе у него развернуть подготовку кадров для колхоза уже со школы. Сделать это могут учителя, секретарь парторганизации, комсомольская организация колхоза, совет ветеранов, сам председатель, постоянно бывающий в школе. Суть замысла - помочь каждому молодому человеку найти себя в жизни с помощью родного колхоза, открыть возможность наилучшего применения своих физических и душевных сил... Это действительно высокая задача. Если Тимченко удастся в этом направлении сделать хотя бы первые шаги, можно будет с полным правом утверждать, что он приблизил наш завтрашний день.

И шаги эти в известной мере сделаны. Стоит вспомнить о колхозных стипендиатах, которые учатся в ГПТУ, в Высшей мореходной школе, в анапской школе председателей, в институтах Ленинграда. Тимченко сумел всех их привязать к родному колхозу, поселку, позволил ощутить заботу коллектива, вызвать чувство благодарности и уверенности в будущем дне - самое важное чувство для человека, где бы он ни жил и чем бы ни занимался! Вот почему так много в "Ударнике" молодежи по сравнению с той же "Энергией".

Она знает, что ей найдется место и на флоте, и на берегу, там, где она сможет работать с охотой. А когда подойдет предпенсионный возраст, как у их отцов и дедов, правление колхоза подыщет им соответствующую работу по силам, никого не оставит...

Теперь, справедливости ради, следует сказать и о Коваленко, председателе колхоза имени XXI съезда в Териберке.

Минькино, Белокаменка, даже Ура-губа,- все это "пригородные" колхозы, расположенные или в непосредственной близости от Мурманска, или связанные с городом хорошей автострадой. Териберка - на отшибе, к ней только недавно дорогу проложили, да и то официального открытия не было.

В отличие от трех остальных поселков, Териберка - одно из самых старых поморских стойбищ на Мурманском берегу. Она стоит на обширном песчаном наволоке в устье Териберки, которая впадает в широкий залив, открывающийся прямо на север, в Баренцево море и Ледовитый океан. На другой стороне залива - Лодейное, такое же древнее становище поморов, куда сходились промышлявшие треску суда из Архангельска, с Зимнего берега, из Карелии, Онеги и куда пешком через весь полуостров приходили с Терского берега поморы, если не могли подрядиться на промысел дома. Здесь ремонтный завод рыбпрома, сетевязальный цех, большой поселок.

Териберка была когда-то районным центром. От всего ее былого великолепия остались несколько рядов двухэтажных деревянных домов, много маленьких обветшавших коттеджей, в самом ветхом из которых живет председатель, и большое хозяйство.

Коваленко - человек странный, можно сказать, своеобычный. С первого взгляда он почему-то кажется увальнем, может быть даже не слишком далеким человеком и уж совсем не энергичным, не умеющим ни дисциплину поддержать, ни собственный авторитет на должную высоту поставить. Одним штрихом не опишешь - ускользают, меняются черты лица, слегка сутулая и мешковатая фигура не привлекает к себе внимания, и глаза смотрят как-то слишком уж добро и вразнобой... Нет, сколько пытался, а не берусь за его портрет. Другое в нем - не внешнее, что не сразу открывается человеку, а открывшись, берет тебя в плен надолго и глубоко.

Я ощутил это еще по первому к нему приезду, тем более что случай был из ряда вон выходящий. Суть его долго рассказывать, да и незачем. Мы были на другой стороне залива, и тут произошло небольшое ЧП, непредвиденная накладка, как говорят в театре, настолько серьезная, что Коваленко пришлось позвонить на погранзаставу - это касалось их людей. Сам он себя вел в этой ситуации настолько безмятежно и мягко, что я даже усомнился - а есть ли у этого человека самолюбие? У него было все, но была еще и выдержка, и терпение, и полный контроль за обстановкой. Однако поразило меня не самообладание Коваленко, а то, что еще раньше пограничников возле нас оказалось два колхозных катерка из поселка. Молодые колхозники краем уха - на Севере все вести разносятся с мгновенной быстротой - услышали, что у председателя, уехавшего с гостями, что-то случилось, и мгновенно бросились на выручку. И так же незаметно, не задерживаясь, убедившись, что больше их помощь не нужна, отправились восвояси...

Не знаю, как для кого, но для меня этот факт высветил тот поразительный авторитет и настоящую любовь, которыми пользуется в колхозе председатель.

А ведь на самом деле он требователен, и дисциплина в его колхозе, пожалуй, самая строгая по сравнению с другими хозяйствами. Да это и не может быть иначе.

Коваленко возглавляет крупнейший рыболовецкий колхоз в области, у него высокие показатели по всем статьям, он начал строительство современного жилого поселка, океанский промысел приносит хороший доход, но между тем председатель постоянно отыскивает новые и новые направления хозяйственной деятельности, связанные с берегом, чем тоже напоминает Тимченко. Он давно понял, что надо иметь собственную строительную бригаду, расширяет колхозное стадо, подумывает, не завести ли собственные шампиньоновые плантации в пустующей неподалеку штольне, а вместе с тем организовать ежегодный грибной промысел с последующим консервированием и сушкой, поскольку грибов в округе каждую осень хватит на десяток заготовительных организаций. В Териберке лучший универмаг, который я видел в колхозах, лучший книжный магазин, а у председателя в его ветхом коттедже, откуда он никак не соглашается переехать,- одна из обширнейших библиотек, которые мне пришлось встретить в этих широтах.

О Коваленко и Териберке надо писать отдельно. Они заслуживают этого. Сейчас же мне важно подчеркнуть, что все без исключения колхозники в Териберке, как и Коваленко,- приезжие. Коренных местных жителей нет, как нет, пожалуй, и сколько-нибудь значительного числа пенсионеров.

Самый старый колхозник - завкадрами колхоза Модест Михайлович Урпин, приехавший в Териберку в 1946 году; все остальные - гораздо моложе. Люди прибывают постоянно - в колхозе от бывшего райцентра остался большой жилой фонд, пусть ветхий, но еще пригодный для жилья. Вот и едет со всей страны, как правило, из городов, молодежь; едут семьями, с детьми, готовые работать и на ферме, и в полеводстве, чтобы потом пойти в море...

Каков же итог этого не совсем обычного обзора? В одной фразе его, пожалуй, трудно выразить, да и слишком категорично он может прозвучать. И все же впечатление такое, что рыболовецкие колхозы севера Мурманской области и колхозы Терского берега - разные производственные организации, разные социальные общности, и задачи перед ними тоже стоят разные, и проблемы они решают каждый - свои и каждый - по-своему.

Чем больше оборот средств, чем больше морской продукции дает хозяйство, чем больше его результат зависит от морских судов, на которых, как я мог убедиться, плавают вольнонаемные, только имеющие книжку колхозника, тем меньше в нем осталось от той соседско-родственной общины, которую мы подразумеваем, когда говорим о поморском да и любом другом селе и находящемся там колхозе. Хорошо это или плохо - вопрос другой. Просто здесь все иначе. Производственный коллектив и отношения внутри него строятся совсем по иному принципу. Поэтому и возглавляют такие коллективы люди тоже не местные, а приезжие - Тимченко, Коваленко, Подскочий, Мошников,- нашедшие здесь и работу по призванию, и возможность наиболее полного приложения своих сил, наибольшей душевной отдачи.

От колхоза как такового сохранилась только структура управления людьми и финансами да мешающие в настоящее время его развитию ограничения в отношениях с государством. Во всем остальном эти хозяйства мало чем отличаются по своей вооруженности и методам производства от государственных промышленных предприятий. Беднее - да, но это уж не по своей вине, а по инструкции.

На Терском берегу - совсем иное. Там - все изначальное, идущее от веков и традиций, которых нет и не может быть в той же Териберке или Ура-губе, поскольку возникли эти поселки лишь в конце прошлого или начале нынешнего столетия, вместе с рождением теперешнего Мурманска, бывшего порта Александровск.

На Терском берегу приезжих - по пальцам пересчитать. Хозяйство стоит на земле, в него входит береговая полоса с тоневыми участками, леса, тундры, ручьи и реки, бесчисленные лесные озера с рыбой, олени и многое другое, чего нет на побережье Баренцева моря. И главное - все это преданиями, бывальщинами, памятью поколений связано в сознании живущих с их семьей, родом, прошлым. Не случайно, что у терских колхозов неизменной осталась и сама основа колхозного рыболовства - промысел семги у берега моря и в реках. Выход в океан на современных судах, создание своего флота под нажимом сверху были в общем-то лишь кратковременным эпизодом в жизни поморских сел на Берегу, но так и не получили дальнейшего развития.

Жизнь требовала ежечасно концентрации сил и внимания здесь, в родном селе, на обширных колхозных угодьях, куда неизменно стремилась душа колхозного рыбака. Вот почему конец колхозных судов у самих колхозников, насколько я знаю, вызвал даже вздох облегчения: спала с души еще одна забота, отрывающая от мыслей о доме! И если теперь, как мне говорил Каргин, терским колхозам снова дадут возможность приобрести суда - то есть обяжут их купить у "Севрыбы", чтобы пополнить колхозный флот той же "Севрыбы",- в океаны на них пойдут люди, лишь оформленные колхозниками. Да и отношения между судами и их владельцами будут исключительно денежные: столько-то пришло на счет, столько-то списано со счета...

Не так ли с председателями?

Как ни слабы казались районному руководству свои, местные кадры - а они зачастую и были такими! - всякий раз при смене их на пришлую кандидатуру оказывалось, что свои все-таки лучше, вернее, и если не в силах двинуть хозяйство в гору, то, зная местные ресурсы и возможности, жизнь села и своих односельчан, они надежнее могут сохранить колхоз, не растерять его, не пойти на поводу скороспелых, далеко не всегда оправданных решений свыше...

Примеров можно привести достаточно. Да вот, пожалуйста. Пока мы со Стрелковым обсуждали вопрос об оленеводстве, в Чаваньге "с треском" снимали поставленных туда в прошлом году председателя и главного механика. Меньше чем за год они так завалили хозяйство, что теперь браться за колхоз пришлось самому Егорову, по чьей рекомендации они и были переведены сюда с флота. А причина все та же: оба оказались временщиками, чужими людьми в многовековом человеческом коллективе, который их не принял.

Ну и, наконец, была Варзуга, куда я заехал, направляясь в Чапому.

Я не знаю ни одного села в Поморье, которое могло бы сравниться красотой с Варзугой. О Варзуге написано много - и о реке, и о селе, о народном хоре варзужан, и об одной из действительных жемчужин русской деревянной архитектуры - церкви Успения, построенной в 1674 году лучшими храмоздателями Севера. Имена варзужан, обновлявших и реставрировавших свою деревянную красавицу в прошлом веке, сохранились в строительных надписях внутри церкви, под ее шатром. Правда, в этот мой приезд выяснилось, что славу прадедов варзужане не смогли поддержать. Как часто у нас бывает, центральные реставрационные мастерские в середине семидесятых годов уже нашего века бойко взялись за не так-то уж горящую реставрацию храма, сняли с него обшивку, предохранявшую сруб от дождей и гнили, и... бросили на полпути! Вот уже более десяти лет не могут найти ни в Варзуге, ни во всей Мурманской области не то что реставраторов - простых плотников, чтобы спасти от окончательной гибели начавшую гнить и протекать раздетую деревянную красавицу...

Но я, кажется, повторяюсь.

Долина реки у села, окрестные холмы, поля, острова на реке, зацветающие буйным разнотравьем перед косовицей,- все это производит на каждого приезжего человека неизгладимое впечатление какого-то сказочного оазиса среди суровой северной природы. Да и сама река Варзуга, богатая речным жемчугом, являет собой сокровищницу Кольского полуострова. Она одна дает третью часть всей семги, которую ловят в области, и загадка ее семужного стада до сих пор волнует умы ихтиологов: куда оно уходит в море, на каких подводных пастбищах нагуливается? Если пути других семужных стад в мировом океане ихтиологи и океанологи в общих чертах представляют по крючкам иностранных марок, которые иногда находят в теле рыб, то варзугская семга до сих пор возвращается в родную реку никем не меченной.

Вот почему, обсуждая проблемы Терского берега в обкоме партии, я с радостью узнал, что вся Варзуга с ее притоками объявлена заказником и перед республиканским правительством поставлен вопрос о превращении ее в заповедник.

Когда-то здесь было два колхоза - в селе Варзуге, которое отстоит от моря на двадцать с лишним километров, и в Кузомени, одном из самых крупных сел Терского берега. В Кузомени, основанной новгородскими колонистами в начале XIII, а вероятнее всего, еще в конце XII века, было большое птицеводческое хозяйство, больница, школа-интернат, которые обслуживали весь берег от Оленицы до Пулоньги. В 60-е годы были свои суда, промышлявшие рыбу в Атлантике. Суда были и у Варзуги, которая сначала укрупнилась за счет Кузомени, а потом, как это произошло и с другими колхозами, начала все терять. Теперь в колхозе "Всходы коммунизма" нет ни судов, ни больницы, ни интерната, да и от самой Кузомени мало что осталось. Много домов стоят заколоченными, работоспособных всего двенадцать человек, и большое поморское село, о былом достатке и многолюдности которого свидетельствует огромное, на три холма растянувшееся кладбище, засыпают пески великой кузоменской пустыни...

От многочисленных когда-то тоневых участков на морском берегу, вправо и влево от устья Варзуги, где находится рыбоприемный пункт и стоят несколько домиков рыбообработчиков, осталось совсем немного. Тоневые избы ветшали, их разбирали на дрова, если была возможность - перевозили, и центр тяжести промысла неукоснительно перемещался на Колониху, главную тоню варзужан в том месте, где реку полностью перегородил сетевой забор. Колониха с ее семгой и была тем якорем, который удерживал колхозный корабль все эти бурные годы, когда ветшала Кузомень, сокращался и совсем прекратился океанский лов, а сельское хозяйство стало приносить все большие убытки.

И все же, как мне представляется, прочность "Всходов коммунизма" определялась тем же, чем и прочность колхоза "Волна" в Чапоме: и там и тут председателями были свои, местные люди.

С теперешним председателем колхоза в Варзуге Петром Прокопьевичем Заборщиковым, из многочисленного, уже давно не считающегося родством клана Заборщиковых, меня познакомили в райкоме партии перед отъездом в Варзугу. Председатель приехал в Умбу на пленум райкома с парторгом и нагнал меня уже вечером следующего дня на первой колхозной тоне, где мы заночевали.

Встреча в райкоме была официальной, разговориться там не пришлось, так что настоящее знакомство произошло, когда мы вступили на земли колхоза. А начались они, надо сказать, с этой самой кузоменской пустыни, протянувшейся по берегу на десяток километров.

Красивы и страшны эти пески, разрушающие в своем неутомимом движении вот уже более столетия и без того тонкий слой почвы. Не остановить их - и они окончательно засыпят Кузомень, перекроют в нижнем течении Варзугу. Река здесь за последние годы катастрофически обмелела. Уже теперь стоит пойти осенью по реке шуге, забивающей семге жабры мелкими острыми иголками льда, как начинает гибнуть рыба, идущая из моря на свои нерестилища. Вот почему первым, о чем заговорил Заборщиков, было то, как остановить пески, создать на месте пустыни луга, новую кормовую базу для развития животноводства Варзуги - мясо-молочного и племенного скота, каким является, по существу, все колхозное стадо уже сейчас.

Сам варзужанин, Заборщиков вырос в родном селе, досконально знает и людей, и ресурсы здешних мест, что можно использовать и на что следует ориентироваться в дальнейшем. Юношей он работал в колхозной бригаде плотников - в каждом колхозе были свои плотники! - потом закончил спортивный техникум, преподавал в Умбе физкультуру, был директором детской спортивной школы. Казалось бы, все есть у человека - живое дело, и благоустроенность жизни... Ан нет!

- Выбор? Если бы у меня выбор был, я, может быть, и не работал бы сейчас председателем! А когда у тебя сердце болит за родное село, за то, что с ним, с рекой, со всем твоим краем происходит,- тогда уже выбора нет,- говорит он мне вечером, когда, побывав во всех бригадах колхоза, мы наконец приехали в Варзугу и добрались до конторы правления.- И начинал не председателем - инспектором рыбнадзора. Дом, который отец начал строить перед войной, еще стоит, брат мой в нем живет. Приезжал я сюда, знал, что здесь происходит, Видел, что в рыбоохране работают люди не для того, чтобы спасать природу, а за бутылку: чужаки, не местные! Ну и решился. С женой посоветовался. Она благословила: если считаешь нужным - делай. Дело-то святое! С работы тоже отпускать не хотели, да я настоял. Сначала принял кузоменский участок, навел порядок. Те, что в Варзуге были, посмотрели да уехали. Тогда я рекомендовал на их место своего давнего сподвижника по спорту, тоже варзужанина, учились мы с ним вместе, выросли здесь. Он механизатор, музыкант, в Кандалакше работал. И тоже решился: бросил город, приехал. Потом меня выбрали секретарем партийной организации, четыре года работал; потом - председателем, когда прежний на пенсию уходил... Так вот все и получилось!

Спортивный, подтянутый, быстрый в движениях, легкий на ногу - не идет, а бежит танцуя,- ему не дашь его лет: так, тридцать пять, не больше... И каждого собеседника - я проверил это на себе и отметил в заметках корреспондентов, которые писали о Варзуге и Заборщикове,- он пленяет своим энтузиазмом, своим оптимизмом, своими проектами, которые - что греха таить! - так смущают районное начальство.

Я бы сказал, что он не столько председатель, сколько партийный организатор, "вожак", как говорили когда-то, поднимающий людей и нацеливающий их на прекрасные, нужные дела. Нет у него еще такой острой хозяйственной сметки, интуитивного, мгновенного расчета,, как у того же Тимченко, осторожности и умения прикинуться простачком, немного туповатым, как то умеет чапомский Стрелков. Но ведь и видеть горизонты тоже не каждому дано, тоже от бога! И нужно такое качество именно здесь, среди поморов, привыкших, в общем-то, жить сегодняшним днем и сегодняшними заботами, как их настраивает районное руководство, обещая за завтрашний день взыскивать именно завтра, а то и послезавтра, но не сегодня. А что там и кто там завтра будет?

Заборщиков знакомит меня со своим другом, рыбинспектором Валентином Евгеньевичем Мошниковым, который теперь взял под свой неподкупный контроль всю Варзугу. Этот невысокий крепыш в форменке, со шкиперской рыжеватой бородкой, "капитан", как я его про себя называю, и Заборщиков - два "прожектёра", по определению председателя райисполкома, два энтузиаста-идеалиста - твердо приняли как аксиому, что не хлебом единым жив и должен жить человек.

Есть в них какая-то наивность, идущая от идеализма героических комсомольских лет двадцатых и тридцатых годов, непонимаемая окружающими, которые пытаются отыскать хоть самомалейшую корысть в их поступках, чтобы сказать себе: "Ага, вот оно что! Ну, тогда ладно..."

Нет, не даются своекорыстному пониманию эти люди, и мне интересно слушать их рассказы о том, чем богаты их родные места, какие промыслы можно наладить в Варзуге и Кузомени, как и на чем будет расти сельская интеллигенция, которой так остро не хватает в селе, а вместе с тем - как поднимать дальше хозяйство, чтобы "Всходы коммунизма" окрепли и наконец всколосились полноценным, литым зерном.

Их все беспокоит: развитие колхозного стада, проекты залужения кузоменских песков с помощью торфяной крошки, травосмеси и песчаного волосинца - жесткой высокой травы с колоском наверху, пронзающей своими разветвленными и длинными корнями песок. Они всерьез переживают и за гибнущую церковь Успения, которая сейчас высится перед нами на противоположном берегу реки, освещенная полуночным солнцем - с ободранной обшивкой, обнажившей начинающие гнить венцы основного сруба, с разоренным иконостасом, часть икон которого оказалась потеряна при реставрации в Москве, хотя именно при мне пятнадцать лет назад произошло здесь торжественное открытие первого колхозного музея древнерусского искусства, первого на всем Беломорье, да, наверное, и единственного...

Где он, этот музей? Не потому ли - беспокоятся друзья, не получающие ответа ни из Мурманска, ни от реставраторов,- глядя на это разрушение колхозного музея вышестоящими организациями, варзужане равнодушно машут рукой, уверяя, что вот-вот и самой Варзуги скоро не станет, свезут ее в Умбу или еще куда, никому до нее теперь нет дела...

Получается, что у "прожектёров" взгляд оказывается острее и тоньше, чем у тех, кто пытается навязать им свое мнение. И судьба Кузомени беспокоит их, потому что знают, испытали: можно стронуть человека, можно его перевезти, переселить, но когда потребуется вернуть его на прежнее место, ты хоть дом ему новый построй и подари - не пойдет он снова, не станет поднимать разоренное пепелище, потому что никогда не может зарасти рана, нанесенная в сердце небрежением к его земле...

И снова я обнаруживаю здесь то, что коренным образом отличает Берег и его людей от колхозников Мурманского побережья. Неисчезающее чувство привязанности к родной земле, ощущение себя ее частью, грубоватая нежность к отчему дому, которую поморы таят под внешним безразличием и характерным для них немногословием.

Вот и с межхозяйственной кооперацией так же, она тоже может служить своеобразным индикатором. В мурманских колхозах к ней отнеслись с прохладцей, на производственный процесс она почти не повлияла: молоко и мясо там и так забирает Мурманск, полеводство и овощеводство развито слабо, основа жизни - океанский лов. Здесь, на Берегу, совсем иное дело. Здесь она открыла новую перспективу, родила новые надежды.

- С кооперацией у меня и единомышленники появились,- говорит, улыбаясь, Заборщиков.- То мы все вдвоем с Валентином, остальные только и ждут, когда все прахом пойдет, а теперь уже кое-кто призадумался. Кто поумней - те за кооперацию, они и детей готовы привлечь себе на подмогу, хотя бы потому, что в колхозе те найдут лучший заработок, лучшие условия труда, чем им предложит город. Таков единственно возможный путь перестройки наших сел. У рыбаков заработки летом хорошие? Значит, надо их зимним ловом еще увлечь! А вот о механизаторах думать надо. Оплата у них низкая, а ведь именно они должны стать основой развития всего нашего производства...

В Варзуге, как и везде, натыкаешься на порочный круг: нужны люди - нет жилья. Чтобы строить, нужны рабочие руки, а их не хватает даже на основное производство; чтобы были руки - нужно жилье. И детский сад. И школа, которую грозятся вот-вот закрыть. Так что же, всех детей сразу в Умбу? Кто тогда сюда поедет?

Заборщиков горячится, и за этой горячностью я ощущаю острую боль и его беспокойство за будущее Варзуги:

- Специально вчера на пленуме райкома выступал, говорил, что у людей должна быть уверенность в завтрашнем дне, что будет здесь жизнь. А то на бюро сказали, что школу закроют,- и люди сейчас же стали думать, куда им уезжать. Они уже не работники, им интересы хозяйства, как говорят теперь, "до лам почки"... А что мы можем сделать? Опровергать бюро? Поэтому большинство и к кооперации так относится, не верят в ее стабильность. Беда еще вот в чем. Договор мы с партнером заключили, продукцию определили, что строить - записали. Но никто не посчитал - а выгодно ли это? Сколько чего действительно нужно? Кто считал кормовую базу? Кто считал затраты труда? Кто считал обработку и реализацию продукции? Да никто! И я, председатель, не знаю, что у меня есть и как это выгод нее использовать. Может быть, свинарник, к примеру, выгоднее строить не на двести голов, а на сто восемьдесят, а коровник не на сто, а на все триста пятьдесят? А где забивать? К Тимченко в Минькино везти? Стало быть, в Умбе надо забойный пункт строить, но об этом никто не думает...

Заборщиков, первый из председателей, затронул один из главнейших вопросов производства, на который мне не могли ответить нигде - ни в хозяйствах, ни в рыбакколхозсоюзе, ни в "Севрыбе". Что надо, в каком количестве, для чего, куда? Абсолютно неизвестно. А решения принимаются, берутся обязательства, определяются цифры... Сколько мы говорим в последнее время о культуре производства, о себестоимости и хозрасчете, о стратегии хозяйствования, однако все продолжаем делать по наитию, на авось, беря и ставя в графу важнейших, по сути дела государственных документов цифры, что называется, взятые "с потолка": вот так как-то подумалось почему-то...

Считать надо, считать! Все. Досконально. И - пересчитывать, чтобы не делать по многу раз без толку одну и ту же работу, не занимать людей ношением воды в решете и перевеиванием мякины.

И хочется подчеркнуть, что первым об этом заговорил не Тимченко, не Стрелков, а Заборщиков, "прожектёр", хорошо понимающий, что почем...

- И так - чуть ли не каждый вопрос. А ведь это не просто хозяйство, это межхозяйственная кооперация! - продолжает развивать свою мысль председатель.- Говорите, в холодильнике рыбного порта наше мясо лежит? И будет лежать, пока не придумают, как его продавать людям. Продовольственная программа - это очень здорово. Но едва мы взялись за ее воплощение, как оказалось, что все колхозное строительство у нас ни к черту не годно, все надо делать заново. Все! Сразу! Нам говорят: вот вы то-то не сделали... А можно ли делать новое дело с разваливающимся старьем? Со старыми производственными отношениями? Начинать надо с капитального строительства, с новых людей, с новых условий труда... А мы здесь крутимся по старинке. Что может сделать один председатель колхоза, хоть он разорвись? Да ничего! Во-первых, он не может быть специалистом по всем вопросам; во-вторых, его задача - быть организатором производства, а не консультантом по охране труда, пожарной безопасности, капитальному строительству, маломерному флоту, сельскому хозяйству и так далее...

С председателем и "капитаном" мы засиживаемся в тот вечер допоздна. Подсчитываем, что нужно "Всходам коммунизма" от партнеров, что - от государственных организаций, что - от района, который до сих пор остается в стороне от кооперации, полагая, что все это - дело "Севрыбы".

Определяя будущее колхоза, мы исчисляем имеющиеся кормовые угодья, перспективу поднятия заброшенных сенокосов возле Кузомени и на Кице, притоке Варзуги, на речных островах, возможности залужения и облесения "великой кузоменской пустыни", на краю которой в начале лета с помощью курсантов мореходки высадили тридцать тысяч саженцев сосны. Плюсуем сюда развитие племенного дела, которое само просится в руки, увеличение поголовья табуна на вольном выпасе у моря, развитие всевозможных народных промыслов - поделочного камня, жемчужного шитья, выделку оленьих шкур, дальнейшее развитие озерного рыболовства и много всего другого, что может расцвести и пойти в рост только вот в таком старинном поморском селе, далеко пустившем свои корни в окружающие его колхозные земли. Все то, что в таких крупных промышленных и все же односторонне направленных хозяйствах, как "Энергия", "Ударник", имени XXI съезда, может возникнуть разве что для устроения судьбы одного-двух человек, но лежит в стороне от главной дороги их дальнейшего развития.

Вот и получается, что на Терском берегу не только все иное, но к нему и иной подход должен быть! А на самом деле?

6.

- ...Мы упустили народ, упустили коренного местного жителя, упустили главные наши промыслы - рыболовство и оленеводство. Сейчас первоочередная задача - как-то оставшийся народ закрепить, чтобы с ним начать новое строительство. Убедить его, что это всерьез и надолго. И тут главное для нас препятствие - психология местного населения, которое считает, что все это должен кто-то для них сделать. Все им построй, все им привези! Создай, короче говоря, все условия... А кто создаст условия? Они сами и должны эти условия создавать для своей жизни и работы. Такие иждивенческие настроения искоренять надо...

Михаил Александрович Шитарев, нынешний председатель исполкома Терского района, говорит это убежденно, выкладывая слова, как споро кладут кирпич мастера-каменщики. Он прилетел в Чапому следом за мной, сразу же после пленума райкома, чтобы посмотреть, как идет межколхозная стройка, раз ею заинтересовался московский писатель, как проходит косовица, много ли сделано, а заодно и по каким-то своим партийно-советским делам, которыми он озабочен больше, чем делами колхоза.

Шитарев поселился в соседнем со мной номере строящейся гостиницы, так же просыпается от топота "носорогов" и потому вполне может оценить качество работы шабашников и степень контроля со стороны подрядчика. Все, что здесь построено, его не радует. По его словам - а он все-таки инженер-механик,- ферма строится плохо, электростанция сляпана кое-как, и даже цех, основа основ будущего производства, уже сейчас требует серьезных исправлений и переделок.

Что же будет дальше?

Председатель райисполкома сердится на шабашников, на Стрелкова, который, по его словам, должен был добиться права контролировать эту стройку, на чапомлян, равнодушно проходящих мимо беспорядка и мусора на строительных площадках, мимо ржавеющих на берегу под открытым небом механизмов, мокнущих в реке вязок брусьев для жилых домиков, наконец, сердит на председателя Чапомского сельсовета, пенсионера-ветерана из Николаева, который за три года работы так и не нашел свое место в жизни села и колхоза, бесконечно конфликтует со Стрелковым по мелочам.

К сожалению, такие конфликты что-то в последнее время участились. Председателей сельских Советов, как я заметил, ставят не местных, и они плохо приживаются в селах.

- Видите ли,- поясняет мне Шитарев, когда я спрашиваю его об этом,- к сожалению, так оно и есть. Мы дожили до того, что при выдвижении человека на работу в сельский Совет вынуждены подходить к нему с меркой имеющегося у него образования, а не с меркой уровня его мышления. Высшее образование, партийный и комсомольский стаж какой-никакой - все, годен, иди работай! А потом оказывается, что чело веком движет любовь не к работе, а к власти. Все председатели сельсоветов хотят руководить: быть по-моему! А какой из тебя руководитель? Хочешь руководить - ну и иди в председатели колхоза, руководи, посмотри, что из этого получится... Так нет, пусть председатель свой воз тянет, а я его погонять, руководить им буду! Ну и получается, что председатель послушает-послушает, потом ему надоест, и он уже все специально наоборот начинает делать: дескать, ах, вы там решили?..

- Вот и в Варзуге мне говорили...

- Ив Варзуге тоже. Нужно было найти помещение под телевидение, которое у них уже этой зимой будет. А с жилым фондом у них сами знаете как. Заборщиков приглядел старую баню в Кузомени - давно стоит без дела, от интерната осталась. Разобрали и перевезли. А председатель сельсовета, молодая женщина, в амбицию: как так? Баня на балансе сельсовета! Она тысячу рублей стоит! Платите или давайте взамен сорок кубометров дров! И - с жалобой в район... Ей бы радоваться надо, что баня вместо дров еще служить будет, через год ее все равно списать бы пришлось. Она сама ее должна была предложить, потому что телевидение на Терском берегу сейчас - самый мощный козырь советской власти в борьбе за народ, за молодежь... А ей показалось, что ее власть умалили. Вот и конфликт!

- В чем же причина, Михаил Александрович? - Я нарочно задаю этот вопрос, потому что хочу именно от председателя райисполкома услышать подтверждение своим мыслям... или их опровержение. Но он отвечает то, что я и ожидал услышать...

- Председатель сельского Совета часто не понимает, для чего он существует. Задача сельского Совета, его председателя, как представителя советской власти на селе,- ор-га-ни-зо-вы-вать жизнь села, направлять ее в соответствии с хозяйственной деятельностью колхоза. Сельский Совет и его председатель должны быть помощниками колхоза, а не эдакой архитектурной надстройкой над ним, как им часто представляется. Да и как он может руководить, если за каждой щепкой, за каждой гайкой, за каждой копейкой должен обращаться к председателю колхоза?

Шитарев нравится мне своей открытостью, энергичностью, тем, что не спорит, не пытается меня переубедить, хотя во многих оценках мы с ним не сходимся. Но и не соглашается. Дескать, оба мы мужики опытные, слов на ветер не бросаем, если что-то считаем, значит, есть на то основание, а уж кто окажется прав - потом увидим.

Конечно, подкупает в нем и этот критицизм, прямой взгляд на положение вещей, нетерпимость к бесхозяйственности, разболтанности, готовность принять вину на себя... Да только, если разобраться, кто виноват в том, что дела в Чапоме идут не так, как хотелось бы? Он, Шитарев, и виноват. Все то, о чем он мне говорит, вся его критика Стрелкова, строительства зверобойки, фермы, конфликты председателей сельских Советов с председателями колхозов - все это его епархия, его ведомство. Мог бы и раньше приехать, чтобы вмешаться, навести порядок. Так что все те положительные качества, которые так подкупают при первом общении, та прямота и резкость, с которой он обрушивается на недостатки, сильно смахивает на хорошо поставленную актерскую игру. Он не двуличен, ни в коем случае. Но эта прямота, эта критика - сиюминутны. Ведь это он заявлял, что осенью школа в Варзуге будет закрыта, потому что мало учеников; это он должен был предусмотреть возможность конфликта, выдвигая и утверждая кандидатуры на посты председателей сельских Советов...

Многое он мог бы сделать и не дожидаясь моего сюда приезда!

И все же он мне нравится, как нравился и его далекий предшественник на этом посту, с которым мы и рыбу ловили, и по селам ездили, и до хрипоты спорили о том, как относиться к поморским селам, пока наши пути не разошлись. Я не думаю, что оказаться у Шитарева в подчинении такая уж радость. В нем чувствуется жесткость и крепкая хватка. Если он сочтет нужным - а, пожалуй, он все, что решает, считает нужным,- то заставит человека выполнить свое решение. Но за всем тем мне кажется, что он доброжелателен к людям и терпелив. Два эти достоинства не часто встречаются у руководителей даже районного масштаба, и хочется надеяться, что нынешний председатель райисполкома при своем восхождении вверх не скоро растеряет эти столь нужные для его работы качества.

Впрочем, все это пока слова, "в деле" я его еще не видел...

Не случайно я интересуюсь мнением Шитарева о роли председателя сельского Совета. В своих поездках по стране я не раз убеждался, как часто возникает конфликтная ситуация "треугольника" - председатель колхоза, парторг, председатель сельсовета. Каждый - власть, но на производстве, как в армии, должно существовать единоначалие. А кто верх возьмет?

В Чапоме все трое - работящие, хорошие люди. Но двое из них не могут понять, что идут пристяжными с председателем колхоза, на которого ложится и основная тяжесть работы, и главная ответственность за людей и хозяйство.

Пожалуй, в решении этой проблемы - один из самых острых вопросов современной хозяйственной перестройки, нуждающейся в том, чтобы партийные органы направляли и помогали руководителям хозяйств и предприятий, а не подменяли их, вторгаясь в экономику своими, часто скоропалительными и просто непродуманными советами. Советская власть - это устройство быта и правовые вопросы общества; партийные органы - идеологическая работа, а вместе они должны подкреплять и поддерживать развитие общества в целом, основанное на развитии его экономики.

Шитарев соглашается со мной и замечает, что Терский райком тоже вроде бы начал переориентироваться, хотя тяга к мелочной опеке председателей колхозов, к излишне частым звонкам, вызовам в район без особой на то нужды еще сохранилась.

- Думаю, что в ближайшее время мы стабилизируем руководство наших сельских Советов,- говорит он, продолжая развивать свою мысль.- В первую очередь - в Чапоме. Для Варзуги надо подобрать кандидатуру из местных. А сюда скоро приедет москвич, в море он сейчас, пошел помполитом. Был секретарем парторганизации, работал в системе местных Советов, а по специальности - инженер-механик. Он первый колхозу на помощь придет, а потому и колхоз ему навстречу пойдет, это их сблизит. Единственное условие поставил: не навек я в эту Чапому поеду! И я согласился: не навек, года на три-четыре. За это время и смену себе подготовит...

Что ж, если двое будут вместе, то о третьем и вопроса не встанет.

Секретарь партийной организации колхоза "Волна", Зоя Вениаминовна Хромцова, человек в колхозе незаменимый, авторитет у нее большой, я знаю ее столько же лет, сколько Стрелкова. На ней клуб, библиотека, она постоянно ведет пропагандистскую работу, и относятся к ней односельчане с неизменным уважением. Но в замкнутом коллективе, каким является небольшое поморское село, где ничего нельзя скрыть от односельчан, где все всё друг о друге знают, поневоле возникают срывы. Нужна какая-то встряска, и тут два сильных характера сходятся на миг, как клинки в сабельной сече.

Вот и нужен бывает порой третий, чтобы вовремя прозвучал судейский свисток, разводящий зарвавшихся коренного и пристяжную...

Одно только мне не понравилось в словах Шитарева. Три-четыре года - срок небольшой. Опять чужой, опять временный человек, который на свое пребывание в Чапоме будет смотреть как на отдых в экзотической обстановке; опять это "варяг", поставленный сверху, очередная заплата на Тришкином кафтане... Нет, это не выход!

...Мы ходим по угору, где сегодня еле теплится стройка - большинство шабашников уехало вчера с пароходом,- спускаемся на берег к цеху, радуемся наконец-то установившейся хорошей погоде, по причине которой Чапома сегодня обезлюдела, выплеснувшись всеми семьями на косовицу, и прислушиваемся, не раздастся ли далекий гул самолета.

Терский берег сегодня открыт в любой конец - лети хоть в Чапому, хоть в Умбу, хоть в Чаваньгу, куда я вез из Варзуги, от Заборщикова, косы для Егорова, но из-за ветра с моря вынужден был сбросить их в Тетрино. Однако самолеты сюда идут из Мурманска, а между Берегом и Мурманском, по слухам, стоит грозовой фронт, срывающий все рейсы. Так здесь бывает часто. Летчики шутят - несовпадение погоды по фазе, а Шитарев сетует, что не отправился в Умбу на пароходе вместе с шабашниками, решив выгадать еще один день для Чапомы. Ну, теперь хорошо, если задержка обойдется двумя или тремя днями!

Председатель райисполкома рассказывает об утренней встрече.

Пошел на реку умываться,- в гостинице воды нет. Встретил молодую доярку, Аню Хромцову: оказывается, она уезжает учиться на мастера машинного доения. Похвалил. Сказал, чтобы домой возвращалась после учебы. А тут ее мать - мол, что ей здесь делать? Как что, работать! Вот и будет работать, когда здесь условия для жизни и для работы будут... Тьфу ты пропасть! И так везде: то пекаря им привези, то председателя сельсовета, то ясли, то детский сад...

- Видимо, мы сами - партийные и советские органы - настолько пошли у них на поводу, настолько привыкли делать им разного рода уступки, подачки, что теперь они с нами и разговаривать не хотят, если мы не с подарками к ним приезжаем, очередные льготы не привозим...

Шитарев подчеркивает голосом "им", "они", и я понимаю, что речь идет о поморах, об их "инертности", "иждивенчестве", о чем постоянно заводит разговор председатель райисполкома. Вот это уже зря, Михаил Александрович! Возмущение ваше искреннее, я вам верю, да только кто же сделал поморов такими? Кто их приучал десятилетиями жить по указке сверху, по принципу "шаг вправо, шаг влево - стреляю..."? Кто довел их до такой мелочной опеки, что они сами себя дураками считать готовы? Долго, тяжело ломался поморский характер, и все же доломали его вконец. А когда потребовалась инициатива, когда подули другие ветры,- глядь, уже и поздно, не докличешься, от прежних окриков глухота укоренилась...

Даже Стрелков вчера пожаловался, когда оленеводы разошлись:

- Видишь ты, дело какое,- не решают они. Созовешь их на собрание, объяснишь вопрос - ясно ли? Ясно вроде... Ну, так высказывайтесь, говорите, что по этому делу думаете, как поступать будем? Сидят, молчат... Хоть ты что с ними делай, не хотят говорить! И откуда у них такое, никак не пойму! Побьешься, побьешься с ними, поставишь на голосование, что сам придумал, проголосуют все, пойдут к выходу, а между собой: председатель решил... Как председатель? Чего же вы молчали? Чего голосовали, ежели не согласны? Или так уж привыкли: что ни говори, раз сверху тебе указание спустили - ничего против не сделаешь... Я порой и сам за собой замечать стал: раньше бился, раньше мне все было надо, заводился на любое дело, а теперь иногда махнешь рукой - а, как ни то минует...

Тогда я посмеялся, что в этой инертности поморов сказывается традиционная дисциплина на рыбацком промысле в море, где все решало первое и последнее слово кормщика, атамана. Он думает, он ответ перед Богом и миром держит, ему подчинены жизни и "животы" ватаги... Но здесь, особенно с кооперацией, все куда сложнее. И чтобы объяснить Шитареву на примере, я рассказываю ему о встрече на Трухинской тоне вблизи Кузомени, где я ночевал, дожидаясь возвращения варзугского председателя с пленума райкома.

Бригадиром на тоне сидел Виктор Семенович Чунин. Я его смутно помнил по прежним моим приездам, лучше знал его брата, Андрея. Он же меня, конечно, давно позабыл - столько за эти годы проезжало через Варзугу и по Берегу стороннего люда, в том числе и пишущего, что упомнить всех было невозможно.

Рыба не шла. Белая летняя ночь уже посерела сумерками. Вокруг избы с радостным топотом временами проносился нагулявшийся, соскучившийся по человеку варзугский табун, который Заборщиков хотел поставить в основу племенного завода для всего здешнего края. Так что обстоятельства сами располагали к разговору. Кроме Чунина, в избе был еще один пожилой рыбак и двое парней, от двадцати до двадцати пяти лет, не мешавшиеся в беседу поначалу, но внимательно ее слушавшие.

Странно было вести разговор, который невольно отбросил меня на пятнадцать-шестнадцать лет назад - так все было похоже. Только говорил я с рыбаками не на этой, а на соседней тоне. Но так же сгущались сумерки, так же шумело и шипело на коргах уходящее на отлив море, так же кричали редкие чайки, только табунка не было. Ну и теперь в разговоре нет-нет да проскальзывало слово "кооперация".

Рыбаки соглашались, что сейгод неплохо шла селедка, сетовали, что не дали им перевыполнить план, взяли бы больше. А вот семга совсем не идет, одна надежда на осень, иначе весь колхоз в пролове окажется. Совсем сенокос замучил: отсюда приходится каждый день бегать на Варзугу за восемь-десять километров, на острова, потому как в колхозе совсем людей не стало, а те, которых присылает рыбный порт, косцы никакие, лучше бы их и совсем не было... Работоспособных в колхозе скоро совсем не останется. В Кузомени все позакрыто, а там свинарник строят. Кто же в нем работать станет? Вот и животноводство заставляют развивать, а ухаживать за коровами некому, молодежь не хочет и правильно делает, все теперь под откос давно уже идет... Правда, люди приезжают, хотят работать в колхозе, но не остаются - жилья нет. Покупать сборные дома за двадцать тысяч - так у кого такие деньги есть? Своими силами строить - нужны плотники, нужны рабочие руки, а тут каждый год одна и та же мука: тысячи кубометров дров надо на колхоз заготовить, все в лесу пропадаем... Колхоз рыболовецкий, он и должен заниматься только ловлей рыбы, а не всякой там кооперацией и сельским хозяйством...

- А чем плоха кооперация? - поинтересовался я у рыбаков.

- Она, может, сама по себе кооперация и не плоха - вроде и строить начали, и убытки наши предприятия на себя взяли, и закупают у нас продукцию... Так ведь это сейчас, когда в магазинах в Мурманске ничего нет! А потом? Вот стало мясо появляться, молоко, яйца - кому будет нужно отсюда возить, да еще с таки ми расходами? А мы схватились, обрадовались, бросились сельское хозяйство развивать... Разовьем - и опять себе в убыток? Нет, мы на это хозяйство насмотрелись за свою жизнь! С рыбой дело вернее, рыба всегда приносить доход будет, и кроме как нам ловить ее здесь некому...

Молодые парни, когда я обратился к ним, тоже поддержали рыбаков. По их словам, очень уж тяжело разрываться между рыбой и сенокосом: каждый день туда - обратно два десятка километров набегает, а между ними не лежишь - работаешь косой, сколько сил есть. Поэтому они тоже за то, чтобы колхоз был специализированный, исключительно рыболовецкий, а сельское хозяйство так, в качестве подсобного, чтобы было в деревне всегда свое мясо, масло и молоко.

- Ну, а если одну рыбу оставить, эти тони по берегу да Колониху,- хватит средств, чтобы от одной семги колхоз поднять? Чтобы привлечь людей, построить дома, провести телевидение, держать школу-десятилетку, детский сад, провести водопровод? Да и самих вас удовлетворит жизнь и работа на такой тоне, на которой вы сейчас сидите,- без электричества, среди песков? Наконец, без дорог, так что даже в районный центр надо лететь или ждать отлива?..

Вопросами своими я расшевелил рыбаков. Оказалось, что теперешняя жизнь их не устраивает, им нужна "культура" - современные профессии, дороги, дома с удобствами, телевидение, дом культуры с кинозалом и кружками, спортивные секции... И все это, они считали, кто-то должен был для них сделать, как бы в компенсацию за то, что они не уехали из родного села, а согласились в нем остаться. Так сказать, "джентльменское соглашение": мы соглашаемся на работу в теперешних условиях, а вы нам эти условия изменяйте! На первый взгляд, логика в их рассуждениях была, только логика не хозяина, а слуги, раба, наемного рабочего, привыкшего трудиться "на дядю": мы вам - свой труд, а вы нам - оплату и условия. Молодые колхозники, окончившие десятилетку, не понимали, что "дяди" нет и, пока они не осознают, что сами они и есть хозяева этой земли, этих вод и лесов, этой рыбы, ничего в их жизни не изменится. По-прежнему кто-то сверху будет спускать нереальные планы, за них будут думать совсем не так, как им хотелось бы... И все потому, что они плохо представляют себе, как складывается бюджет колхоза, как распределяются деньги, что нужно для того, чтобы не они существовали для хозяйства, а само это хозяйство обеспечивало их жизнь, их быт, их культурные и материальные потребности...

Выражаясь языком политэкономии, сознанием своим эти молодые колхозники еще не доросли до товарно-денежных отношений со всеми привходящими сюда обстоятельствами. Они жили представлениями еще полунатурального хозяйства и обмена, рассматривая деньги не как регулятор общественного производства, а как некий дар божий, своего рода "паек", выдаваемый каждому для поддержания его сегодняшней жизни и определяемый оценкой по поведению, а не качеством и количеством произведенного продукта и вложенного в него труда.

В их сознании не выстраивалась причинно-следственная цепочка "труд - оплата - вложение средств - изменение облика и содержания жизни", как то происходит у человека, определившего свое место в обществе, знающего, для чего он живет и трудится. Не дальняя перспектива - всего лишь удовлетворение сиюминутных желаний. Может быть, это было тоже следствием интернатской жизни, где от них требовали лишь дисциплину и успеваемость - все остальное приходило к ним как бы вознаграждением за послушание...

- Ну и что вы на это скажете? - спросил меня заинтересованно Шитарев, когда я рассказал ему о встрече на тоне и выразил удивление и тревогу по поводу подобной инфантильности молодых колхозников.

- Сказать можно многое, Михаил Александрович,- ответил я ему.- И о "моральной усталости" поморов, которым сельское хозяйство в печенку въелось за полсотни лет: не верят они в него. И о справедливых опасениях - а что будет, когда перестанут требовать с промышленных предприятий развитие сельскохозяйственной деятельности и призовут их заниматься своим прямым делом? И о том, как сейчас это направление в колхозах развивать, чтобы в любых условиях, при любых направлениях общей хозяйственной политики страны оно оставалось высокодоходным... Ведь вот вынуждены были по всей области колхозы птицефермы ликвидировать - какое уж тут развитие! Но главный мой вывод - что во всем этом вы же, районное руководство, и виноваты!

- Это почему же? - Председатель райисполкома несколько опешил.

- В первую очередь потому, что сами вы заняли роль наблюдателей по отношению к кооперации и подъему колхозов; критиковать критикуете, но не вмешиваетесь,- дескать, это не наше дело, пускай рыбакколхозсоюз и "Севрыба" с этим возятся! Разве не так?

- Ну, в какой-то степени...

- Вот-вот. Все всегда происходит "в какой-то степени", а между тем отражается на всем. Вы сейчас занимаете позицию, которую уже давно заняли колхозники: нам, дескать, сверху указания спускают, нашего мнения не спрашивают, а если спрашивают, то лишь для фор мы; того, что нам нужно, что просим,- не дают... Стало быть, все это не для нас, не наше! Так пусть и делают все это те, кто придумал, нам-то это уже ни к чему... Разве не так? А теперь давайте по смотрим, что получилось в результате такой позиции...

И я стал перечислять и приводить примеры, которых у меня много набралось за поездку.

Первое, что бросилось в глаза, когда по приглашению "Севрыбы" я попытался разобраться в сложившейся на Терском берегу ситуации,- это отсутствие какой-либо развернутой кампании в областных и районных газетах - даже в ведомственных, рыбацких. За три первых года в них было опубликовано не более десятка статей и заметок, рассказывавших, что должны сделать предприятия "Севрыбы" для рыболовецких колхозов в течение пятилетки - то-то там-то построить, столько-то десятков и сотен тысяч рублей "вложить", накосить столько-то сена и получить такое-то количество продукции.

Ну, а для чего все это задумано?

Получалось, для этих самых цифр, которые надо "вложить", "получить", "освоить". Не для людей! Да к людям и не обращались - их просто ставили в известность, что то-то будет сделано, а для чего - догадывайтесь сами.

Не было ни лекций, ни статей, раскрывающих положение дел и суть планируемых преобразований, их экономический и социальный итог, касающийся всех без исключения жителей Мурманской области и уж, конечно, всего Терского района. Партийные и советские организации остались в стороне от начинания "Севрыбы" - и в стороне остались поморы, в интересах которых все и было задумано. Так что же с них спрашивать? Ведь вот и работники промышленных предприятий, приезжающие в колхоз на косовицу, совершенно уверены, что заготавливают сено не для своих подсобных коров, а оказывают благодеяние колхозу, который за это должен их на руках носить. Здесь, в Чапоме, не выполнив и половины работы, они вернулись в село и стали требовать у Стрелкова денег на обратный путь, питания, ночлега и еще чего-то. Командированные были очень удивлены, когда в разгаре буйной перебранки я вмешался и объяснил им, что никакие они не "шефы", что работают для своего предприятия и на себя, поэтому должны быть благодарны колхозу и лично его председателю, что тот выслушивает весь их выпендрёж, не отправляя по адресу, который указало для этого в телефонном разговоре их непосредственное начальство,- к такой-то матери пешком до Мурманска, если они пропили все полученные деньги, после чего все они будут уволены за прогул и пьянку...

Парни были растеряны и могли только смущенно пробормотать, что "они не знали".

Так что же спрашивать с колхозников?

- А с кого? - уже заинтересованно спросил Шитарев.

- С вас, с районных руководителей,- ответил я ему.- Есть ли у вас в газете рубрика "Каким ты хочешь видеть свой край?" Эта тема должна стать обязательной темой школьных сочинений, пионерских сборов, комсомольских собраний и конференций, на которых перед ребятами выступали бы люди, создающие своей работой это самое будущее, рассказывающие не только что, но и почему они это делают, способные показать школьникам, что ждут от них. В любом, особенно в таком ответственном начинании необходима гласность. Вы хотите, чтобы молодежь осталась в селе? Но, закрывая в селах школы, переводя детей в интернат, даже в самые прекрасные условия, разве вы не обесцениваете этим труд их отцов и матерей, который начинает им представляться "грязным", "тяжелым", "бессмысленным"? А разве тема родного села, колхоза хоть раз прозвучала за пионерское лето в вашем районе? Разве идет в вашем районе борьба за умы и души людей? Разве вы пытаетесь переубедить тех же рыбаков? Пытаетесь - но только в приказном порядке, с ясно слышимым для них знакомым окриком "не рассуждать!". Вы - в том числе и вы сами, Михаил Александрович,- возлагаете перевоспитание матерей, той же Ани Хромцовой, отправляющей дочь в город, не на партийную организацию, а на того же председателя колхоза, хотя прекрасно знаете, что ни Стрелкову, ни Заборщикову нет времени заниматься воспитанием колхозников, дай им бог решить все хозяйственные вопросы. Тут уж вы сами путаете функцию председателя с функцией партийного вожака...

- Точно, оплошал! - радостно расхохотался Шитарев и сразу же посерьезнел.- Вы, конечно, правы, но и нас понять надо. Пока нам не будет команды сверху, из обкома...

- Значит, тоже иждивенческие настроения? Чтобы кто-то, какой-то дядя за вас подумал?

- Нет, это уже субординация, партийная дисциплина, без которой нам нельзя. Вперед батьки, как говорят, головой не рискуй!...

7.

Вечер, ничем здесь не отличающийся от полдня. Чапома тиха - никто еще не вернулся с покоса, благо вечернее солнце стоит высоко. Сижу в номере "носорожьей" гостиницы, пытаясь сформулировать свои впечатления за эти дни от Чапомы и от Берега. Только что заходил Стрелков, сообщил, что вроде бы из Мурманска должен быть самолет - не рейсовый, через Кировск на Умбу и дальше сюда по берегу, а грузовой, промразведки, прямо в Чапому, минуя сдвинувшийся к западу грозовой фронт. Он привезет новую бригаду косцов взамен уехавшей вчера на "Соловках" в Кандалакшу, а обратным рейсом возьмет творог, сливки и, в качестве сопровождения,- меня. Так что председателю райисполкома придется опять ночевать в Чапоме...

Итак, Берег.

Или - люди?

Проблема Берега - проблема его людей, а судьба каждого живущего здесь человека оказывается в зависимости от судьбы его села, его колхоза. Как на корабле. Только если такой корабль пойдет ко дну, много судеб человеческих он за собой потянет. Есть работа, есть гарантированность, есть все условия для жизни и перспектива впереди - значит, корабль на плаву, машины работают не вхолостую, пробоины ликвидированы, пустого балласта нет, на мачте поднят сигнал "иду с тралом"...

Вот с этих позиций и надо посмотреть - что изменилось? Что дала кооперация колхозам Берега? Или правы те, кто относится к ней с недоверием и холодком?

Начнем с основ, с той самой экологии хозяйства, к которой я шел все эти дни. Изменилась ли за это время природа края - его климат, качество и количество земельных угодий, растительный и животный мир? Нет, все осталось прежним. Стало быть, требования к хозяйству человека окружающая его природная среда предъявляет те же, что сто, тысячу и пять тысяч лет назад. По-прежнему природа дает возможность помору промышлять у берега морскую рыбу, в первую очередь семгу, заниматься озерным ловом, разводить оленей.

Это - оптимальные, главные здесь направления хозяйства, проверенные веками. Они требуют сравнительно небольших капиталовложений, не такого уж большого количества рабочих рук, позволяют полностью и с максимальной выгодой реализовать полученную продукцию в кратчайшие сроки и в любых погодных условиях. Больше того, цены на все продукты оленеводства, вплоть до рогов, как и на высокоценные породы рыб - семгу, кумжу, сига, хариус, беломорскую селедку,- на внутригосударственном и мировом рынке неизменно растут, и здесь вопрос только в том, чтобы соответственно им росли и закупочные цены, остающиеся на безобразно низком уровне.

Ну и, конечно же, давно надо покончить с посредниками, стоящими между рыбаками и государством в виде множества промежуточных организаций, съедающих львиную долю колхозного дохода. Чтобы колхоз продавал государству не сырье, а уже готовый продукт, прямо поступающий в торговую сеть. Для этого надо только передать колхозам находящиеся на их же территории рыбопункты, открыть цеха переработки морской продукции, как то сделано в рыболовецких колхозах Прибалтики...

То же самое и с оленями.

А вот когда это будет, можно согласиться, пожалуй, со старыми рыбаками, что колхоз не только должен заниматься одной рыбой и оленями, но при подобной специализации может благоденствовать и развиваться, не испытывая нужды в подсобных промыслах и притоке рабочих рук со стороны.

Теперь - сельское хозяйство, не только развитие, но и само существование которого в здешних условиях абсурдно при отсутствии вывоза и реализации продукции.

С точки зрения хозяйственной экологии за прошедшие годы здесь тоже ничего не изменилось. Себестоимость сельскохозяйственных продуктов, как и везде на Севере, очень высока, а отсутствие транспорта, регулярного рынка сбыта, трудности доставки делают мясомолочное производство и овощеводство на Берегу по-прежнему в высшей степени нерентабельным делом.

Значит, все осталось, как было? О бедственном положении колхозов Терского берега заговорили открыто, заинтересованно, начали искать меры, чтобы их поддержать, пока еще только меры ведомственные. План, родившийся в недрах рыбакколхозсоюза и "Севрыбы", хорош, стратегически правилен, но - сиюминутен, потому что исходил не .из экологических возможностей края, не из потребностей живших там людей, а из принципов развития хозяйства "вообще". Из того, что требовалось во что бы то ни стало выполнить постановление о создании "аграрных цехов" промышленных предприятий, любой ценой, пусть даже на вечных льдах, а для этого как раз подходили рыболовецкие колхозы, лишенные своего флота и привязанные к своим фермам.

Невольно вспомнился Тимченко, который первым разгадал опасность плана межхозяйственной кооперации и долго взвешивал все "за" и "против", прежде чем решил, что ему этот план ничем не грозит; наоборот, еще удастся получить от партнеров изрядные капиталовложения, подкрепленные строительными материалами и рабочими руками. У Тимченко был флот, который давал основной доход колхозу, Мурманск под боком - и Кола! - куда без остатка уходили все излишки сельскохозяйственной продукции, так что увеличение стада, к тому же находящегося на балансе промышленного предприятия, ему было только выгодно.

Теперь посмотрим, что происходит на Берегу.

Главным здесь вроде бы должна стать зверобойка, а потому в Чапоме кооперация представала своей самой выигрышной стороной. На Терский берег наконец-то вступала долгожданная весна, обещающая плодородное лето. Впервые за сорок с лишним лет в рыболовецких колхозах перестали задавать бередящий душу вопрос - какими в этом году будут убытки по сельскому хозяйству? Не все еще продумано, отрегулировано, строительство и реконструкция ведутся кое-как, сроки не выдерживаются, но ответственность за все это несут уже не колхозы, а их партнеры по кооперации. Другими словами, колхозам дана легальная возможность освободиться почти полностью от убыточного сельского хозяйства, передав его государству в лице его промышленных предприятий.

Конечно, при внимательном рассмотрении это оказывается не хозяйственным решением, а "чистой воды благотворительностью за государственный счет", по словам Ю.С. Егорова. Но коли вышло постановление, что отныне "сапоги будет тачать пирожник, а пироги печь сапожник"^ то особенно размышлять не приходится, надо пытаться максимально использовать создавшуюся ситуацию.

Вопрос заключается в том, что за всем этим последует.

И тут я обнаруживаю, что оказался куда менее прозорлив, чем мои собеседники на Берегу.

В самом деле, долго ли просуществуют столь убыточные "аграрные цеха", продукцию которых к тому же не удается реализовать? Что будут делать предприятия с растущим количеством мяса, масла, творога и сметаны, если уже сейчас гораздо меньшие объемы не находят сбыта? Торговать на областном рынке? Ликвидировать фермы? Снова навязать их - уже в качестве "подарка" - колхозу?

С другой стороны, продажа ферм предприятиям только частично сняла убытки с колхоза. Собственно, доходы от этого никак не изменились, и теперь я с некоторой опаской думаю о планах Заборщикова, готового и впредь развивать сельское хозяйство в самом колхозе, не обеспечив его сбытом и переработкой на месте. Вот и получается, что ничего как следует не продумано, не подсчитано, не спланировано на будущее! И неясно, что же будет с самим колхозом, даже если ему вышло некоторое "полегчание", если не развивать экологически проверенные отрасли хозяйства, на которых специализировались поморы?

Больше того. Если внимательно приглядеться, окажется, что с колхозов кооперация сняла только конечные убытки по реализации продуктов, сделав отрасль доходной. Все остальное висит тяжелыми гирями на хозяйствах, по-прежнему забирая людей на сенокос в разгар путины, по-прежнему занимая необходимые руки в полеводстве и в животноводстве...

Остается, стало быть, одна только зверобойная база в Чапоме. Она позволит каждый год, пока гренландские тюлени заходят в Белое море, "оттяпывать" у природы солидный куш за очень короткое время. Самостоятельно построить такую базу без помощи промышленных партнеров колхозы Терского берега не могли - им негде было купить "лимиты", которыми партнеры под нажимом Каргина вынуждены делиться с ними, часто в ущерб себе. Это и явилось главной помощью колхозам, в которой те предельно нуждались и чего не могли им дать никакие миллионы рублей, обозначенные на "их" счетах в Госбанке.

И все же - почему для рыболовецких колхозов Терского берега кооперация нужна как воздух, без нее они пойдут ко дну, а для колхозов Мурманского берега что она есть, что ее нет - почти безразлично? В чем принципиальная разница между двумя этими группами хозяйств? Только ли в том, что "Ударник", "Северная звезда" и "Энергия" существуют под боком областного центра и у них никогда не вставал вопрос о том, куда и как сбывать свою продукцию? А Териберка? Она-то с городом не связана!

Если же смотреть по себестоимости, то во всех колхозах сельское хозяйство оказывается одинаково убыточным.

Больше того. Специально поинтересовавшись в Мурманске, я обнаружил, что себестоимость такой же сельскохозяйственной продукции в совхозах, или, как их теперь называют, госхозах, еще выше, чем в рыболовецких колхозах! Совхозы на Севере существуют только за счет государственных дотаций, покрывающих прямой убыток от производства. И убыток немалый - в десятки рублей на один килограмм продукции. С этим ничего сделать нельзя, как нельзя изменить почвенные и климатические условия Кольского полуострова, поскольку острая потребность в продуктах сельского хозяйства и порождена этими самыми условиями.

Можно, конечно, спорить, что выгоднее: закапывать сотни миллионов рублей в болота и скалы Заполярья, получая дорогой и далеко не полновесный по своим качествам продукт, или вкладывать средства в выращивание этих продуктов на юге и в их доставку в Заполярье. Что выгоднее - никто не считал. Каргин полагает, что выгоднее второе, и он, вероятно, прав, именно так давно и успешно решают проблему свежих овощей, фруктов и всего прочего скандинавские страны. Но это уже другой вопрос.

Сейчас, выстраивая в единую цепочку терские колхозы, колхозы Мурманского берега и госхозы области, я нахожу у них общий "знаменатель" - сельское хозяйство. В "числителе" у них стоит примерно одинаковая цифра - себестоимость продукции. А вот "результат" деления совпадает только у колхозов Мурманского берега и у госхозов, как если бы дефицит покрывался какими-то поступлениями извне. Для госхозов это дотации государства. Но кто берет на себя в этом случае функцию государства в хозяйстве мурманских колхозов? Что есть у них такого, чего не было бы у терчан?

Я вспоминаю свои разговоры с председателями, прокручивая их в памяти, как ленту диктофона, и вдруг как бы въяве слышу ровный, несколько отрешенный голос председателя "Северной звезды":

"- ...Убытки мы покрываем за счет флота".

Не в этом ли разгадка? Ведь терские колхозы не участвуют в океанском лове!

Другими словами, колхозные суда, работающие в составе флотилий "Севрыбы", к которым колхоз оказывался как бы пристегнут со всем своим наземным хозяйством и службами, выполняют ту же функцию, что и государство по отношению к госхозам. Или - промышленные предприятия по отношению к своим "аграрным цехам". Сельское хозяйство крупных рыболовецких колхозов структурно оказывается подсобным хозяйством флота. Другое дело, что в действительности оно им совершенно не нужно. Но убытки, которые оно приносит флоту, были столь малы, что мурманские колхозы с ними мирились, как с неизбежным злом.

У колхозов Терского берега флота давно уже нет, им никто не выплачивает компенсацию за убыточное производство в неблагоприятных условиях, поэтому они вынуждены были покрывать свои убытки из основных средств и неизбежно катились к финансовому краху.

Межхозяйственная кооперация помогла временно залатать именно эту прореху в их экономике, но не ликвидировала ее окончательно.

- А что такое флот в колхозах при наличии межколхозной базы и его полного подчинения "Севрыбе"? - можно спросить теперь.- Он куплен колхозом у государства, но фактически сдан в аренду государству вместе с плавающими на нем так же, как предприятиями сданы в аренду колхозам купленные у них животноводческие фермы. Если же вспомнить, что на судах ходят вольнонаемные, только числящиеся в колхозе люди, то перед нами окажется та же "межхозяйственная кооперация", только наоборот: колхоз, купив суда, наняв команды и оплачивая последующий ремонт, вкладывает свои средства в государственный океанический лов.

Когда-то было наоборот. Когда-то колхозы арендовали на путину у государства суда, укомплектованные командой и специалистами, точно так же, как сельскохозяйственные колхозы арендовали у государства необходимые для обработки земли и уборки машины через машинно-тракторные станции. И то, и другое было нормальным явлением: и суда, и машины в МТС обслуживали специалисты, государство централизованно снабжало их необходимыми запасными частями и горюче-смазочными материалами. Иначе быть не могло, поскольку все это находится в руках государства и отсутствует в свободной продаже.

Хорошо это или плохо - другой вопрос. Главным здесь было то, что, концентрируя в своих руках основные орудия производства, государство гарантировало их высокую эффективность, бесперебойную работу и высокий конечный результат, как то делают соответствующие фирмы в Соединенных Штатах Америки, поставляя фермерам весной и осенью необходимые машины и обеспечивая их мгновенный гарантийный ремонт, да еще с компенсацией за простой.

Что произошло в результате расформирования МТС и передачи машинного парка колхозам, хорошо известно. Без соответствующего штата специалистов, без лимитов на запчасти и горючее, без налаженного снабжения маломощные колхозы начали разваливаться, началось их "укрупнение". Последнее вскоре привело к появлению огромного числа так называемых "неперспективных" деревень, которые принялись переселять и сносить. Их количество только по одной Российской Федерации было определено цифрой в сто тысяч населенных пунктов!

Опасность заметили слишком поздно, когда потребовалось со всей решительностью заявить, что "неперспективными" могут быть только руководители с их планами, а не села с живыми людьми, которые, наоборот, надо всячески поддерживать, дав возможность снова набрать силы для развития.

Примерно то же самое произошло и на Терском берегу, где выкупленные у государства суда "не вписались" в экологию хозяйства старых поморских сел. Архангельские рыболовецкие колхозы очень скоро интуитивно поняли это и объединили свои суда на базе флота, созданной более полутора десятка лет назад в Мурманске. Грубо говоря, вернули суда их бывшему владельцу, вступили "в дело на паях". Мурманский рыбакколхозсоюз сделал этот шаг только после того, как руководство "Севрыбы" пригласило Гитермана помочь рыболовецким колхозам Мурманской области. Так все вернулось "на круги своя", оформив принцип долевого участия колхоза в работе государственного промышленного предприятия, в данном случае "Севрыбы".

Как практически участвуют в океанском лове колхозы, своими капиталовложениями или своими людьми, никого не интересует, поскольку союз "государственной" и "кооперативной" собственности прикрыт фиговым листком трудовой книжки колхозника.

Вот и все. Никакой хитрости нет, обычная бюрократическая неурядица, мешающая жить и двигаться вперед из-за безнадежно устаревших инструкций, решений и постановлений, висящих тяжелыми гирями на ногах советской экономики. И нет в этом никакого открытия. В том, что большинство инструкций устарели, убеждены все, даже те, кто призван следить за их исполнением.

Радуюсь я другому выводу.

Океанский флот может быть, а может не быть у колхоза: на экологию хозяйства он не влияет, поскольку оказывается только формой участия колхоза своими капиталами в государственном предприятии. Решать судьбу самих поморских сел следовало, исходя из экологических предпосылок самих хозяйств. И здесь путь был один - через упорядочение цен на рыбу и оленя, через ликвидацию посредников в торговле колхоза с государством и, стало быть, путем получения в свои руки права обработки продукции, доведения ее до конечного результата.

Только в том случае, когда пойманная в океане рыба будет поступать в колхоз для обработки, судно и флот будут действительно колхозными, но не раньше. Нужно ли этот принцип распространять на продукты океанского лова - не знаю, не уверен. Возможно, что и не нужно: для того, чтобы занять свободные руки, если такие окажутся, у беломорских колхозов есть и другие пути - прибрежный лов, развитие марикультур, озерный лов и много всего другого.

Признать же, что колхозы участвуют в океанском государственном лове своими капиталовложениями, важно еще и вот почему. Ликвидация давно устаревшего барьера, разделяющего "государственную" и "кооперативную" собственность, открывает возможность активного перераспределения средств в общенародном производстве. Меня никто не может убедить, что океанский флот органично "вписывается" в структуру наземного колхоза, пусть даже занимающегося рыбной ловлей на реке или на морском берегу. С таким же успехом подобный "рыболовецкий" колхоз может существовать на Урале, в Тамбовской области или в Закарпатье. Терские поморы, не выезжавшие в Мурманск, в глаза не видели "своих" кораблей, а сколько километров по прямой от порта приписки до "родного" колхоза - в наше время роли не играет, все определяют капиталовложения, принцип долевого участия партнеров в общем деле.

Если это принять как аксиому, то тогда не нужно и заводить "подсобные" предприятия, заниматься не своим делом, требовать от химиков, чтобы они производили мясо, от горняков - молоко, от строителей - картофель, когда всем этим с гораздо большим успехом смогут заниматься специалисты сельского хозяйства, и так работающие в колхозах и совхозах. Достаточно, если промышленные предприятия войдут акционерами или пайщиками - можно назвать их как угодно - в сельскохозяйственное производство, в агропром, отчисляя необходимые средства на оплату труда, на капитальное строительство, оборудование, благоустройство поселков и так далее,- под лимиты, которые сможет гарантировать для всего этого государство. И под местные ресурсы, которые должно изыскать и выделить районное и областное руководство.

Так мне все это представляется...

Перечитал последние странички - и заскучал: очень уж все показалось корявым и нудным, как производственный пейзаж за окном, созданный шабашниками. А веселее не выходит, ничего веселого в этой затянувшейся жизненной ситуации нет. Да ведь и пишу не для развлечения случайного читателя, а чтобы самому разобраться, что происходит в жизни и куда что движется. Куда мы идем. И здесь не образность нужна, не красота и легкость стиля, факты нужны и их анализ, чтобы успеть углядеть, какая ждет нас всех перспектива. И главный вывод остается вроде бы прежним: и кооперация, и океанский флот - факторы временные. Воспользоваться ими необходимо, чтобы сейчас удержаться, выбраться из затянувшегося кризиса. Однако поморским селам, вроде Чапомы с ее колхозом, не столько на кооперацию и возможный в будущем океанский флот рассчитывать надо, сколько на собственные свои ресурсы, которые здесь под рукой лежат.

Потому что люди не на море - на земле живут!

Этот последний вывод больше всего и понравился Стрелкову, который зашел сказать, что самолет из Мурманска уже летит и надо идти на летную площадку. Перед тем как выйти из гостиницы, я прочел ему несколько страниц, чтобы он знал, с какими мыслями я улетаю, и, может быть, в чем-то их поправил бы или дополнил.

- Ну, что на себя только и приходится рассчитывать, мы и сами давно знаем, это нам не в новинку,- сказал он, прослушав написанное.- Пуговицы считать начинаешь, когда они все поотлетали, а если на рубашке сидят, вроде бы и ни к чему на них внимание обращать. Вот так и промыслы всякие. Они вроде заплат, когда уже сама одежда порвалась изрядно. Поэтому и не хотят поморы с места съезжать - им бы только маленько с себя нагрузку тяжелую скинуть, а там дальше в гору пойдут, привычны... И главную истину я давно понял: нельзя нам только сырье продавать - вся обработка продукта должна быть в руках колхозных, тогда и доход будет, тогда и нас уже не сдвинуть с земли. И еще одно. Надо, чтобы наши деньги настоящими деньгами были, звенеть могли, чтобы их потрогать было можно, покупать на них все, что для жизни и дела надо, людям за труд платить, а не только, как костяшки на счетах, из одной графы в другую перегонять! Только тогда мы себя не слугами, а настоящими хозяевами почувствуем. Ну а куда деньги вложить, хозяин всегда найдет, лишь бы ему такую возможность дали... Ты, давай, приезжай еще посмотреть, как у нас дело пойдет. Все-таки теперь другие времена вроде бы настали, большая у людей надежда появилась, глядишь, может, и выправимся!..

На том мы с ним и расстались.

...Пройдя берегом реки, перебравшись через ручей на повороте, я поднялся на очередной угор и остановился, чтобы еще раз взглянуть отсюда на Чапому. Кусты уже закрыли вид на площадку новостройки с ее вписавшимися в привычный пейзаж новыми двухэтажными зданиями. Там, вдалеке, под высоким, освещенным вечерним солнцем откосом противоположного берега реки, на низком тесном наволоке сгрудилось старое село, за которым открывалась удивительно чистая и спокойная гладь моря. С безоблачного неба, ничем не напоминающего сырую и серую мглу циклона, совсем недавно державшего в своих объятиях Берег, вместе с солнечными лучами на Чапому изливалась вся благодать короткого, всегда прекрасного полярного лета, пришедшего следом за затянувшейся весной.

И мне подумалось, что будущее русского Севера - вот за такими маленькими, экологически сбалансированными селами, которые не надо расширять и "укрупнять", как пытались когда-то делать. Люди должны сами выбирать свой путь и свой завтрашний день - только тогда они и смогут почувствовать себя его хозяевами.

ТЕТРАДЬ ТРЕТЬЯ,

1986 год.

Мурманский гамбит

1.

...- Вы можете объяснить, что со мной случилось? Ведь это какой-то кошмар! Конечно, я понимаю: надо взять себя в руки, стучаться во все двери, добиваться справедливости... Но знали бы вы, как унизительно доказывать, что ты действительно честный человек! Куда бы я ни пришел, всякий чиновник смотрит на меня, как на жулика, который избежал правосудия. Раньше я понять этого не мог. На Севере я проработал тридцать с лишним лет, работал честно, это каждый рыбак подтвердит, собирался уйти на пенсию, как только подниму Терский берег... А вместо этого - оказался в тюрьме. И как мне теперь жить, во что верить, если я и сейчас не могу добиться справедливости?..

Гитерман смотрит на меня большими карими глазами. В них и боль, и недоумение. Внешне председатель мурманского рыбакколхозсоюза - теперь уже бывший председатель - Юлий Ефимович Гитерман изменился мало: такой же коренастый, широкоплечий, смуглый и широколицый, со слегка приплюснутым, как у боксера, носом. В его голосе отчетливо звучат энергичные нотки, он готов снова идти и работать, снова заниматься Терским берегом и колхозными рыбаками, снова организовывать колхозную базу флота. Но во всем том, как он говорит и держится, в едва заметных движениях крупных сильных рук с подрагивающими пальцами, в необычной сутулости и зависающих уголках рта проступает тот душевный надлом, который отмечает человека, прошедшего через мясорубку следствия и тюрьмы.

Со всем этим мне приходилось сталкиваться, и, к сожалению, не раз. Но Гитерман в тюрьме?! Я достаточно хорошо узнал этого человека за то время, что занимался судьбой рыболовецких колхозов Мурманской области. Знал его безукоризненную честность, точность, удивительную энергию, о которой один из знакомых мне колхозных капитанов выразился достаточно емко: "Сам не спит и нам спать не дает". Я знал, что он сделал все возможное, чтобы остановить гибель старых поморских сел на Белом море, их распад и исчезновение, и как потом, подключив к ним в качестве партнеров мощнейшие предприятия "Севрыбы", начал "наращивать обороты", отсчитывая шаги перестройки задолго до того, как она была официально объявлена.

А чапомская зверобойка? Ее можно было критиковать, особенно в том, как и из чего она строилась. Но нельзя было не восхищаться тем, что она была построена, в полном смысле слова, из ничего! Построена и пущена, в первый же сезон с лихвой окупив все затраты.

Первый миллион она дала трем терским колхозам через месяц после того, как Гитермана бросили в следственный изолятор, как деликатно именуется на юридическом жаргоне тюрьма. Все это случилось весной 1985 года - того самого года, когда прозвучал призыв к перестройке и гласности, когда Прокуратурой СССР вскрывались поистине страшные преступления власть имущих против народа и государства. Но именно в тот год, словно бы в ответ на "красный террор", объявленный расхитителям, растлителям человеческих душ, убийцам и казнокрадам, их пособники в нижних этажах следственного и административного аппарата развернули широкую кампанию своего, "белого террора", направленного против честных людей, в первую очередь занятых в народном хозяйстве.

То был точно рассчитанный шаг. Жулики освобождались от свидетелей их преступлений. Освобождались от тех, кто мог предъявить им справедливый иск и потребовать к ответу. Они освобождались от тех, кто, по идее перестройки, должен был сменить их во всех звеньях государственного, партийного и хозяйственного аппарата. Неважно за что, важно - как. Достаточно бросить на человека тень, обвинить его, подставить двух лжесвидетелей, которые бы "явились с повинной",- и человека можно бросить в тюрьму, а дальше все идет своим чередом: его исключают из партии, лишают наград, накладывают арест на имущество, снимают с работы, и начинается долгая и мучительная процедура "выжимания" признания.

А если все это не помогает, то и тогда не страшно. Трудно найти администратора, который - не для себя, для людей, для дела, для общества,- не был бы вынужден обходить законы или балансировать на острие бритвы между законом и беззаконием. Пусть не преступление, пусть только административный проступок, маленькая оплошность - в ход пускается уже отработанный десятилетиями прием нагнетания "обстоятельств". И человек, столь же виновный, как нарушивший правила уличного движения, выходит из зала суда с судимостью и сроком, который должен оправдать полугодовое заключение в "следственном изоляторе" и все, что с ним связано.

Потом его реабилитируют? Выясняется "судебная ошибка"? Но ведь этого сначала надо добиться! А как это трудно, Гитерман знает гораздо лучше меня. Вряд ли теперь он и сам сможет подсчитать, сколько писем во все инстанции он написал за те полгода и сколько писал потом. Все они оставались или без ответа, или возвращались к тем самым людям, по поводу которых он и писал свои жалобы.

- ...Они только смеялись надо мной,- говорит Гитерман, и по его лицу пробегает судорога ужаса и гнева.- Они приходили ко мне в камеру или вызывали в комнату при тюрьме на допрос и, показывая мои письма, говорили: "Видишь? На кого жалуешься, сука? Ты отсюда все равно не выйдешь, пока не подпишешь все, что мы скажем!"... А потом, в камере, уголовники, которых они специально ко мне сажали, меня били. И если я жаловался и показывал синяки, начальник тюрьмы, улыбаясь, говорил одному из громил: "Ну, Лебедев, так мы с тобой не договаривались. Видишь, какой он нежный!"

- Юлий Ефимович, кому вы могли мешать?

Вопрос вырывается неожиданно для меня самого. И все же он не случаен. Только теперь я понимаю, что с самого начала, с того самого момента, когда узнал об аресте председателя МРКС, меня не оставляет мысль, что кто-то решил свести с ним счеты. Кому он мог помешать? А главное - в чем?

Некоторое время Гитерман смотрит на меня непонимающим взглядом. Постепенно до него доходит смысл сказанного. Раньше я не обращал внимания и только теперь начинаю догадываться, что за всем тем, что лежит за пределами дела, его выполнения, преодоления трудностей, технических и организационных, мой собеседник может быть по-детски наивен. Это не хитрость. Еще в самом начале нашего знакомства я отметил у него прямолинейность мышления. Так он и шел по жизни с тех пор, как, закончив судостроительный институт, приехал по распределению на Север, в Заполярье, связав свою судьбу с колхозным флотом. Сейчас он впервые задумался над тем, что его, Гитермана, выбросили из жизни при молчаливом попустительстве ближайших соратников в МРКС и в "Севрыбе". Ведь из партии его исключали его же заместители и помощники единогласно, не усомнившись в преступлении своего руководителя. Почему? Он стал не нужен? Но ведь ни в хозяйстве области, ни в "Севрыбе", ни в МРКС ничего не изменилось. Те же проблемы, работа ведется в том же направлении, куда ее двигал он.

- Кому я мог мешать? - Он искренне недоумевает.- Не могу себе представить, этот вопрос у меня как-то ни разу не возникал...

- А если подумать?

Гитерман смотрит на меня с недоверием и растерянностью.

- Но я действительно не могу ничего сказать! Конечно, в работе возникают трения, какие-то напряженности. Я был требователен, это знали все. И если видел, что человек не хочет работать, ловчит или просто не может справиться со своими обязанностями, я предлагал ему подыскать себе другое место. Такое я говорил прямо. Зачем мне работник, который не хочет работать? В МРКС я пришел из архангельской базы флота в 1981 году. Здесь был полный развал. Держались только колхозы мурманского побережья, а что делалось на Терском берегу, так это тихий ужас. Меня позвал Каргин, наобещал, как это водится, десять бочек арестантов, обещал поддержку, ну и все такое, что полагается... До сих пор простить себе не могу, что поддался на его уговоры и ушел от архангелов! Зачем мне это было надо? Зачем надо было взваливать на свои плечи Терский берег? Но ведь сердце разрывалось от того, что здесь творилось! Каргин хотел, чтобы я полностью сменил весь аппарат МРКС. Я его не послушал, кое-кого оставил, например Немсадзе, вы его знаете. Почему-то Каргин настоятельно просил его убрать. Других сменил. Конечно, они остались недовольны. Но так бывает всегда. Потом с некоторыми даже наладились добрые отношения. Так что в МРКС я не вижу никого, кому бы мешал...

- А ваши заместители? По флоту, по сельскому хозяйству, по зверобойке? Никто из них не мог претендовать на ваше место?

- Могли, конечно. Но, право, я как-то об этом не задумывался. У нас были ровные отношения, я не вмешивался в их работу, давал возможность делать так, как они считают нужным. Так что представить, что кому-то я стал поперек дороги, никак не могу.

- С Каргиным вы, по-моему, ладили?

- Михаил Иванович поддерживал меня. Тем более со всем, что связано с Терским берегом. Нет, у нас не было никаких разногласий, наоборот...

- И все же он не стал за вас заступаться. Ни как начальник ВРПО "Севрыба", ни как депутат Верховного Совета СССР.

- Не стал, вы правы. И никто не стал. Мне говорили, что на партийном собрании, когда меня исключали, только Егоров, мой заместитель по сельскому хозяйству, сказал, что сомневается в моей вине. Из начальства - никто! Каргину, конечно, это было бы проще всего сделать. Но ведь он вместе с Данковым, начальником УВД области, который меня допрашивал, в это время на охоту ездил. Друзьями были! А этот "друг" из меня "особо опасного преступника" делал...

Каргин. "Капитан рыбной индустрии", адмирал рыбацкого Севера. Он делал все, чтобы планы Гитермана смогли воплотиться в жизнь. Это под его каждодневным нажимом директора предприятий заключали контракты с колхозами, вывозили от них сельскохозяйственную продукцию в виде мяса, сливок, творога, масла, платя вдвое из-за доставки в Мурманск по воздуху, отрывали от себя необходимые стройматериалы, посылали бригады рабочих на покос, на строительство, снабжали хозяйства дефицитным электрооборудованием, инструментами, запасными деталями... Это было его, Каргина, дело, которое вел председатель МРКС, им выбранный и поставленный, служивший верой и правдой, не за страх, а за совесть, так что подозревать Каргина в том, что он способствовал аресту и снятию Гитермана, было бы абсурдом.

Получалось, что со стороны "Севрыбы" у Гитермана вроде бы не оказывалось врагов. А друзей? Но кто верит в дружбу, углубившись хоть немного в самые нижние "коридоры власти"?! Доброжелательство, ощущение сотрудничества - вот все, на что может рассчитывать человек, ступивший на путь административного восхождения, со стороны окружающих и непосредственного начальства.

А снизу? Со стороны председателей?

Весь Терский берег с тремя его рыболовецкими колхозами можно было исключить. Что бы ни происходило, там каждый знал, что председатель МРКС последние годы отдает им все в первую очередь, много больше, чем они раньше получали по заявкам. Это я видел собственными глазами, слышал ото всех и знал, что тут отношение к Гитерману однозначное. К его заместителям - Егорову и Стефаненко, первый из которых ведал сельским хозяйством, а второй зверобойным промыслом,- отношение было иным по ряду причин, в которые сейчас не стоило вдаваться. Но не к Гитерману.

Такую же поддержку Гитерман имел со стороны большинства председателей колхозов Мурманского берега, за исключением, пожалуй, Тимченко, председателя колхоза "Ударник".

Среди председателей рыболовецких колхозов Мурманской области Тимченко был самым смелым, самым талантливым, самым предприимчивым и самым крепким. Каждого, кто с ним знакомился, он восхищал неожиданной широтой и смелостью решений, поскольку был прирожденным финансистом и хозяином, умевшим из всего извлекать прибыль для колхоза и, что особенно важно, для людей, работающих в колхозе. Это вызывало ревность со стороны других председателей и досаду со стороны начальства, которому Тимченко не хотел подчиняться.

Пока Тимченко не перечил начинаниям Гитермана, у них все складывалось хорошо. Разрыв произошел в 1984 году, когда, совершенно неожиданно, Тимченко решением общего собрания вывел свой колхоз из базы флота. Это восприняли как тройной удар: по базе, только что созданной стараниями Гитермана и Каргина, по авторитету МРКС и по самому Каргину, с которым Тимченко был дружен семьями.

Скандал, вспыхнувший в Мурманске, получил свое отражение на страницах "Литературной России", где Эд. Максимовский опубликовал аргументированный очерк, напомнив о том, что за показателями планов стоят живые люди. Тимченко и его колхоз, как доказывал с цифрами в руках журналист, оказались "подмяты" базой. Вместо того чтобы служить колхозам, база флота встала над ними, на что ее,- так получалось,- уполномочил МРКС. Началась битва, продолжавшаяся больше года. Сначала колхоз и Тимченко пытались "образумить" и вернуть колхозный флот в базу. Потом началась кампания против самого Тимченко с тем, чтобы его снять. Использовали все: давление личное, экономическое, административное, вплоть до следственных органов. Тогда у меня сложилось впечатление, что два характера, два руководителя, оказавшись по разные стороны барьера, перешли пределы допустимого, став уже личными врагами. И большую долю ответственности я возлагал в этом на Гитермана, как на председателя МРКС, который имел в своих руках рычаги управления.

- Тимченко? Но ведь ничего подобного в деле не было, я его внимательно изучил. Даже намека! Во время следствия его никто не вызывал, и меня о нем не спрашивали. А потом, вот еще один факт. Когда мне было особенно плохо, когда начали преследовать мою семью, звонить по телефону и говорить жене всякие гадости, угрожать ей и представляться под именем Тимченко - да-да, все это было! - она говорила об этом всем, хотя с Тимченко знакома не была, раздался звонок, и мужской голос спросил, слышала ли она его раньше? Она ответила, что слышит его в первый раз. Мужчина сказал, что он - Тимченко и что, хотя у него со мной последний год были очень тяжелые отношения, он просит ее, если нужна какая-нибудь помощь семье, пусть она не задумываясь обращается к нему, вот его телефон. Нет, я уверен, что Тимченко тут ни при чем! Я знаю, что он не простил мне попыток отстранить его с поста председателя колхоза. Тогда его отстоял Кольский райком, это их номенклатура. Но ведь Тимченко своей авантюрой нанес удар по базе флота! А это было не только мое детище - Каргин брал меня в МРКС с тем условием, что я эту базу создам. Я ее создал, она работала, и, когда Тимченко вышел, его снятия требовали все - и Каргин, и Шаповалов, заместитель Каргина, и Несветов...

Да, разбираться в делах политики "Севрыбы" и МРКС куда проще, чем в переплетении человеческих взаимоотношений, в том числе и в действительной подоплеке "дела Гитермана". Мне трудно ему сказать, а быть может, и не надо, что как ни сострадаю я ему, но в конфликте "Гитерман против Тимченко" продолжаю стоять на стороне Тимченко и колхозников "Ударника".

Но мы с Гитерманом опять ушли от вопроса, который не дает мне покоя, и, собравшись с мыслями, я предлагаю:

- Юлий Ефимович, а что, если попробовать с другой стороны? Попытаемся восстановить все, что вам довелось перенести - вам и вашим близким. Я пони маю, вам это трудно...- Заметив, как он внутренне вздрогнул, словно прося о пощаде, спешу добавить: - Нет, подробностей вашего заключения не надо. Мне важно установить последовательность событий, которая от меня пока ускользает. Это необходимо, поскольку я многого не знаю или не понимаю. Давайте вспоминать вместе: я - то, что я узнал, пока вас не было, вы - то, о чем вас допрашивали. Быть может, из этого сложится сколько-нибудь целостная картина? Скажем так: пусть это будет комментарий к вашему приговору, который во многом мне непонятен.

Он смотрит на меня, вздыхает и, понимая, что другого выхода нет, молча кивает. И пока он собирается с духом, я вспоминаю, как раздался у меня телефонный звонок и тот самый мой однофамилец, которому я обязан знакомством с Гитерманом, сообщил о его аресте.

- Ты слышал, старик? - кричал он откуда-то издалека.- Арестовали Гитермана! Да-да, именно Гитермана! Почему? Говорят, взятки брал. Чушь? Я вот тоже говорю, что чушь, и все так говорят, но вот - арестовали! Прямо в аэропорту. В Архангельск летел, в командировку. Честнейший человек был, это я точно знаю... Почему "был"? Ну, это я как-то так... Я ему как себе верю, учти! Но у тебя о нем очерк идет, я слышал? Может, пока задержишь? Все-таки человека арестовали...

Потребовалось совсем немного времени, чтобы убедиться: к сожалению, мой знакомый не ошибся. Как в классических фильмах "про шпионов", председателя МРКС арестовали чуть ли не на трапе самолета. Согласно одной версии, он летел в служебную командировку в Архангельск, и в его "дипломате" лежал номер "Литературной газеты", зубная щетка, полотенце, а в кармане пиджака, вместе с паспортом, билетом и командировочным удостоверением - 91 рубль. Еще 3 рубля и 17 копеек находились в кошельке, в кармане пальто. Согласно же другой версии, которая в тот же день начала усиленно распространяться в Мурманске, упомянутый "дипломат" был набит пачками советских денег, золотом, иностранной валютой, а сам Гитерман готовился сесть то ли на московский, то ли на ленинградский рейс.

- А как было на самом деле, Юлий Ефимович?

- Так, как "с копейками". Командировку в Архангельск я взял на три дня, хотя надеялся обернуться за двое суток. Летел к архангельским рыбакам, обговаривать предстоящую совместную зверобойку. Мы впервые входили на лед с нашего берега. Уехал от Каргина, на его машине, со мной летел еще один сотрудник "Севрыбы". Только приехали, стали в очередь на регистрацию, как меня по радио попросили пройти в комнату милиции. Вскоре туда приехали сотрудники ОБХСС. Предъявили обвинение в хищениях и взятках, назвали "особо опасным преступником", сказали, что им обо мне все известно и свидетели меня ждут... Сами понимаете, понять я ничего не мог: сон какой-то дурной! Но они привезли меня в Мурманск, начались допросы, и тут начался сплошной кошмар. Нет, не могу и не хочу все это вспоминать!

- И не нужно, Юлий Ефимович! Но в каких взятках вас обвиняли? И кто такой Меккер, на показания которого ссылались ваши следователи?

- Меккер? Во-первых, не еврей, как я, а финн - Иван Яковлевич Меккер, что всех очень разочаровало, потому что не получалось "еврейского дела". Во-вторых, он мастер ленинградского завода "Эра". Его рабочие вели электромонтажные работы на судах тралового флота в Мурманске. Мы познакомились с ним лет пять тому назад, он помог нам сделать какую-то работу с помощью своей бригады и с тех пор заходил в МРКС раз или два. Так сказать, поддержать знакомство. В январе 1983 года в Чапоме, как вы знаете, уже шло строительство зверобойной базы. Здание дизель-электростанции построили, нужно было срочно монтировать оборудование. В Мурманске мы специалистов найти не могли. Искали по всем каналам, по всем предприятиям - пусто! И тут в МРКС зашел - или он сначала позвонил? - уже не помню - Меккер. Как да что... Короче, выяснилось, что у него сейчас в Мурманске бригада электриков без дела, то, что нам надо. Сначала Меккер согласился помочь, но, когда узнал, что надо лететь в Чапому, наотрез отказался. Сказал, что за это дело не возьмется, но обещал связать с бригадой, пусть сама решает: захочет подзаработать- он возражать не станет... А рабочие согласились. Я направил их в МКПП - это межколхозное производственное предприятие, которое ведало всеми строительными работами в Чапоме, заключало договора, выплачивало деньги, поставляло стройматериалы... Всего этого я не касался. Там был директором Бернотас, вот к нему я и направил людей. С ними заключили трудовое соглашение, они улетели, за месяц сделали все необходимое, хорошо заработали, а главное - нам помогли. Если бы не они, строительство бы встало и мы бы потеряли свой первый миллион...

- Но где же тут взятка?

- Подождите. Я уже совсем забыл об этой бригаде, когда через месяц позвонил Меккер и попросил, чтобы бригаде поскорее выплатили заработанные ими деньги. Я страшно удивился. Оказалось, он звонит из кабинета директора МКПП. Бернотас тогда сдавал дела своему приятелю, Куприянову. Пока Бернотас директорство вал, у него обнаружили много беспорядка, и ему пришлось уходить. В "Севрыбе" за него заступились, и дело, уже открытое, если не полностью замяли, то притушили. Я сказал, чтобы Меккер передал трубку Куприянову, который был рядом с ним, и попросил того побыстрее разобраться. Тот обещал. Через несколько дней Меккер позвонил снова и сказал, что все в порядке, он получил по доверенности деньги. Тем дело и кончилось. Было это в 1983 году, а припомнили - в 1985-м...

- А за что полагалась вам взятка? По-моему, это вы должны были дать взятку Меккеру, чтобы он отпустил своих рабочих на ваш объект!

- Вот именно! Мне это говорили все, кто знакомился с моим делом. А было вот что. Сначала мне приписали взятку, которую якобы мне дал Меккер за то, что я послал его людей на выгодную работу. Потом - за то, что вроде бы завысил им расценки. Но, как вы знаете, это я упрашивал ребят поработать в Чапоме, а расценки были нормативными, их рассчитывали в МКПП. Последний раз взятка объяснялась тем, дескать, что им быстро заплатили. С точки зрения следователей, людям надо как можно дольше затягивать расчет. Самое печальное, что так это и было. Бухгалтерия МКПП затягивала расчет с бригадой, как если бы вымогала у них взятку. В конце концов рабочие уехали, получив только аванс, а на остальное оставив доверенность Меккеру. Тот получил за них деньги. И вот тут начинается настоящий криминал, с которого все и пошло: Меккер брал взятки со своих рабочих!

- Но выяснилось это уже после того, как арестовали вас?

- Нет, раньше. Собственно говоря, все началось в феврале 1985 года, за две недели до моего ареста, с явки одного из рабочих, если не ошибаюсь, их бригадира, в ОБХСС. Направляя рабочих в командировку в Мурманск, Меккер брал с каждого из них по полсотни рублей, а потом требовал до трети заработанного. Как он выражался, "хорошим людям". Рабочим это надоело, и они решили прийти с повинной, чтобы не выглядеть взяткодателями. Меккера тотчас же взяли, он сознался, стали выяснять, куда и когда он посылал бригаду, сколько с кого брал. И вот тут всплыла Чапома. Но дальше произошло то, чего я до сих пор понять не могу: в протоколы допросов следователи мурманского ОБХСС стали вписывать мое имя. Никто из рабочих меня не знал и моего имени от Меккера не слышал, поэтому они запротестовали и отказались подписывать такие протоколы. Об этом же они сказали на суде. Тогда следователи взялись за Меккера. Тот тоже отрицал мою причастность к его махинациям. Его стали допрашивать круглосуточно, угрожали, обещали "послабления", вымотали его, и тогда он решился меня оговорить. Все это было, когда я уже сидел. Но когда дошло до очных ставок, Меккер стал путаться - где, когда и при каких обстоятельствах он передавал мне деньги. Потом экспертиза нашла, что деньги в таких купюрах, которые были названы, он не мог мне передать. Свести нас с Меккером и с деньгами во времени и пространстве следователям так и не удалось...

То, что в это время происходило в Мурманске и в доме Гитермана, я знал из рассказа его жены, преподавательницы русского языка и литературы. Она приехала в Москву в конце лета того же года хлопотать о правосудии, потому что сам Гитерман спустя шесть месяцев после ареста был выпущен под подписку о невыезде до суда, хотя все обвинения с него были фактически сняты. На самом же деле не сняты, а как бы отложены за "недоказанностью".

Невысокая, худенькая светловолосая женщина с измученным лицом и воспаленными глазами рассказывала при мне корреспонденту "Правды", как сразу же после ареста по телефону началась настоящая травля ее и детей, как вызывающе вели себя с ней следователи на допросах; рассказывала, как грубо вели обыски, взрезая обшивку единственного дивана, переворачивая постели, разыскивая несуществующие драгоценности; как отобрали сберкнижки, на которых оказалось куда меньше сбережений, чем потом распространяли слухи, и долго их не отдавали, хотя из-за этого семья первое время оказалась буквально без средств существования - зарплата перечислялась на книжки. У нее дрогнул голос, когда она рассказывала, как производившие в очередной раз обыск, не найдя ничего сколько-нибудь похожего на "вещественные доказательства", забрали ящик с консервами в металлических банках заводской упаковки. Дело происходило перед 8-м Марта, и получить обратно удалось далеко не все: как видно, тресковая печень и рубленая ветчина были "дефицитом" и для следователей мурманского ОБХСС.

Тогда же по городу кто-то пустил фотографии, на которых можно было видеть золотые вещи и пачки валюты, якобы изъятые при обыске у Гитерманов. Слушать все это было не только страшно, но и мучительно стыдно. И теперь я понимал Гитермана, который сейчас старательно обходил подробности своего камерного существования.

Но я должен был спросить его еще об одном. Как что-то естественное, суд отметил, что "под воздействием следователя и оперативных работников" Гитерман написал 16 апреля 1985 г. заявление, в котором признавался, что получил от Меккера деньги. Я не задаю ему этот вопрос - просто показываю отчеркнутую мною фразу в копии приговора и поставленный рядом вопросительный знак.

Гитерман поднимает глаза, и мне очень трудно не опустить свои. Но вместо упрека он оправдывается:

- Поймите, я просто не мог больше выдержать! Ведь меня дважды бросали в карцер. Каждый день - я уже говорил вам об этом - меня избивали специально посаженные в камеру уголовники, Лебедев и Акимов. На допросах сам генерал-майор Данков говорил, что будет держать меня в этих нечеловеческих условиях сколько потребуется и всю оставшуюся жизнь я проведу в тюрьме, никто мне не поможет - ни бог, ни царь, ни Генеральный прокурор. Следователи грозили сделать меня инвалидом. И вот в апреле, после очередного избиения, меня отвезли в КПЗ и продержали там десять дней, требуя, чтобы я написал на себя заявление - у них это называется "явка с повинной". Если не напишу - все начнется сначала. Верите ли, еще немного, и я бы сошел с ума или покончил с собой. И вот тогда я сказал, что напишу это заявление, пусть только они скажут - где, кому и сколько денег я передавал. Потом я все равно откажусь от него на суде...

- Помогло?

- Помогло,- вздыхает Гитерман.- Уже на следующий день побои и издевательства кончились, но им мое заявление тоже не помогло...

- Вас допрашивал сам начальник УВД области, Данков?

- И он тоже. Ему надо было знать, кому я передавал деньги в "Севрыбе" и в Минрыбхозе. Но, ради бога, скажите, какие деньги? За что?

- Подождите, Юлий Ефимович, вот это уже интересно. "За что" - вам не говорили, но были уверены, что за что-то вы должны расплачиваться - или делиться - с вашим начальством в "Севрыбе" и в министерстве? С кем? С Каргиным, его заместителями, еще с кем-то? Но что вы оттуда получали?

- Ничего, кроме помощи по строительству зверобойки, по морскому промыслу. Чисто служебные отношения. Самые обычные.

- А другие следователи вас об этом спрашивали?

- Нет. О Минрыбхозе и "Севрыбе" - только сам Данков. Похоже, он придавал этому какое-то особое значение. Другие добивались только одного: чтобы я признал, что получил взятку от Меккера. Потом стали требовать, чтобы я оговорил и других людей в том, что они давали мне взятки...

- Кого, например?

- Вашего друга Стрелкова, Коваленко, Подскочего, сотрудников мехового цеха, главного конструктора Гипрорыбфлота Абрамова. Его особенно долго допрашивал майор Понякин, тот, что проводил обыски... Он уверял, что я давно сознался и теперь очередь за ним, а потом он отвезет его к прокурору.

- А кто был еще из следователей?

- Много их было. В тюрьме надо мной измывался старший лейтенант Белов, зам. начальника следственного изолятора, а на допросах, кроме Понякина, особенно отличались подполковник Белый, заместитель начальника ОБХСС области, и капитан Щавель. Впрочем, и сам начальник ОБХСС, подполковник Александров, был тоже хорош. Я уже не говорю, что все они чувствовали себя хозяевами положения, угрожали физической расправой. Помните нашу межхозяйственную кооперацию? Мы спасли этим колхозы от убытков их собственного сельского хозяйства и получили возможность заняться социальным возрождением поморских сел. Собственно говоря, это и было начало пере стройки - той самой, благодаря которой я сижу сейчас перед вами в Москве, а не копаю мерзлую землю где-нибудь "во глубине сибирских руд". Так вот, Александров мне прямо сказал, что они и это мне припомнят и что со всякими договорами между предприятиями, со всякой инициативой снизу они скоро по кончат...

- Значит, Терский берег вам тоже ставили в вину? А что говорили еще? Понимаете, тут очень важно сейчас понять, вокруг чего они ходили. Почему-то мне кажется, что получение вами взятки от Меккера - это только один эпизод, начало ниточки, с помощью которой они хотели размотать - или намотать? - целый клубок уголовной пряжи.

- Не знаю, что они хотели конкретно. Главное - им нужно было крупное дело. Мне уже потом рас сказали, что в 1984 году было несколько нераскрытых убийств, им это ставили в вину и требовали принять меры. Вот они и приняли. Решили взяться за МРКС по убеждению, что "каждого хозяйственника, если он проработал два года, уже можно сажать", так они мне говорили. А подполковник Александров заявил: "Раз арестовали, мы обязаны доказать, иначе полетят головы, да еще какие!" Вот они и "доказывали", занимались мной днем и ночью, как каким-то матерым преступником. Стали вызывать знавших меня по работе людей, пугали их на допросах, возили в тюрьму, грозили посадить, если они не покажут, что я требовал с них деньги...

- И никто из них не жаловался?

- Но вы же знаете, рука руку моет! Ни один из протестов никем не разбирался...

Похоже, в Мурманске действительно хотели сделать Гитермана центральной фигурой какого-то обширного "дела"... Может быть, по аналогии с печально известным "делом "Океан" в том же самом Минрыбхозе СССР, в который - самой маленькой частицей - входит и мурманский рыбакколхозсоюз. Но в том "деле" была черная и красная икра, осетры и стерлядь. Множество организованных браконьеров, живших по берегам Черного, Азовского и Каспийского морей, Волги, Амура и других великих рек, даже не подозревая об этом, не покладая рук работали на огромную пирамиду расхитителей, воров, "паханов", развернувших свою деятельность чуть ли не в международном масштабе и безо всякого "философского камня" средневековых алхимиков превращавших матово отливающие черные зернышки икры в радугу бриллиантов и солнечный блеск золота.

А что могло быть здесь? С чего "навар"? Уж я-то знаю точно, что нет здесь, на Севере, никаких рыбных ресурсов, на которых можно было бы "делать деньги". Нет их и не было. Даже на семге, потому что ее слишком мало. Здесь не то что миллионы - тысячу рублей взять не с чего! Или действительно для мурманской прокуратуры и УВД такая пора настала, что хоть из пальца высасывай, хоть самого себя обкрадывай и разоблачай, но чтобы "результат" был? Похоже на это. Уж очень круто они за Гитермана взялись. А главное - темпы, темпы! В начале февраля приходит рабочий с повинной, на следующий день берут Меккера, меньше чем через две недели - Гитермана. А дальше круг ширится, хватают все новых и новых, да только ухватить не могут. Но и это неважно. В следственном отделе кипит работа, заполняются протоколы допросов, наверх идут обнадеживающие донесения и рапорты, строятся новые планы, город начинает лихорадить, в МРКС разваливается работа, неизвестно, как теперь пройдет первая зверобойка и не припишут ли еще и ее к обвинительному заключению по Гитерману...

Потом все лопается и рассыпается прахом. Нет ни дела, ни сообщников, ни "организации". Даже Меккера нет. Один Гитерман. Да и неудивительно, что так произошло: ведь единственная возможность взятки на всем протяжении безупречной жизни Гитермана замерцала для Шерлоков Холмсов Мурманска не в настоящем, а в прошлом.

И я задаю следующий вопрос: если по первому обвинению Гитерман оказался обелен, то в чем же заключалась та вина, за которую его осудили?

Он смущенно улыбается.

- Меня обвинили в должностном подлоге. И, честное слово, обвинение мне показалось настолько смехотворным, что опровергнуть его ничего не стоит. Но я, оказывается, забыл слова Александрова, что виновность арестованных нужно доказать любыми способами и под любым предлогом. Позже мне передавали слова следователей, что "весь город будет смеяться над тем, за что мы будем судить Гитермана".

- И все-таки - за что?

- Как вы помните, я сказал, что деньги бригаде Меккера в МКПП выплатили только после моего звонка. Бернотас, а потом и Куприянов объяснили, что они, мол, не решались выплатить сразу, потому, дескать, что им показалось, будто бы те слишком много заработали. Другими словами, нет ли тут приписок. Чушь! Их люди принимали и замеряли объемы работ, расценки определяли они, так что ни о каких преувеличениях не могло быть и речи. Больше того. У них самих в МКПП незадолго до этого случая - кажется, я об этом уже говорил? - были обнаружены завышения объемов, из-за этого Бернотас и уходил. И что же они сделали теперь? Додумались расписать табель вместо одного - на два месяца и соответственно переделали все остальные документы! То есть пошли на прямой подлог, причем с переплатой районного коэффициента на полтысячи рублей. Кому пошли эти деньги? Не знаю. Как можно думать, не рабочим, поскольку за рабочих, как вы помните, получал Меккер. А кому он давал - почему-то никого не заинтересовало, поскольку выяснилось, что мне он не давал.

- Простите, Юлий Ефимович, но я до сих пор не понимаю, какое имеют к вам отношение бухгалтерские операции, причем не МРКС, а МКПП?

- Но ведь я рассказывал, что Меккер мне звонил от Куприянова по телефону и что я, в свою очередь, попросил Куприянова с этим разобраться...

- Да, помню.

- Так вот, единственное упущение в финансовых вопросах, с которым можно было связать меня,- вот это. Когда вскрылся факт подлога, Куприянов и Бернотас показали, что распоряжение такое дал им я.

- А вы его давали?

- Конечно же нет! Как я могу что-то приказывать субподрядчику? Да и никакой нужды в этом не было, уверяю вас. Я до сих пор не понимаю, почему они решили так сделать, какая им была от этого вы года...

- А если прямая - вот эти полтысячи рублей?

- Вы думаете? - Гитерман смотрит на меня недоверчиво, затем он улавливает правомерность предположения.- Может быть. Я как-то не подумал об этом. А может быть, Меккер им сам подсказал? Но главное не это. Как показала на суде бухгалтер МКПП, ведомости на выплату были готовы еще накануне нашего разговора по телефону. Это сделал Бернотас, своей властью, а когда мы разговаривали с Куприяновым, Бернотаса уже не было. Они переправили табель, наряды, приказ, об этом прямо сказано в моем судебном приговоре. Однако никто из них не понес никакой ответственности. Получалось так: они - исполнители, я - соучастник, хотя категорически отрицал свою причастность, но всю ответственность суд возложил на меня, а в их адрес даже не вынес особого определения! Представляете? Переплаченных пятисот рублей как будто не существовало... Больше того. За то, что они свидетельствовали против меня, дело по поводу их подлога так и не было возбуждено. Скажите, как после этого можно относиться к такому "правосудию"?

И он горестно машет рукой.

Как относиться? Только отрицательно. Я невольно вспоминаю записки Генриха Штадена об опричнине, которые в свое время изучал. Когда Россия была поделена на опричнину и земщину, опричники бросились грабить земцев, возникло много судебных исков, и Иван IV дал следующий наказ судьям: "Судите праведно, что наши (т. е. опричники.-А.Н.) виновны не были". Как живучи, оказывается, кое-какие российские установления, особенно в судах, наблюдая за работой которых порой думаешь, что ошибся на два-три века, а то и больше! Вот они, ревнители "опричников", поименованные в приговоре, который вынесла по делу Гитермана уголовная коллегия Мурманского областного суда - председательствующий В. Г. Орлов, народные заседатели А. Г. Чернюк и Е. М. Чарыгина - "великие молчальники", как их именуют в народе, и прокурор Эменджиянц Л. В. Их задачей было не осудить Гитермана, а оправдать следствие.

А Гитерман?

Ну, что Гитерман? Его же выпустили! Да и два года условных - это формальность, все понимают. Полтора года покрывают отсидку, а еще полгода поработает где-нибудь под присмотром - вот и все... Да, скорее всего, так они об этом и говорили, выходя из здания суда...

Но Гитерман был не единственным потерпевшим.

Суд над Стрелковым, председателем рыболовецкого колхоза "Волна", состоялся в конце марта 1985 года. Осудили его на два года условно, но, как водится, из партии исключили и с должности сняли. Узнал я об этом деле уже где-то осенью или в начале зимы, когда стали приходить вести от Гитермана, и был поражен этим известием.

Стрелков был коренным помором, всю жизнь прожил на Берегу, а стало быть, пережил все, что выпало на долю здешних жителей: "укрупнение", снос, ликвидацию и переселение поморских сел, разорение хозяйств, бегство людей в города, начавшееся здесь гораздо позднее, чем на материке... Я всегда утверждал, что своим существованием Чапома обязана Стрелкову - его настойчивости, энергии, вере, что все как-нибудь "образуется", нехитрой дипломатии с местным начальством и умению "претерпеть" от вышестоящих. Он сохранил и село, и народ в самые критические годы своего председательствования и, главное, не растерял, а потом даже сумел вернуть из города молодежь, когда с приходом Гитермана на пост председателя МРКС началось возрождение Терского берега.

"Его-то за что?" - невольно воскликнул я, вспомнив коренастую, чуть косолапящую фигуру чапомского председателя, красное, обдутое всеми северными ветрами остроносое лицо и синие, словно промытые морскими далями, зоркие глаза помора. Жизнь Стрелкова проходила у всех на виду. Каждую минуту круглосуточно он был занят людьми и колхозом, так что на свое хозяйство времени у него никакого не оставалось. В конце концов дом Александра Петровича оказался самым худым на селе и требовал уже не ремонта, а перестройки. Когда об этом заходил у нас разговор, Петрович только махал рукой и, улыбаясь, говорил, что, дескать, до конца его работы дом простоит, а когда на пенсию пойдет, попросит у правления МРКС какую-нибудь комнатенку в Мурманске, поближе к детям и внукам... До пенсии, когда случилась непонятная для меня история, ему оставалось всего два года, но что там на самом деле произошло, толком мне никто объяснить не мог. Сам Стрелков в Москву не приезжал, а у меня в Мурманск или на Терский берег тоже дорога не ложилась...

Были и еще два председателя - Подскочий, из Белокаменки, и Коваленко, из Териберки. Сначала я решил, что они проходили по одному делу с Гитерманом, но тот категорически это отверг.

У каждого из них было свое дело, впрочем, тоже высосанное из пальца. Стрелкова обвинили в незаконной переплате денег бригаде ремонтников. Все было законно, только он забыл договор утвердить на правлении колхоза, к этому и придрались. Правда, мне говорили на следствии, будто бы Стрелков сознался, что давал мне взятку, но это был уже блеф самый откровенный. То же самое и с Коваленко. Мне говорили, что он поссорился с прокурором района - семгой к празднику не поклонился или мясо не привез,- ну, тот и решил его для острастки посадить... Что вы, не знаете, как это у нас делается? С Подскочим что-то более серьезное. Что их обо мне спрашивали, это я точно знаю: мои следователи уверяли, будто бы те сознались во взятках, которые давали мне.

- Опять взятки?

- Ну конечно! Но потом уже о них никто не вспоминал.

Что ж, нет так нет. Ему виднее. И все же меня не оставляет мысль, что неспроста все эти дела председателей колхозов и председателя МРКС возникли в одно время. Так ли уж случайно повторял Александров, начальник ОБХСС УВД области, Гитерману, что скоро они "всю эту перестройку прикроют и выведут на чистую воду"? Нет ли здесь попытки расправиться с Гитерманом как с одним из инициаторов возрождения Терского берега? Отсюда и настойчивые поиски его "неформальных" связей с Каргиным, начальником "Севрыбы", которые искал генерал-майор Данков. И он, и следователи не раз говорили Гитерману, что Терский берег - золотое дно, иначе зачем ему заниматься этими колхозами. Все сходится на Терском береге, на том самом Терском береге, который районное руководство вот уже четверть века добивается "закрыть", сселив все села в Умбу, в райцентр.

Деятельность МРКС на Терском берегу оказывалась опасной для многих людей, повинных в том, что там происходило раньше. Строительство зверобойки было не просто обличительный в своем роде акт. Появилось как бы "двоевластие". Умба и прилегающие к ней окрестности с леспромхозом принадлежали районному начальству, были ему подконтрольны. Дальше, на восток, где располагались три оставшихся в живых колхоза, практически распоряжалась "Севрыба" во главе с Каргиным и советом директоров. И здесь начинала утверждаться уже совсем другая жизнь. Вчера еще отчаявшиеся люди теперь обретали смысл и перспективу своей жизни и работы, учились серьезному отношению к делу, учились экономике и хозрасчету, осваивали новые для себя профессии и молодели на глазах, забирая постепенно в свои руки и хозяйственные планы, и оборот, и выпущенные было из-под надзора земли, леса и реки.

С таких вот позиций одновременный удар по лучшим председателям колхозов, входящих в МРКС, и по его председателю был вполне оправданной в политическом отношении акцией. В случае удачи она позволила бы стоявшим за руководством УВД области силам не только подавить хозяйственную инициативу МРКС и "Севрыбы", но и лишить ее вожаков. Все это хорошо вписывалось в подобные акции, прошедшие в 1985 году по всей стране, где оппозиция перестройке попыталась использовать имевшиеся у нее рычаги административной, партийной и судебной власти именно для того, чтобы раздавить и парализовать начавшееся снизу движение. Причем сделано это было с тем психологическим расчетом, что ни партийные органы области, ни руководство "Севрыбы" не посмеют вступиться за Гитермана и председателей, которых объявили ворами, валютчиками и взяточниками. Так и произошло. Дальше действовала, как видно, отработанная за предыдущие годы система: не "психологические подходы" к преступнику, а обыкновенный шантаж, угрозы и физическая расправа, поскольку ничего святого для людей, борющихся за собственное благополучие, чины и жизнь, не существует.

"Концы" вроде бы сходятся, все лежит на поверхности, но опыт историка и археолога заставляет меня относиться с недоверием к таким вот объяснениям, прямо вытекающим из содержания документов. Не фактов, а именно документов, которые составляются так, чтобы факты действительности представить в определенном освещении. Однако других объяснений у меня пока нет. Будут ли - еще неизвестно. Во всяком случае не раньше, чем я окажусь снова на Кольской земле и попытаюсь выяснить, что же происходило там два года назад.

Наш разговор с Гитерманом подходит к концу. Он прощается. Из окна мне видно, как он выходит из подъезда дома с портфелем и авоськой в одной руке, останавливается, на минуту заколебавшись, в какую сторону повернуть, заворачивает направо и, чуть сгорбившись, исчезает за углом дома, унося с собой нелегкие думы о будущем и гнетущую тяжесть пережитого. Ко всему этому мне придется еще возвращаться, перечитывая привезенные им бумаги и прослушивая запись нашего разговора, который оставил во мне ощущение, что я упустил в нем что-то весьма важное, что мне еще предстоит найти.

2.

В Мурманск я лечу месяц спустя после встречи с Гитерманом. За бортом, как сообщает стюардесса, минус пятьдесят, ослепительное солнце на безоблачном небе, но внизу сплошная пелена облаков, и совсем неизвестно, чем встретит Мурманск - хрустящим снежком или хлещущим дождем очередного циклона. Накануне был дождь, это я знаю от Каргина, с которым говорил по телефону.

Пожалуй, встреча с Каргиным - самое трудное, что ждет меня в Мурманске. Позиция, которую занял начальник "Севрыбы", депутат Верховного Совета СССР Михаил Иванович Каргин в деле Гитермана, на мой взгляд, не находит себе оправдания. Вместо того чтобы выступить в его защиту, пойти на прием к Генеральному Прокурору СССР, он предпочел отмолчаться, уйти в сторону. Даже потом, когда Гитермана выпустили, Каргин его не принял, передал, чтобы подождал суда, "очистился бы" и уже тогда приходил для разговора... Струсил? Но чего? Или - почему струсил?

Что такое могло стоять за мифическим "должностным подлогом", что тревожило и не давало покоя начальнику "Севрыбы"? Признаться, на этот вопрос я не мог найти удовлетворительного ответа, и он продолжал терзать меня своей неопределенностью. В первую очередь потому, что Каргин мне нравился. Он импонировал мне своей широтой, смелостью взгляда, пониманием проблем, быстротой решений. Нет, далеко не во всем мы сходились. Наверное, если быть точным, мы сходились с ним в немногом, потому что были очень разными людьми, но зато сходились в интересующих нас вопросах - в отношении к человеку, к делу, к земле, к рыбаку и крестьянину. Сейчас событиями я был поставлен в очень трудное положение. По своему характеру я не мог, да и не хотел, нужды не было, притворяться. При первой же встрече с Каргиным я должен был выяснить его позицию в отношении Гитермана: я слишком уважал Каргина, чтобы утаивать от него изменение моего к нему отношения.

Это было чертовски трудное положение, но оно касалось не одного начальника "Севрыбы". Я не хочу быть романистом, потому что мне скучно писать диалоги и придумывать несуществующих героев, тогда как рядом со мной живут, работают, страдают и ищут свои цели в жизни множество интереснейших людей. Но в какое бы дело ты ни ввязался, вместе с друзьями приобретаешь и врагов, потому что публицист никогда не может быть лишь беспристрастным летописцем событий.

Так получалось, что я никак не мог быть на чьей-то одной стороне. "Сторон" оказывалось слишком много, причем очень противоречивых. Один и тот же человек, как то часто бывает, в жизни бывал далеко не однозначен. Я был безусловно "за" Гитермана во всем, что касалось его следственных и судебных мытарств, но в отношениях Гитермана и Тимченко я столь же безусловно оказывался на стороне последнего во всем, что касалось базы флота и отношений руководства МРКС и колхоза "Ударник". То же самое я мог сказать и в отношении других людей. Я был "за" Каргина, как руководителя "Севрыбы", но мне претила его позиция в отношении к Гитерману, а еще раньше - к Тимченко. И все это только начало.

Отправляясь в Мурманск с тем,- чтобы разобраться в делах председателей колхозов, я, похоже, влезаю в запутанную и грязную историю, в которой "отцы" города и области проявили себя отнюдь не с лучшей стороны. Сейчас они хотели бы предать прошедшее забвению, так что мой приезд вызовет только обиду и раздражение. Но ничего не поделаешь. Цезарь по такому поводу сказал бы фразу, которая потом вошла бы во все учебники. Мне же остается только ждать и смотреть, как будут разворачиваться события. Самолет идет на посадку, кто-то будет меня встречать, как пообещал Каргин, внизу уже видна широкая лента Туломы, знакомые сопки с редколесьем, совсем близко за иллюминатором проносятся припорошенные снегом елочки, желтеет сухая трава по краю взлетной полосы, легкая встряска - и вот мы уже медленно подруливаем к низкому зданию мурманского аэровокзала.

Действительно, меня встречают. Еще пробираясь через толпу, ожидающую вещей, я примечаю двоих, стоящих на видном и в то же время не слишком выделяющемся месте у справочного киоска. Свет бьет в глаза, за фигурами большое окно, потому я не сразу узнаю в одной из них Виктора Георги, ответственного секретаря еженедельника "Рыбный Мурман", встреча с которым для меня особенно сейчас приятна. Георги в курсе дел всего рыбного хозяйства области, может дать дельный совет или справку, не меньше, чем я, интересуется положением дел в рыболовецких колхозах и "болеет" за Терский берег. Но главное, конечно, заключается в том, что он именно тот человек, с которым мне легко и интересно работать. Мы знакомы уже несколько лет, вместе выезжали в районы области, и я уже привык, что на Кольской земле меня сопровождает Георги - невысокий, чуть полноватый, в потертом кожаном пальто с ремнем, с полным добрым лицом, на котором сейчас появились искорки рыжеватых усов, делающие его похожим на Эркюля Пуаро, знаменитого героя романов Агаты Кристи. Второй - высокий, костистый, а потому несколько нескладный, в темно-сером пальто и новой ондатровой шапке - оказывается сотрудником отдела по делам рыболовецких колхозов - "уполовиненного" теперь отдела, сразу поправляет Георги, потому что с образованием Всесоюзного объединения рыболовецких колхозов (сокращенно - ВОРК) он превратился в отдел внутренних водоемов: формально МРКС теперь не подчиняется "Севрыбе".

Это - первая новость, за которой, я чувствую, последует немало других. Через несколько минут черная севрыбовская "Волга" уже несется по пустому шоссе между присыпанных первым снегом сопок. С погодой мне повезло: бесконечная пелена облаков начала рваться на самых подступах к Мурманску, и теперь в лохматые просветы нет-нет заглянет холодное полярное солнце. Георги говорит, что это результат их стараний к моему приезду: две недели Мурманск утюжил дождями и ветром очередной циклон, а теперь синоптики обещают неделю хорошей погоды. Так что если я собираюсь на Терский берег, вполне возможно, что удастся не только долететь туда, но и вернуться. Он, Георги, во всяком случае, на это очень надеется, потому что хотел бы меня сопровождать. Конечно, если я не против...

Вот это самое приятное и ценное в Георги. Не деликатность, это само собой, а умение предугадывать события. Это значит, что он точно так же интересуется всей этой историей, а потому рассчитал, что одним из первых моих шагов станет поездка в Чапому, к Стрелкову. О моем приезде он узнал от Тихончука, вот этого долговязого сотрудника отдела внутренних водоемов, который был послан Каргиным встречать меня в аэропорт. Но Тихончук меня не знал, никого из знакомых в Мурманске не оказалось, и он догадался заехать в редакцию еженедельника, чтобы взять Георги "для опознания". Теперь, в машине, Георги вводит меня в курс мурманских дел.

- ...Сначала - "Севрыба". Каргин ждет вас у себя в кабинете, сказал, чтобы прямо везли к нему. Номер, как вы и просили, заказан в новом Доме межрейсового отдыха моряков. Ну, что в "Севрыбе" - все Каргин расскажет. Шаповалова, его заместителя, уже нет, вместо него Наумов из промразведки, главный "шеф" чапомской зверобойки. Несветов? Он сейчас куда-то уехал...

- К отцу. Отец у него заболел,- сообщает Тихончук о своем начальнике.

- Главное, вокруг чего сейчас страсти кипят,- это ВОРК, во главе которого по-прежнему стоит Эвентов. Управление по делам рыболовецких колхозов Минрыбхоза СССР преобразовали во Всесоюзное объединение этих колхозов, то есть в главк, еще одну надстройку сделали. Впрочем, о ВОРКе тут с вами каждый второй говорить будет, поэтому не стану забегать вперед. Одни считают, что он нужен, другие - что нет... В общем, сами разберетесь!

Судьба ВОРКа меня пока не волнует, а вот отсутствие в Мурманске Несветова несколько нарушает планы. А может быть, это и к лучшему? В делах председателей он мне не помощник, у нас с ним разные взгляды на них, это-то мы с ним давно выяснили. Но отсутствует не только Несветов.

- Егорова в Мурманске тоже нет. Уехал в отпуск и вернется только через месяц. Он на прежнем месте, заместитель председателя МРКС по сельскому хозяйству колхозов.

- А Тимченко?

- В Минькино. Я ему позвонил перед выездом, как только узнал, что вы прилетаете. Ждет, хочет встретиться. Ну, у него есть что порассказать! Наверное, вы и к Коваленко в Териберку собираетесь?

Во всяком случае, хотел бы. Как он? Пока я не хочу говорить при посторонних, что виделся с Гитерманом и что интересуюсь его делами. Для всех, кроме Георги, я приехал в командировку, чтобы посмотреть, как идет перестройка в рыболовецких колхозах области. И в общем-то, я не могу сказать, что это не главная цель моего приезда. Что получится из моего "расследования" - еще толком не знаю, а вот изменения в жизни колхозов, шаги, которые сделала Чапома, получив базу зверобойного промысла, мне чрезвычайно интересны.

- С Коваленко все в порядке, работает в Териберке председателем,- отвечает Георги.- Я с ним не виделся, но слышал, что он подавал апелляцию, был суд в Мурманске, ему пересмотрели приговор, что-то там изменили, сократили, и он остался на своем месте.

- А Подскочий?

- Кажется, он куда-то на юг уехал, к брату, нет его в Мурманске,- отвечает Тихончук вместо Георги.- Его судили, исключили из партии, нашли какие-то большие хищения. Говорят, несколько тысяч присвоил, на суде сознался.

- Но за это же его должны были посадить?!

Тихончук пожимает плечами. Он не знает, не интересовался этим. Его дело - внутренние водоемы, к колхозам он никогда отношения не имел. Если бы был Несветов, тот мог бы объяснить, как и почему, тот знает.

- Что-нибудь писали обо всех этих делах у вас? - спрашиваю я Георги.- Или так ничего и не было?

- Ни строчки. Полная тайна. Зато слухов и раз говоров было больше чем достаточно. И сейчас еще о Гитермане говорят. Ведь никто ничего понять не может! Ему дали два года условно: полтора года ушло в зачет за предварительное заключение, полгода он где-то у себя на родине отработал. Вроде бы он сейчас в Мурманске. Хотите с ним встретиться?

- Может быть,- говорю я неопределенно и задаю вопрос о новом председателе МРКС, с которым мне предстоит увидеться сегодня вечером или завтра - в один из первых дней.

- Ну, что можно сказать о Голубеве? - отвечает Георги.- В отличие от Гитермана - человек мягкий. Многие даже сетуют: не чувствуется, говорят, твердой руки. Ох, как мы ко всякой "твердости" привыкли! Немногим больше года на этом месте. В прошлом - капитан, потом работал в центральном конструкторском бюро "Севрыбы", теперь знакомится с новым для себя делом. Интеллигентен, любит поразмышлять, мнение свое людям не навязывает. Другой стиль руководства. Но иногда задумаешься - а руководство ли это? Нет напористости Гитермана, нет его энергии, но в то же время нет его упрямства...

- Вот-вот,- вступает в разговор Тихончук.- По этому и базу флота развалил, кончилась мурманская база флота!

- Кто же теперь из нее вышел?

- Савельев. Это самая последняя новость. Вы знали Савельева? Возглавлял отдел кадров в МРКС. До этого на флоте работал, молодой, а тут захотел пойти председателем в Ура-губу, в колхоз "Энергия". Поработал немного, подружился с Тимченко, стал перенимать его опыт. А на прошлой неделе сделал то же, что сделал три года назад Тимченко: увел свои суда из базы флота! Помните, какой был тогда скандал? - оживляется Георги.- А теперь - тишина. Никто слова не сказал, будто так и надо. А ведь и на самом деле так надо: если колхозу невыгодно флот в базе держать - так это его флот, он хозяин, он сам и решает! А что такое база без "Ударника" и "Энергии"? Уведет свои суда Коваленко - и конец, останется только флот "Северной звезды", которая без Подскочего теперь на ладан дышит, да три судна, что в прошлом году дали терским колхозам. Тоже проблема. Каждому колхозу - по одному судну, да и то по старому, да и то за год до того, как им всем в календарный ремонт идти надо. А фонд на амортизацию с ними на колхозный счет не перевели! И об этом с вами говорить будут! - обещает мне Георги.

Терским колхозам продали корабли? Но то, о чем рассказал Георги, может обернуться не поддержкой, а глубокой долговой ямой, из которой никакая межхозяйственная кооперация не поможет, выбраться. Удар по базе флота - это, безусловно, торжество Тимченко. И то, что эту базу "Севрыба" бросает на произвол судьбы, тоже симптоматично: что-то там оказалось не так...

- Как ко всему этому относится Каргин, Витя?

- Ему, мне кажется, теперь не только до базы, но и до колхозов нет дела. Они ведь теперь уже не его! У "Севрыбы" свое хозяйство, дай бог с ним управиться. Промысловая обстановка на глазах ухудшается, ловить нечего, неизвестно, как план выполнять и выполнят ли в этом году. Районы разбросаны, большетоннажные суда, которые мы строили и строим, теперь себя не оправдывают... И с межхозяйственной кооперацией неизвестно, что теперь делать. На нее, как вы помните, и раньше-то предприятия "Севрыбы" не слишком охотно шли. Но тогда был Гитерман, который все это делал. Тогда нажимал обком, тогда сам Каргин за всем этим следил и во все вникал. А теперь нет Гитермана, сменились председатели, наконец, произошло официальное разделение... Кому теперь все это надо?

- Выходит, правы были председатели колхозов, которые не хотели увеличивать поголовье скота и спрашивали, что им делать, если кооперация лопнет?

- Выходит, были правы. Для мурманских колхозов все осталось, как было: сообщение с городом есть, реализовать продукцию можно в два счета. Но вот на Терском берегу предприятия от кооперации откажутся - тогда колхозам плохо придется. Единственный выход - скот под нож пустить. А что с фермами делать, с идущим уже строительством?..

Все здесь завязано в один тугой узел - личные отношения, сельское хозяйство, океанический лов. Все вроде бы знакомо, и люди те же, а впечатление, будто не два с небольшим года прошло, а по меньшей мере десятилетие. Перестройка? А у нас в хозяйстве перестройка не прекращается. Еще не успели одно построить, до ума довести, как уже все ломаем, перестраиваем, с места на место переносим. Не успели по-новому расставить все - опять таскаем из угла в угол, новое выкидываем, новейшее тащим, а кроме сутолоки, ничего нет: коровы стоят не доены, не кормлены, овцы дохнут, а картошка под открытым небом мерзнет и гниет... И все потому, что наверху управленческий аппарат крутится, своей особой жизнью живет, обновляется, перестраивается и - не дает работать внизу, на земле, откуда только и может продукт идти. План по добыче, план по производству, но никогда - план по потребностям, по потреблению, по реализации. Где, сколько и чего нужно. Тогда, может быть, и встало бы все на нормальные рельсы. А пока, при "плановом" хозяйстве, никто не знает, что будет завтра, потому что план строится не по сегодняшнему даже, а по вчерашнему дню, загодя, и никаких коррективов в него уже не ввести...

За разговором мы въезжаем в Мурманск. Он тоже перестраивается, причем значительно лучше, чем его хозяйство. По склонам сопок спускаются к долинам и к заливу многоцветные и многоугольные бастионы домов-кварталов. Природа словно специально подбросила архитекторам подобную головоломку, и, хотя мурманчане своим городом вроде бы недовольны, я считаю Мурманск одним из самых удачных и интересных городов Заполярья, во всяком случае в его новой части. Но вот мы въезжаем в старую, центральную часть, выстроенную на месте обгорелых пустырей сразу же после войны, притормаживаем у редакции "Рыбного Мурмана", где сходит Георги, и за площадью и припорошенным первым снежком сквером мне открывается знакомое здание с колоннами, только не розовое, как два с половиной года назад, а теперь уже бирюзовое, где на втором этаже в своем кабинете меня ждет начальник "Севрыбы".

Об этом я помню все время и, даже разговаривая с Георги, размышляю, зачем нужна такая спешка, тем более что на следующий день Каргин никуда не уезжает, как он сказал мне накануне по телефону. Конечно, все могло измениться, в отличие от меня своим временем начальник "Севрыбы" не располагает, и все же мне кажется почему-то, что главное здесь - желание встретиться первым, чтобы узнать о моих планах, о том, что я собираюсь предпринять и вообще зачем приехал в Мурманск в такое неурочное время года. И опять мне непонятно, как в случае с Гитерманом: чего Каргину-то волноваться? А может быть, это все мои домыслы, у Каргина оказалось "окно" и он решил его сразу использовать, чтобы потом не пришлось нам искать время встречи?

И вторая мысль, обычная, с которой я вхожу каждый раз в тяжелые стеклянные двери позади колоннады портика: меняется Мурманск, но не "Севрыба". В таких вот зданиях конца 40-х - начала 50-х годов, при всей их эклектике и безвкусице, к которым мы уже привыкли, есть давно забытая проектировщиками фундаментальность и добротность, так сказать, "повышенный запас прочности". Они напоминают старые респектабельные фирмы, которые не рвутся вперед, довольствуются небольшим процентом прибыли, но зато выдерживают все штормы кризисов.

Кабинет у Каргина под стать такой фирме - просторный, добротный, с тяжелой темной полированной мебелью, с длинным столом совещаний, широким рабочим столом, который украшен массивным письменным прибором с латунными якорями и штурвалами. Здесь ничего не меняется - те же карты Мирового океана на стенах, большая карта Советского Севера, расцвеченная по побережьям морей условными значками колхозов, рыбопунктов, метеостанций, лабораторий и опытных хозяйств.

Ну, а Каргин - прежний?

Вроде бы все как было - крепкое, на мгновение затянувшееся рукопожатие, форменный пиджак без единой морщинки, вид бравый, но сквозь прежний задор в голосе прорываются какие-то несвойственные ему ноты, да и под глазами что-то уж очень набрякли мешки. Капитан рыболовецкой державы Севера устал, и это не сиюминутная, на другой день проходящая усталость, а та, что ведет счет прожитым годам и своим резцом незаметно, но безжалостно проводит сеть морщин возле глаз, у складок рта и прореживает короткий ежик стрижки до легкого уже ореола.

Почти физически я ощущаю его цепкий взгляд, скользящий по мне, столь же оценивающий, как и мой, когда мы садимся друг против друга. Иногда мне кажется, что Каргин испытывает ко мне такое же острое любопытство, как и я к нему. В чем-то мы схожи, иначе откуда такое желание понять другого, "обнюхаться", как он говорит. Мы вызываем друг у друга любопытство, как неожиданно встретившиеся существа из разных пространств и измерений. Или просто не укладываемся в те стереотипы, которыми привыкли оперировать?

Каргин привлекает меня и как человек, и как крупный руководитель. Мне интересны его заботы, способ, которым он решает встающие перед ним проблемы, характер его общения с людьми, его собственный характер - решительный, властный. Разговаривая и наблюдая за ним, я пытаюсь понять и положение способного организатора на достаточно высоком уровне нашей системы хозяйства, и механизм действия самой системы, так часто вступающей в противоречие с собой, с теми постулатами, которые были в нее когда-то заложены, и с теми целями, которые она вроде бы преследует. Председатели, Гитерман, Каргин - это все звенья одной цепочки, разные уровни одного государственного механизма, взаимодействие которых мне так же интересно, как взаимосвязь и взаимозависимость явлений природы в системе биосферы. Разница только в том, что законы биосферы отлаживались природой, как и ее механизм, в продолжение шести миллиардов лет, они исключают субъективизм, в то время как при всей заданности механизма хозяйствования объективные законы экономики подменены волевыми решениями, а действия каждой привходящей в этот механизм человеческой молекулы определяются множеством окружающих ее субъективных факторов.

Встречи с Каргиным для меня всегда плодотворны. Что же касается его, то вряд ли он стал бы тратить свое время впустую. Значит, и он что-то получает от нашего общения?

Что он получал от общения с Гитерманом?

Но можно ли назвать служебные встречи "общением"? Может быть, не случайно совсем в характеристике Гитермана, направленной в суд из "Севрыбы", я обнаружил такую вот примечательную строчку: "Скрытен в вопросах личной жизни". Что это - упрек, что не организовывал застолий и сам не пил? Строчка эта как нельзя лучше высветила для меня нелады, которые таились в отношениях между Гитерманом и его непосредственным начальством. Что-то там было, но что? Сейчас этот вопрос я не буду задавать Каргину. Не потому, что он на него не ответит. Ответит! Но я получу не тот ответ, который интересует меня, потому что он будет - о другом. Ведь сокровенное, часто только ощущаемое, человеку всегда трудно сформулировать. И не потому ли Каргин, безусловно готовившийся и к встрече, и к нашему разговору, в котором так или иначе всплывут все "больные" вопросы, сейчас ерничает:

- Приехали, значит... На нас посмотреть и себя показать, так, что ли? А что смотреть? Перестройку нашу? У нас тут ого-го какую перестройку устроили! Такую "охоту на ведьм", что только держись. На всю область шухер был, только до Москвы не дошло... А что в итоге? Да ничего. Людей измордовали! Гитермана мы потеряли, это вы знаете. Стрелкова потеряли, Подскочего - тоже... Одного Коваленко отстояли, да и то чего это стоило. Но тут уж, как говорится, всем миром навалились, благо он последним шел. Опомнились! Это что, перестройка? В самый ответственный момент лучших работников порубили. Настоящих, проверенных! И до сих пор им замены нет. Не были еще в рыбаксоюзе? Ну, будете. Поставили одного на место Гитермана, очень он просился - не тянет, опять менять надо. А кем заменять, скажите на милость? У них там за эти два года все вразвал пошло. База флота последние дни доживает: колхозы свои суда отзывают, а эти мудрецы только глазами хлопают. И сказать ничего нельзя - демократия! Да и как говорить, если колхозы уже не наши? Зачем, спрашивается, этот ВОРК нужен, если он ничем своих колхозников обеспечить не может?..

Каргин говорит с запалом, говорит о той "занозе", которая, как видно, ему больнее всего, потому что впилась в самое уязвимое место, в его детище - межхозяйственную кооперацию. ВОРК далеко, в Москве, у него нет ни своего снабжения, ни своих баз, ни своих специалистов, ни ремонтных заводов - ничего, кроме еще одной надстройки, чисто бюрократической. А "Севрыба" здесь, под боком, все через нее, и без нее колхозам шагу не сделать...

- ...Создали они это всесоюзное объединение,- обличает Каргин,- выделились от нас, а дальше что? Демократию развивать? А что стоит демократия вообще, если она фондами не обеспечена? Если за каждой гайкой, за каждой ниткой надо колхозу в Москву ехать или опять ко мне на поклон идти? А я теперь не дам: откуда? Раньше фонды на колхозы шли через "Севрыбу", ну и мы тоже помогали, чем только могли. А теперь? На хрена это надо было придумывать? По-моему, тут вместо демократии только бюрократию развели, еще одну инстанцию создали... Ну, хорошо,- остывает он.- Хотите сами управляться - ваше дело, нам же легче. Но что прикажете делать с кооперацией, в которую столько сил вложено? Как я могу теперь заставить своих директоров помогать колхозам, если и раньше, когда колхозы к нам в объединение входили, они только под моим нажимом что-то для них делали? Ведь вся эта кооперация - чистейшей воды благотворительность...

Но тут Каргин уже явно хватает через край, о чем я сразу ему напоминаю.

- Не совсем так, Михаил Иванович,- останавливаю его.- Кооперация спасла терские колхозы, все верно, никто тут спорить не станет. Ваши предприятия взяли на себя закупку и реализацию сельскохозяйственной продукции, и она им, как известно, обходится в копеечку: накладные расходы на транспортировку по воздуху - рубль на килограмм. И все же, признайтесь, на это вы пошли не ради своей широкой души и печальных глаз Гитермана. Для вас - для "Севрыбы", для всех входящих в нее предприятий и объединений - это был выход, причем крайне выгодный. Сколько вам надо было бы потратить средств, чтобы на пустом месте создать подсобные хозяйства предприятий, как это требовала от вас Продовольственная программа?

- Миллионов сорок-пятьдесят...

- А какой срок нужен был бы, чтобы получить хотя бы копеечную отдачу?

- Три-пять лет, не меньше. Ведь тут скалы и болота пахать надо, строить помещения, вести водопровод, людей набирать...

- Вот-вот. А тут сразу все готовое, и всего один- два миллиона на перспективу. Что, не так? Из такого расчета и накладные расходы в десятки тысяч никто в расчет не берет. Так что скажите спасибо Гитерману! Кстати,- я круто меняю тему разговора,- что с ним теперь будет?

Словно споткнувшись на имени Гитермана, Каргин потухает. Он оседает в кресло и отворачивается к окну. Отвечает он тоже не сразу.

- С Гитерманом? А что с ним будет? Отсидел в тюрьме, отделали его как бог черепаху, а теперь, наверное, и условный срок у него кончился. Не заходил. Кто говорит, он вообще из Мурманска уехал, кто говорит - здесь его видели... Я на суде не был, не знаю, что там было. Если захочет работать, я от него не откажусь, работник он хороший. За Терский берег ему можно золотой памятник поставить, да только толку теперь что?

Каргин говорит отвернувшись, как будто в окне он увидел что-то очень интересное, что занимает его мысли. И я вдруг понимаю, что этому сильному, волевому человеку, который не побоится в одиночку пойти на медведя, сейчас не хочется смотреть мне в глаза. Наступает тягостное молчание, которое я нарушаю вопросом:

- Михаил Иванович, почему вы не заступились за Гитермана?

Он резко поворачивается.

- Кто вам сказал, что не заступился? Я ходил в обком, звонил Данкову, сказал, что сомневаюсь в виновности Гитермана, что надо было подождать, проверить. Мне ответили, что доказательства уже есть, нет только признания Гитермана, так что все законно...

- И вы, член бюро обкома, ничего не попытались сделать?

- А что я должен был делать, если мне так ответили? - спрашивает Каргин с вызовом.- Мне ответил первый секретарь обкома, что он дал согласие на арест Гитермана. А кто я такой, чтобы сомневаться?

- Вы? Депутат Верховного Совета. Это - немало.

- Ну и что я должен был сделать как депутат? Пойти жаловаться? А мне сказали: сиди и не рыпайся, не твое дело. Это дело следственных органов. Давление на них оказывать? Кто бы мне это позволил? А потом, откуда я знал, может, Гитерман и вправду брал взятки?

- Но сейчас-то вы знаете? Суд снял с него это обвинение.

- Суд с него обвинение не снял, он его отклонил "за недоказанностью", а это не одно и то же. Не думайте, что я согласен с судом. Если бы это было так, я бы просто сейчас не стал с вами разговаривать о Гитермане. Сейчас я знаю, что он ни в чем не виноват, мы тут то же свое небольшое следствие провели, и я сейчас так же, как и вы, уверен в невиновности Гитермана. А в то время - нет...

- Но вы же его хорошо знали!

- Как это я мог его хорошо знать? Домами мы не знакомы, ни я у него, ни он у меня дома не бывали, только здесь, вот в этом кабинете, на совещаниях, да несколько раз в общих поездках. А там, как вы знаете, не до знакомства... У меня в "Севрыбе" десятки тысяч человек, сотни руководителей, и всех их я должен знать? Я могу представить человека только по его деловым качествам, по тому, как он решает вопросы, как отвечает за порученное ему дело. Да, Гитермана я знал, сам пригласил его на место председателя МРКС, потому что видел: мужик толковый, энергичный, с ним можно работать, и работать хорошо... А что он там себе думает, как и чем живет - это уж извините! Вы его и то лучше как человека знаете, чем я. Да, я всегда считал его честным и порядочным человеком, не мог поверить, когда все это случилось. Но мог ли я положа руку на сердце сказать, что все это гроша ломаного не стоит, что он не брал никогда? Не мог...- Каргин откинулся на спинку кресла и снова перевел взгляд на окно, словно сбрасывая с себя напряжение минутной вспышки.- Да и за кого сейчас поручиться можно? Думаете, мне все это далось легко? Этот Данков и его ищейки вокруг нас всех крутились. Едем с ним на охоту, а мне кажется, что он меня из-под надзора не выпускает, как бы я куда от него не сбежал! И в обком его вызывают, спрашивают, скоро ли конец. А он твердит, что следствие почти закончено, все улики на руках, еще немного - и полное признание ото всех будет получено... Ну а потом просто уже ни во что ввязываться не хотелось... Бесполезно.

- Почему?

- Вы что, не понимаете? - Каргин резко поворачивается ко мне на кресле.- А кто будет отвечать за нарушения законности, если сейчас поднять вопрос о полной невиновности Гитермана? Кого сажать? Тут ведь одними следователями не обойтись, тут весь аппарат управления надо трясти снизу доверху, и прокуратуру, и суд, который Гитермана судил,- весь суд с заседателями вместе! Тут и обком не останется в стороне. Об этом вы подумали? Нет, не пойдет сейчас никто на это. Сейчас только один Гитерман пострадал, да и то счастливо выпутался. А теперь, если все по-новому начинать, места на скамье подсудимых не хватит для всех тех, кто его шельмовал и мордовал! Сколько людей под статью попадет, вы думали? А Гитерман уже на пенсию вышел, работать ему не обязательно, относятся к нему в общем-то хорошо...- И, словно потеряв всякий интерес к теме, Каргин вяло заканчивает: - Если уж поднимать этот вопрос в обкоме или еще где, так только вам. Конечно, я тоже поговорю, только вряд ли что получится. Ведь и на письма Гитермана в Прокуратуру РСФСР никакого положительного ответа нет, так ведь?

Наш разговор переходит на трудности сегодняшнего дня. Обстановка в море изменилась, ловить стало нечего, за предшествующие годы успели повычерпать Мировой океан. Да, треска и окунь снова стали попадаться, но это ничтожные крохи былого богатства. Надо было бы дать им нагуляться, вырасти, отметать несколько поколений, чтобы снова заселить рыбные банки, да куда там: план жмет и гонит! А какой план? Вот последние годы выполняли его на креветке, которую научились сразу же продавать норвежцам, и на мойве. И того, и другого было много, но уже в этом году вылов резко упал, в будущем году вообще ничего не будет - ни креветки, ни мойвы, а план уже есть, и, как водится, с завышением против нынешнего... Вот и думаешь: кто же там планирует? И как можно вообще планировать стихийный процесс? Ведь это для красного словца журналисты называют море "голубой нивой". Никакая она не "нива", а мы - не "пахари": забираем от природы, что она нам пошлет, да и это еще под корень режем или с корнем тралом вырываем. Вот и выходит, что "мы не сеем, мы не пашем, мы валяем дурака"... Сейчас надо не столько по океанам болтаться, сколько развивать прибрежный лов, который мы давно забросили. Наши зарубежные конкуренты уже давно большие суда не строят, перешли на маломерный флот. Здесь, у берега, сейчас рыбы больше, чем в океане. И не надо уходить на три-четыре, а то и больше месяцев, не нужно многочисленной команды, плавбаз и всего прочего, что "от лукавого". Но для всего этого надо не только менять суда и вооружение - надо еще и коренное изменение планирования, чтобы никто не определял сверху, какую рыбу ловить, а какую выбрасывать. Если уж выловил - все должно идти не просто в дело, а в пищу, как у японцев, чтобы морской промысел стал полностью безотходным производством. И не на муку надо чистый белок перерабатывать, не на кормовую смесь, а на полноценный пищевой продукт, для людей. С другой стороны - рыбу надо не только ловить, но и выращивать. Вот, посмотрите на Норвегию: сейчас она одна дает раз в двенадцать больше семги в год, чем ловим мы в своих реках. А ведь вся норвежская семга выращивается в закрытых водоемах. И пока мы добиваем свои семужные стада, причем не столько за счет вылова, сколько за счет загрязнения рек сплавом, химическими сбросами или вот как на Печоре, где вся река отравлена свободно фонтанирующей скважиной, оставленной нефтяниками,- на западе сейчас во всех северных странах не знают уже, куда девать выращенную ими рыбу...

Затем Каргин снова возвращается к проблеме колхозов. Чувствуется, что его раздражает само слово "демократия", которым прикрыто создание ВОРКа.

Мне самому до сих пор непонятно, зачем надо было возводить новый этаж пирамиды над рыболовецкими колхозами, еще одну управленческую надстройку для централизации всего рыбоколхозного дела в стране. Изменилась только вывеска. Как возглавлял Зиновий Моисеевич Эвентов управление по делам колхозов в Минрыбхозе СССР, так теперь возглавляет этот ВОРК. А что получили колхозы? Пока - ничего. Общее подчинение - тому же министерству. Только если раньше, как говорит Каргин, все вопросы решались на местах, тут же, дальше областного центра ехать было не нужно, то теперь все - через Москву. А главное в том, что все равно колхозный флот несамостоятелен, он ловит рыбу под управлением "Севрыбы" и в составе ее флотов. Вот и выходит, что разъединить колхозы и "Севрыбу", у которой и промысловая разведка, и данные по промыслу по всему океану, и судоремонтные заводы, и суда, которые получают колхозы опять-таки из "Севрыбы", никак нельзя. Что касается демократии, то я вполне с Каргиным согласен: посредники между колхозами и государством на промысле не нужны. Настоящая демократия будет тогда, когда колхозы будут напрямую выходить для решения своих вопросов на уровень любой государственной инстанции. Это и станет действительной перестройкой. А пока - только еще большая путаница...

- Так и живем: одной рукой строим, другой - ломаем,- подытоживает Каргин, словно бы повторяя мои мысли.- Не бюрократический аппарат надо перестраивать, а систему планирования, которая нам работать мешает! Аппарат надо просто уничтожить, никто и не заметит, что его нет, только легче работать будет. Но такой перестройки мы не скоро дождемся. Как считали раньше: один с сошкой, семеро с ложкой? А сейчас можно точно говорить, что с ложкой - семьдесят на одного работающего, если не еще больше! И добро бы только ели - работать мешают, как будто бы сами умеют что-то делать, кроме как бумаги плодить... Так какие ваши планы? - снова круто меняет он тему разговора.- Куда вы собираетесь поехать, что увидеть? Наверное, на Терский берег полетите?

Я вкратце рассказываю о том, что хочу сделать, и мы расстаемся. Уже в дверях кабинета Каргин напоминает, что сегодня меня ждет в МРКС новый председатель, которому он, Каргин, сообщил о моем приезде.

Пока я устраиваюсь в номере, обедаю, потом отправляюсь пешком в МРКС, меня не оставляют мысли о сегодняшней встрече с Каргиным. Действительно, с какой стати Каргин должен был отстаивать Гитермана? Кто для него Гитерман? Всего лишь очередной председатель МРКС, один из многих руководящих работников "Севрыбы", причем далеко не первой категории. МРКС со своими колхозами и даже флотом - только крохотная часть рыболовецкой державы Севера, которой управляет Каргин, маленькое "удельное княжество", делами которого до прихода Каргина занимались на уровне отдела по делам рыболовецких колхозов, не выше. И колхозами, и самим МРКС с его председателем. Это теперь Каргин все перевернул. И не только потому, что почувствовал нужду в подсобных хозяйствах колхозов. Облетев все побережье Белого моря, Каргин содрогнулся, увидев состояние здешних сел и отчаяние жителей. Содрогнулся не как начальник "Севрыбы", а как человек, выросший на земле, привыкший ее чтить, а вместе с тем и чтить труд человека, куда бы он ни был вложен - в землю, в ремесло или в "океанскую ниву".

Каргин не был заинтересован в аресте и снятии Гитермана, сейчас я в этом убежден. Другое дело, что он в какой-то степени им "пожертвовал", но для чего? И применимы ли наши слова, несущие эмоциональную нагрузку, к таким вот ситуациям?

В огромной многотысячной машине, которую я не без оснований называю "империей" или "державой" Каргина, произошел сбой в работе, как теперь известно, по вине "досматривающих". Собственно, это была их инициатива - изъять одну из деталей, обосновав свое вторжение предположением, что она, дескать, с изъяном. Сбоя поначалу не было, он начал расти и показался опасным лишь после того, как деталь изъяли. Поскольку ее не возвращали, то потребовалось заменить ее новой. Вот и все. Претензии тут должны быть не к Каргину, который действовал всего лишь как зауряд-механик, озабоченный, чтобы все детали были в комплекте и машина работала без сбоев, а к проектировщикам машины, раз и навсегда определившим, что "незаменимых деталей - то бишь людей- - у нас не бывает"...

А ведь действительно еще не было незаменимых - каждого кем-либо заменяли! Другое дело, что из всего этого получалось, какую продукцию выдавала та или другая "машина", в которой оказывались заменены все детали другими, так что уже никто не мог и понять, для чего она была первоначально сконструирована. Но это, повторяю, уже совсем другой вопрос, который мы с Каргиным не обсуждали...

Сейчас мне ясно, что Каргин сам никогда бы не стал Гитермана убирать, потому что он был ему действительно нужен, заслуженно пользовался его доверием, но что-то в интонации Каргина подсказывает, что он не слишком симпатизировал своему подчиненному, а потому не стал его "спасать" - ни тогда, ни сейчас. И это при том, что Каргин, как выясняется, знал, что Данков и его подручные попытаются использовать Гитермана против Каргина. По субботам и воскресеньям Каргин и Данков вместе ездили на охоту, а в понедельник генерал-майор вызывал к себе на допрос Гитермана и начинал очередной тур "уговоров" сознаться, кто же из руководства "Севрыбы" требовал свою "долю"!

Как видно, все сходится на Данкове и бесполезно искать какие-то иные причины ареста Гитермана. И в "Севрыбе", и в МРКС, куда я сейчас иду,- везде действовал автоматизм ситуаций, отлаженный, как видно, так, что он срабатывал без сучка и задоринки, едва только человека хватали. Он был обречен еще до представления ему обвинения, и окружающие это знали столь хорошо, что даже не пытались что-либо предпринять, разве что побыстрее забыть о случившемся, вернувшись к своим неотложным делам. То же, по-видимому, произошло и с председателями колхозов. Когда я спросил о них Каргина, тот только головой мотнул: дескать, это не по моей части... Теперь я знал, что ничего нового по этому поводу не узнаю и в МРКС. Голубев, на встречу с которым я шел, в защите Гитермана и "гитермановских" председателей не был заинтересован, поэтому "концы" мне придется искать самому и на местах, разговаривая с людьми. Вопросы новому председателю МРКС по поводу событий двухлетней давности задавать бесполезно.

До этого о Голубеве я знал из писем Георги и по тем газетным вырезкам, которые тот мне иногда присылал. Придя в МРКС из недр "Севрыбы", то есть как ее прямой ставленник, Голубев поступил так, как поступил бы любой умный человек, не желающий повторить ошибки своего предшественника. Гитерман служил Каргину. Представляя интересы колхозных рыбаков, он в то же время проводил в МРКС политику Каргина и, стало быть, "Севрыбы", входя в конфликт с собственными колхозами, как это получилось в случае с "Ударником". Это была ошибка Гитермана, впрочем в какой-то мере объяснимая, потому что создание базы флота было делом его рук и он ею гордился. Поэтому едва лишь "Ударник" в лице Тимченко заговорил о своей самостоятельности и неподчинении команде "Севрыбы", на него обрушилась вся система, и Гитерман был не последним среди атакующих. Как поступил Каргин, когда требовалась помощь Гитерману, уже известно. И, самое главное, известно всем.

Новый председатель МРКС извлек из этого урок. Повторять ошибки своего предшественника он не собирался, да и обстоятельства тому благоприятствовали. Осенью 1985 года в Москве состоялся учредительный съезд уполномоченных, на котором было провозглашено создание ВОРКа. На следующий год вышел приказ министра о разграничении обязанностей между ВОРКом и бассейновыми главками вроде "Севрыбы", к которым они раньше были приписаны, и рыбакколхозсоюзы стали независимы от своих бывших объединений. Таким образом, руки у Голубева оказались в какой-то степени развязаны для самостоятельных действий.

Голубев воспользовался ситуацией. В "Рыбном Мурмане" он выступил с большой статьей, в которой, правда, нигде не назвав Гитермана, подвел итоги предшествующему периоду, показал успехи колхозного строительства за пять "гитермановских" лет, рассказал о планах, подготовленных его предшественником, и недвусмысленно заявил, что их реализация при той помощи, которую сейчас получают колхозы от государства и от руководства области, утопична. Больше того. В этой же статье он показал, какими препятствиями в развитии колхозной жизни служат существующие банковские инструкции, система снабжения, бесправие колхозов и невключение их планов в планы строительных и мелиоративных организаций области. Все было сказано мягко, но четко, а потому похоже на вызов. Из последнего можно было заключить, что ни на какие "подвиги", не подкрепленные материальной базой, он не пойдет, прошли те времена, когда можно было колхозами командовать.

Напрашивалось сравнение с Гитерманом, который не позволял себе так поступать. Впрочем, и время тогда было другое. Каждое указание, идущее сверху, если оно не грозило колхозам убытками и разорением, Гитерман принимал к исполнению. Как он сказал во время нашей последней встречи, он "выполнял волю Каргина". В ответ я ему довольно резко ответил, что каждый человек обладает свободой воли, а потому должен отвечать за свои поступки, не пытаясь ни на кого другого взвалить за них ответственность. К слову сказать, бывший председатель МРКС ни перед кем не заискивал и никого не боялся, как можно подумать. Он был исполнителен и полагал, что приказ начальства надо выполнять, а не обсуждать. Мне кажется, Гитерману нравилось делать то, что ни у кого другого не получилось бы, уже в одном этом была для него награда. То, что он сделал в Чапоме, причем всего за два с половиной года, в условиях Заполярья, больше того - колхозного Заполярья, явилось настоящим чудом, которое сразу окупило себя и стало приносить фантастическую прибыль. Голубев получил в наследство уже работающую базу зверобойного промысла, налаженную межхозяйственную кооперацию, телевизионные комплексы в Варзуге и Чапоме, строящийся комплекс в Чаваньге, уже начатые строительством жилые дома, детские сады и школы. И все же главным была зверобойка, ставшая рычагом возрождения всего Терского берега, основное детище Гитермана.

Пусть все там требовало доделок и доводок - все это уже было построено, уже работало. И у преемника Гитермана оказалась возможность не просто заняться другими, не столь неподъемными делами, но и занять при этом независимую позицию, на что Гитерман просто еще не мог пойти...

"Мавр сделал свое дело - мавр может уходить..."

Кому в МРКС после всего этого был нужен Гитерман?

Меньше всего - его заместителям, каждый из которых до прихода Голубева мог претендовать на освободившееся председательское кресло...

С такими вот мыслями я подхожу к зеленому двухэтажному зданию МРКС - старому деревянному зданию послевоенной постройки, со скрипучими лестницами и тесными коридорами. Последний раз здесь меня принимал Гитерман. Мы уже достаточно знали друг друга, чтобы говорить откровенно по тем вопросам, по которым расходились во мнениях. Впрочем, мне кажется, что гораздо больше я узнал Гитермана во время нашей последней встречи в Москве, словно бы подытожившей все предшествующие, в том числе и нашу переписку по его "делу". А теперь...

Голубев приветлив и несколько суетлив. Я с интересом рассматриваю человека, который не может не чувствовать некоторой неловкости и неуверенности, поскольку знает, что за его спиной в этом же кресле мне видится фигура его предшественника. Все здесь точно так же, как было при Гитермане: столы, стулья, письменный прибор, бумаги, карты морей и Севера на стенах, селектор слева от письменного стола. Другой только хозяин кабинета - светловолосый, с приятным лицом "без особых примет",- немолодой - за пятьдесят, но моложе Гитермана, с негромким, приятным голосом, в котором отчетливо слышатся нотки волнения и желания понравиться собеседнику. И в то же время - настороженная осторожность, вполне естественное желание не сказать чего-то лишнего.

Сложность положения Голубева заключена еще и в том, что я пришел к нему после почти двухчасового разговора с Каргиным, который был им недоволен. Как угадать, что мне известно и в каком освещении? И вообще - с чем я приехал, какая статья может получиться в результате нашей беседы: поддерживающая, одобрительная или, наоборот, разгромная, расчищающая дорогу начальнику "Севрыбы", чтобы произвести в ближайшем будущем очередной "дворцовый переворот"?

Постепенно все образуется. Разговор становится доверительным. Голубев перестает коситься на мигающий красным глазком диктофон, нам приносят чай, он усаживается поудобнее в кресле, расстегивает форменный пиджак с золотыми капитанскими шевронами, и я, наконец, начинаю узнавать, чем живет сейчас МРКС.

Главной заботой остается, как и прежде, Терский берег со всеми гитермановскими преобразованиями, которые не позволяют оставить все так, как есть. Надо идти дальше по пути перестройки, строить, мелиорировать, привлекать людей, возрождать старые промыслы и отыскивать новые. Для всего этого, как обычно, не хватает ни сил, ни средств. "Севрыба" выходит из игры, ВОРК за полтора с лишним года никакой реальной помощи не оказал. В ответ на мой вопрос, как он оценивает создание ВОРКа, Голубев уклончиво отвечает, что еще не решил для себя, нужен ли ВОРК, во всяком случае для колхозов его создание принесло очередные затруднения со снабжением. "Потому что,- тут он повторил в несколько измененном виде фразу Каргина,- демократия без лимитов становится не свободой, а еще большей кабалой, неизвестно только, кто теперь тебя захомутает..." Вместе с организационными трудностями возникли трудности кадровые в результате тех судебных дел, которые обрушились на МРКС и на Гитермана. Из числа прежних председателей, которые знали свои хозяйства, на Терском берегу остался только Заборщиков в Варзуге. Стрелков после суда над ним работал колхозником, сейчас на пенсии; в Чапоме на его месте Мурадян, строитель из Умбы. Но он Стрелкова не прямо сменил, до него был еще один, докер Лучанинов, так что в Чапоме после шестнадцати лет работы Стрелкова началась такая же председательская чехарда, как в Чаваньге, где меняется уже пятый или шестой председатель за семь или восемь лет. Конечно, ничего хорошего из этого не выйдет, кадры надо стабилизировать, чтобы на них можно было опереться. А теперь колхоз превратился в проходной двор...

Сменились кадры председателей и на Мурманском побережье. В Ура-губу вместо Мошникова пришел Савельев. Парень крепкий, хороший, инициативный, с высшим образованием, похоже, решил взяться за колхоз всерьез, перенимает опыт у Тимченко... Тут Голубев несколько запнулся, поскольку прозвучало это несколько двусмысленно, однако, не дожидаясь моего вопроса, повторил уже известную мне новость о выходе "Энергии" из базы флота. Плохо дело в "Северной звезде", где раньше был Подскочий. Его преемника, похоже, придется менять - работать совершенно не может... Всю осень там работали комиссии по проверке состояния дел в колхозе и выявили много недостатков...

Не легче и в самом МРКС. Все время приходится разбираться с огрехами в работе МКПП - межколхозного производственного предприятия. Без него не обойтись, а порядок навести не можем. А вот нужен ли меховой цех, формально числящийся за "Северной звездой", но находящийся в Мурманске, из-за которого только одни неприятности и никакой отдачи,- еще вопрос. Прибыли нулевые, в основном убытки, колхозников меховой одеждой он не снабжает, зато к нему липнет городское и областное начальство пониже рангом, не имеющее своих спецраспределителей. И ладно бы пользовалось только, но там постоянно открываются какие-то махинации с шапками и полушубками, всплывает неучтенное сырье, много скопилось неликвидов. Но, конечно, как мне, наверное, уже сказал Каргин, самое больное место - база флота.

Скандал с базой начался еще при Гитермане, в 1984 году, когда из нее вышел "Ударник". Вот и пошло. Погибли два колхозных корабля, но никто в базе за это не ответил. Стали разбираться, и выяснилось, что, хотя база и распоряжается судами и командами, ответственности за колхозные корабли и за людей она не несет. С человеком на борту несчастный случай, а база ему пособие выплатить не может, потому что своих средств у нее нет. Но этот человек плавал на колхозном судне, когда с ним несчастье случилось? На колхозном. Да только принимал его не колхоз, а база... И тут такая неразбериха, что всем, наконец, стало сейчас ясно: базу спасти невозможно, на таких условиях ее существование противозаконно...

Теперь новая проблема: что делать с флотом? Надо развивать прибрежный лов, а это требует новых судов, новой оснастки, новой тактики и стратегии. В то же время надо пополнять уже имеющийся флот новыми судами. А где они? В прошлом году "Севрыба" продала трем терским колхозам три морально устаревшие и порядком поистрепавшиеся судна. Суда надо ставить в ремонт, а денег с ними на ремонт не передали. Порядок такой: судно работает в море четыре года, на пятый становится в большой ремонт. Все эти годы на банковский счет откладывается определенный процент дохода, соответствующий стоимости ремонта и содержанию команды на пятый год. Простой в ремонте одного судна покрывается в это время работой других судов. А их у колхозов нет! Вот и ломаем теперь голову: или немедленно эти суда продавать, или сдавать их в аренду колхозам Мурманского берега. ВОРК. требует суда оставить у колхозов, "Севрыба" - тоже, а он, Голубев, вместе с председателями стоит за аренду...

Я слушаю Голубева, записываю, задаю вопросы, потому что со всем тем, о чем он рассказывает, мне придется встретиться на Терском берегу, и понемногу начинаю разделять мнение Георги. Спокойный и доброжелательный председатель производит на меня благоприятное впечатление. В отличие от Гитермана, он куда менее категоричен в своих суждениях, размышляет вслух, не скрывает своих колебаний и опасений. Его предложение о сдаче судов в аренду мне представляется правильным: колхозы Терского берега, не имеющие ничего - ни специалистов, ни других судов, ни денег на счету,- могут провалиться в страшную "долговую яму", из которой им не выбраться даже с доходами от зверобойки. Годовой ремонт каждого судна и содержание команды - от одного до полутора миллионов рублей, тогда как зверобойка дает ежегодно около миллиона. Вот и считай!

Наконец, я спрашиваю Голубева, думает ли он как-то помочь Стрелкову и Коваленко? Он сразу подбирается, как если бы с самого начала ожидал этот вопрос, и отвечает, что с Коваленко, насколько ему известно, все в порядке. Первоначальный приговор был пересмотрен областным судом, сам Коваленко по-прежнему работает председателем колхоза, из партии его не исключали или уже восстановили, поэтому никаких оснований для беспокойства нет. Стрелков - дело другое. За полтора года работы на этом месте он не успел познакомиться со Стрелковым, но, судя по тому, что ему рассказывали, с бывшим председателем колхоза "Волна" поступили нехорошо. Вероятно, теперь, когда прошло столько времени, стоило бы возбудить от имени общего колхозного собрания в Чапоме ходатайство о пересмотре дела. Со своей стороны, МРКС и лично он, Голубев, готов сделать все необходимое, чтобы поддержать просьбу колхозников, реабилитировать бывшего председателя, восстановить его в партии и вернуть положенные привилегии, если они были.

Гитерман? Ну, что Гитерман...

Голубев разводит руками, показывая, что тут ничего не сделаешь.

Так получается, что судьбой Гитермана в МРКС и в "Севрыбе" уже не интересуются. По-человечески его жалеют, но мимоходом, как жертву судебной жестокости, возмущаются, как возмущаются безобразием, которое их лично не очень трогает. За всем тем он словно бы вычеркнут из жизни. С таким же успехом он мог покончить с собой в "следственном изоляторе", умереть от разрыва сердца во время побоев, получить срок... Судебная ошибка? К сожалению, о них сейчас пишут все чаще и чаще, но при чем тут мы? - как бы говорят мне люди.

И я решаю на следующий день встретиться с человеком, который, в отличие от этих моих собеседников, не может спокойно говорить о Гитермане,- с Юрием Андреевичем Тимченко.

3.

Утром за мной заезжает заместитель председателя колхоза "Ударник" по флоту - такой же крупный, как сам Тимченко, с длинным носом и веселыми глазами. Он на своем "Москвиче", потому что машина Тимченко сломалась, других в колхозе нет, а добираться через Колу на общественном транспорте - полдня потерять. К тому же он все равно едет в колхоз. По пути я пытаюсь выяснить его отношение к переменам в МРКС и получаю примерно ту же характеристику Голубева, что и от Георги, с которым мы вчера просидели весь вечер, но дополненную и откорректированную как бы Каргиным. "Хотелось бы видеть человека поэнергичнее и поопределеннее, но не столь жесткого, как Гитерман",- такими словами можно суммировать его взгляд на положение дел. Сам он безусловно признает деловые качества бывшего председателя МРКС, однако, по его словам, с Гитерманом мог работать только тот, кто ему нравился, иначе - заставит уйти. Впрочем, он согласился со мной, что подобная характеристика слишком неопределенна, потому что каждый руководитель, естественно, подбирает себе таких людей, которые ему импонируют.

- И все равно - слишком жесткий,- сказал он под конец.

А что другое я могу услышать от колхозника "Ударника"? Худшую характеристику, чем Гитерману, заместитель по флоту дал только двум людям - Несветову, начальнику отдела по делам колхозов, и Егорову, заместителю Гитермана по сельскому хозяйству. По его словам, эти двое были главными противниками какой бы то ни было колхозной демократии, распоряжались только в приказном тоне и человека в грош не ставили. Насчет "гроша" я ничего сказать не мог, а с остальным можно было согласиться, причем не только по отношению к "Ударнику"... Но тут нашей беседе пришел естественный конец.

Минькино лежит на противоположной стороне Кольского залива, почти напротив Мурманска. Сверху, от шоссе, деревни не видно - только указатель и узкая, круто ныряющая за бугор к заливу полоса асфальта, которую Тимченко ухитрился положить, пока делали основную дорогу. Сразу за переломом взгорка оказываешься в окружении новостроек: склады, огромный телятник, склад с пневмопокрытием, какие-то постройки, еще даже не запланированные четыре года назад, гаражи, и вот оно, для меня новое, а для колхозников уже порядком обжитое здание колхозного правления на три этажа, с которого начал Эд. Максимовский свой очерк, напечатанный весной 1984 г. в "Литературной России".

С председателем "Ударника" Юрием Андреевичем Тимченко мы познакомились за два года до этой статьи. Он действительно "глыбистый", как охарактеризовал его Максимовский: широкоплечий, высокий, с большими, сильными руками кузнеца-молотобойца, и в то же время удивительно легкий на ходу. А над всем этим - большое, крупное лицо с хорошими, добро смотрящими глазами. Именно таким он и запомнился мне по двум первым встречам.

Согласен, что все это внешнее, хотя в какой-то степени характеризует человека, особенно при первом знакомстве - и глаза, и руки, и походка. Гораздо важнее деловые качества Тимченко, из которых на первом месте, конечно же, удивительный талант хозяина, умеющего буквально из всего извлекать для колхоза выгоду. В этом его жизнь. В этом он чувствует себя, пользуясь избитым сравнением, как рыба в воде, продумывая варианты возможных планов, удивительным чутьем улавливая меняющуюся конъюнктуру, находя партнеров и пуская в оборот всю полученную прибыль - деньги должны крутиться и пользу приносить, а не на банковском счету числиться. Поэтому "Ударник" - один из лучших колхозов Мурманской области. У него свой причал, своя судоремонтная мастерская, свой забойный пункт и - флот, из-за которого разгорелись страсти, достойные пера великого Шекспира.

Впрочем, если говорить о случившемся, то поначалу схлестнулись не Тимченко и Гитерман, а председатель колхоза "Ударник", спасавший колхоз и колхозный флот, и председатель МРКС, отстаивавший базу, свое детище, а вместе с ней престиж МРКС и "Севрыбы". Теперь, когда все позади, я хочу о происходившем услышать из уст самого Тимченко. По существу, председатель "Ударника" поставил под сомнение всю структуру отношений "колхоз - МРКС - "Севрыба", поставил вопрос о правах коллектива и, как мне представляется, о стратегии ведения хозяйства вообще...

Тимченко ждет меня в своем новом кабинете - просторном, как зал заседаний, очень красивом и уютном, обитом деревянными панелями, по которым несутся парусники - бриги, шхуны, выполненные инкрустацией по дереву вполне профессиональными художниками. Я вглядываюсь в высокого, крупного человека, который поднимается из-за стола и идет мне навстречу со смущенной улыбкой и протянутой рукой. Он по-прежнему высоко держит голову, но в ней теперь явственно проступает седина, и шаг его совсем не легкий, как был когда-то, а грузный, как если бы прибавился вес годов. Он подходит ближе, и на его лице я начинаю различать следы, говорящие, что с сердцем у председателя "Ударника" совсем не так хорошо, как прежде.

Мы садимся друг против друга, говорим обычные в таких случаях слова о времени, о переменах, и наконец я затрагиваю то, что мне больше всего хочется узнать: что и как было? Он откидывается в кресле и смотрит на меня с грустной полуулыбкой.

- Не хочется вспоминать, честное слово... Что такое база, вы знаете, статью Максимовского читали. Все, что он написал,- сплошная правда. Я даже думаю, что рубка началась не из-за того даже, что "Ударник" свой флот из базы увел, а что появилась эта статья. Как же, вынес сор из избы! И Тимченко хотели уничтожить, если не физически, то морально, и колхоз, как грозился Шаповалов - был такой заместитель Каргина,- "в стойло загнать"! Все было! Четыре документа ваш друг Гитерман подписал, чтобы меня с председателей снять, да вот не получилось. И люди не дали, и обком в этом вопросе разумную позицию занял: посмотрим, что получится. Дескать, меры всегда успеем принять, никуда Тимченко от нас не уйдет... Теперь Гитермана нет, Тимченко на месте, а колхоз снова в передовых. В этом году точно план по всем показателям перевыполним, чистая прибыль уже к пяти миллионам подходит. Так что вспоминать вроде бы и не к чему...

Но я вижу, что воспоминания уже захватили его. По легкому румянцу на лице я догадываюсь, что откуда-то из сердца уже поднимается волна прежнего гнева на несправедливость, азарт бойца и прошлое опять оживает в его памяти, как если бы разговор шел о том, что случилось вчера. Тимченко понимает, что я приехал к нему не просто так, не из пустого любопытства задаю сейчас и буду еще задавать вопросы. Ведь я и раньше был на его стороне, доказательством тому мой очерк, опубликованный в одном из журналов. И, легко сдавшись на мои доводы, Тимченко достает из нижнего ящика стола толстую папку, которую едва охватывает крупная кисть его руки.

- Видите? - показывает он мне ее и бросает перед собой на стол.- Захотите - читайте. Это все официальная переписка по базе и флоту. Только рассказывать надо, начиная с архангельской базы, на которой работал Гитерман. Ведь вы его узнали уже председателем рыбаксоюза. А я знал его еще давным-давно, когда он работал на базе у архангелов. И работал хорошо, и сам был хороший парень, и база его архангелам во как была нужна! У них, сами знаете, девятнадцать колхозов, флот огромный, а базируется весь в Мурманске. Почему так? Колхозы разбросаны на тысячи километров по берегам, Белое море замерзает, да и на судне близко к деревне не подойти, не то чтобы у причала стать. Как флот держать, как управлять? А здесь все под боком: незамерзающее море и "Севрыба" со всеми своими предприятиями, куда архангельские колхозные рыбаки входят на таких же основаниях, как и мы, мурманские. "Севрыба" - она весь европейский Север охватывает...

- В результате то же самое, что было когда-то на Терском берегу и возникло сейчас: флот - колхозный, но ни кораблей, ни тех, кто на судах ходит, колхозники и в глаза не видят,- вставляю я.

- Совершенно верно. В колхозную кассу идет при быль, все остальное их не касается: база нанимает и рассчитывает людей, снаряжает суда, следит за их ремонтом и все такое прочее. "Севрыбе" тоже хорошо - она эти суда посылает, куда ей выгодно, как свои. И еще один немаловажный момент. Доходы от флота в общем бюджете архангельских колхозов составляют всего лишь от сорока до пятидесяти процентов. А у нас,- Тимченко делает паузу, чтобы подчеркнуть важность то го, что он сейчас произнесет,- почти девяносто восемь! Улавливаете разницу? Отними у архангелов флот - они и без него проживут, как живут колхозы Терского берега. А если у нас, живущих на Мурманском берегу, флот отнять? Что от колхозов останется? Одна молочная ферма? Так она на три четверти - подсобное хозяйство "Севрыбхолодфлота", с которым мы межхозяйственной кооперацией повязаны!..

- Но вы же добровольно на нее согласились? - спрашиваю я.

- Добровольно-принудительно, если говорить точно. Помните, в прошлый ваш приезд я говорил об опасности, которая таится в кооперации? Но я сейчас не об этом. Кому выгодно отдать в чужие руки управление флотом? Тому, у кого нет своих специалистов, своего комсостава. Тем же терским колхозам. А у нас все есть. Свой причал, своя судоремонтная мастерская. Зачем нам база? Но вот пришел в МРКС Гитерман, на него нажал Каргин,- а тому тоже выгодно: весь колхозный флот у него в кулаке будет! - и пошло: давай базу! А что получилось? Корабли у колхоза взяли, всех моряков - в Мурманск. Кроме стариков и женщин, никого в селе не осталось, будто мобилизация прошла, ей-богу! Пусто! И нет рабочих рук. Раньше резерв был у меня здесь, в селе, занят на колхозных работах. А теперь он должен каждый день в Мурманске отмечаться утром, иначе ему прогул засчитают. Что дальше? Пошла обезличка, база тасует людей, никто не знает, на каком он судне. Люди стали уходить, потому что к такому они не привыкли. Ремонт влетает в копеечку, неоправданно растягивается, идет расхищение колхозного имущества с судов, заработки у колхозников упали чуть ли не вдвое. А в результате меньше чем через два года оказалось, что мне нечем людям зарплату платить. И это - во вчерашнем колхозе-миллионере!..

- Да как же такое может быть, Юрий Андреевич? - сомневаюсь я.

- Вот так. Вы сейчас улыбаетесь, а мне было не до смеха. Чувствую, что еще немного - и от колхоза вообще ничего не останется. Ко мне люди приходят, они мне верят, спрашивают, как вы сейчас: Юрий Андреевич, что же это такое? Кому надо колхоз разорять? У нас за тринадцать лет такого ни разу не было, пока ты председателем был! А мне им сказать нечего. Два экипажа у меня были комсомольско-молодежные, два - коммунистического труда. А как пошла обезличка, в базе первым делом "звезды славы" с ходовых рубок срубили! Вы понимаете, каково это для моряка? Это ему все равно, что публично раздели да выстегали ни за что! Когда же мы посмотрели, за что нам счета приходят, то только за голову схватились: мать родная, там же одни жулики собрались на этой базе флота! Через колхозные суда выписывают кирпич, автопокрышки, шифер, авто аккумуляторы, цемент, железо кровельное, какие-то импортные спальные гарнитуры... Не колхозная база, а чья-то дойная корова! Я ничего не хочу сказать о самом Гитермане, он, может, честный человек. Но почему же такое количество жуликов собралось на этой базе флота, без которой, как нас уверяли, колхозам не прожить? Что за человек ее начальник, этот Мосиенко, которому дали орден после того, как у него погибло два судна?! Это же не просто нарыв - это уже раковая опухоль какая-то, ее вырезать надо немедленно! Я так прямо и сказал на районной конференции осенью восемьдесят третьего года, а уже в начале следующего мы отозвали свои суда из базы. На меня все набросились, а когда весной вышла обо всем этом статья Максимовского - тут началось такое, во что и поверить нельзя...

И это - Тимченко? Да что же пережил за эти годы "глыбистый" мужик, если у него начинают дергаться губы и явственно дрожат руки, которыми он перебирает бумаги в папке? Отсюда, стало быть, и эта седина, и сутулость, и мешки под глазами...

Подчеркнуто внимательно я рассматриваю его новый кабинет, стеклянные "горки" с вымпелами, кубками, памятными сувенирами, наборные деревянные панно, на которых несутся по вспененному морю парусники. Пусть придет в себя, успокоится. Теперь я действительно заинтересован его рассказом, потому что он обращен не к писателю, не к журналисту, а просто к стороннему человеку, перед которым только и можно бывает так вот распахнуться, выплеснув как на духу все свои боли и обиды.

Тимченко справляется с собой, глотает какие-то таблетки - это Тимченко-то?! - просит секретаршу, заглянувшую на звонок, принести нам по стакану чая, и снова обращается ко мне.

- Вы извините, но я в принципе не согласен с вашей оценкой Гитермана как спасителя колхозов. Наших, мурманских колхозов. Что касается терских - дело другое. Я всегда буду говорить, что за Терский берег ему и памятник поставить, и любую, самую высокую награду дать можно. А здесь - нет. Что это, от глупости у него? Так вроде бы мужик умный. Каргина слишком слушал? Так и тот, если посмотреть, виноват только в том, что всех под себя подминает. А здесь ведь прямой подрыв получается! Я уже сказал, чем наши колхозы от архангельских отличаются. Отними у нас корабли - останется два процента дохода от сельского хозяйства и никого людей. Эти два процента мы получаем от своего партнера по кооперации. Возьми у нас флот - и мы превратимся в подсобное хозяйство "Севрыбхолод- флота", как я вам и говорил. И это почти случи лось!

- Простите, Юрий Андреевич,- перебиваю его снова.- Все-таки вы не объяснили мне, чем в принципе плоха идея базы?

- Не идея - сама база. Идея может быть великолепной, а как станут в жизнь претворять - бежать хочется, да некуда! База должна быть связана с жизнью колхозов, и колхозные люди должны в ней сидеть. А что было у нас? За два года в базе сменилось пять главных инженеров и практически весь личный состав. Какое им дело до колхозов? Какое им дело до того, кто на каком судне ходит? База стала распоряжаться судами как своими, не неся за них никакой юридической ответственности. Даже платить по бюллетеню она не могла. Что же говорить о травмах, увечьях и смертных случаях?! База насчитывала себе премиальные за работу чужих людей, а колхозники на своих судах получали зарплату меньше, чем работающие вместе с ними вольнонаемные... Да как это могло быть? И после этого Гитерман, его заместители, Несветов из "Севрыбы" и прочие пытаются меня убедить, что с созданием базы "благосостояние колхозов и колхозников значительно увеличилось"?! Правильно охарактеризовали базу в Кольском райкоме как "очередной организаторский зуд", направленный на подрыв колхозной демократии. А то, что наш колхоз оказался на грани финансового краха, сел на картотеку, задолжал по ссудам, хотя до этого всегда имел три-четыре миллиона свободных денег - как это понять? Но все это прелюдия. Изничтожать нас стали после статьи в "Литературной России". Вот тут товарищ Гитерман и показал себя в полной красе. Он и Несветов...

Секретарша приносит чай. Я пользуюсь паузой, чтобы спросить Тимченко, знает ли он о поездке Несветова в Москву в связи со статьей Максимовского? Сейчас я вспомнил этот эпизод, который произвел на меня довольно тягостное впечатление и впервые познакомил с разгоревшимся конфликтом. Не могу только припомнить, был Несветов один или с Гитерманом? Кажется, Гитерман тогда тоже приезжал, но мы с ним не виделись. С Несветовым я разговаривал в кабинете Эвентова, который тогда был начальником Управления по делам колхозов Минрыбхоза СССР.

- Нет, мне никто об этом не сказал,- заметно заинтересовался Тимченко.- А что там такое было? В министерство они обращались, это я знаю, потому что меня туда вызывали "на ковер": и стращали, и уговаривали - все было! А вот из газеты больше никто не звонил... Что же там произошло?

Произошло следующее.

Сначала раздался звонок из Мурманска. Звонил Гитерман, сообщал, что они с Несветовым вылетают в Москву, и просил о встрече. На следующий день позвонил Несветов, уже из Москвы, и попросил приехать к Эвентову, в Минрыбхоз СССР. Там я впервые и увидел статью Максимовского, исчерканную красным карандашом и шариковой ручкой. Читали ее, как видно, многие. Несветов полагал, что я тут же напишу уничтожающий ответ, который они потребуют напечатать. Цифры были подготовлены и убеждали, с одной стороны, в подтасовке фактов со стороны Тимченко, которыми он снабдил журналиста, а с другой - в полной неспособности Тимченко вести колхоз и в несомненных благах, которые несет хозяйствам база флота...

Из гневной, обличающей речи Несветова следовало, что Тимченко надо немедленно снимать, гнать в шею из партии и сажать в тюрьму, куда неплохо было бы поместить и Максимовского за то, что тот осмелился на страницах "Литературной России" выступить против МРКС и "Севрыбы". Несветов говорил жестко, страстно, и, заглянув в его глаза, я был поражен той холодной ненавистью, которая в них светилась. И Тимченко, и Максимовский представлялись ему законченными преступниками; газету же следовало "наказать" за то, что она посмела вмешаться в дела "Севрыбы", не испросив предварительного разрешения.

Что было мне делать: смеяться, негодовать? Я попытался объяснить моим собеседникам всю нелепость их требований и надежд.

"Вы не согласны со статьей? - втолковывал я Несветову и Эвентову.- Но, во-первых, она написана умно, толково, убедительно. Во-вторых, она отстаивает интересы колхоза и колхозников, а не Тимченко. Ваше право - написать в редакцию контрстатью, в которой будут изложены ваши аргументы и ваша точка зрения. Участвовать в этом я не буду. Не потому, что ваши цифры представляются мне сомнительными. Они столь же убедительны, как цифры, которые приводит Максимовский. Но я не имею морального права вступать с ним в полемику, даже если Тимченко снабдил его неверными фактами. Дело не в Тимченко и не в цифрах, а в том, что колхоз поступил так, как он сам счел нужным. Ведь вывод кораблей из базы - тут вы не опровергаете Максимовского - был решен общим собранием колхозников "Ударника". Что же произойдет, если вы выступите с опровержением? Вашу статью напечатают, конфликт получит огласку, которой вы так боитесь, будут созданы компетентные комиссии, которые поведут расследование на месте, и результаты его будут опубликованы. Вас это устраивает? Вы уверены в своей правоте? Но я готов утверждать, что ваши теперешние нападки на Максимовского и газету вызовут еще одну статью: о причинах "зажима" критики и колхозной демократии в Мурманской области... Хотите этого?"

Был у меня еще один довод. Если Тимченко столь неумен и самонадеян, как они доказывают, то это выяснится очень скоро. Стало быть, сам же он и придет в МРКС с повинной. Тогда их победа будет полной, да и авторитет возрастет. Но и колхоз, и Тимченко имеют право на эксперимент, для того колхозы и существуют.

Последний довод мои собеседники пропустили мимо ушей. Их испугали гласность и разбирательство. Как бы эффектно ни выглядели их бухгалтерские выкладки, они понимали, что действительность была несколько иной, поэтому решили отказаться от открытой борьбы и расправиться с Тимченко келейно. В редакцию из них никто не пошел, хотя поначалу они туда звонили и требовали встречи.

Летом, когда я в очередной раз приехал в Мурманск с намерением разобраться в причинах конфликта, страсти кипели вовсю. Против Тимченко были все - Каргин, Гитерман, Егоров, но особенно негодовал Несветов. Все они пытались восстановить меня против опального председателя, и мне опять пришлось уговаривать своих собеседников взглянуть на происходящее более спокойными глазами, чтобы вывести производственный конфликт в подобающую ему сферу из области личных отношений, куда он переместился. Но тут я ничего исправить не мог. Им было непонятно, почему я, принимая их программу развития колхозов, именно в вопросе о базе флота встал на сторону Тимченко.

А дело заключалось не только в базе. Подлинный конфликт изначально лежал в той области экономической жизни, которую я для себя называл "экологией экономики". В те годы я пытался понять механизм жизнедеятельности колхозов, причины тех или иных решений председателей, подобно капитанам кораблей, постоянно выбиравших какие-то невидимые мне ориентиры для дальнейшего плавания. Централизованное управление колхозным флотом, призванное решать тактические задачи океанского лова, само по себе было разумным. Доводы в пользу базы представлялись мне настолько обоснованными, что поначалу, признаюсь, я поверил в какую-то оплошность Тимченко. Но заблуждение держалось недолго. Умная, убедительная статья Максимовского показала, что вроде бы продуманный механизм хозяйственного решения вопроса в случае с "Ударником" оказался вопиющем нарушением норм общественной жизни.

Наверное, тогда я и задумался над вопросом: что разделяет людей, делающих вроде бы общее дело? В моем представлении и колхозники, и работники МРКС, и руководство "Севрыбы" делали общее дело. Может быть, так произошло потому, что меня интересовал только Терский берег? Но даже и там, положа руку на сердце, я не мог бы представить "на равных", скажем, Егорова и Стрелкова или Несветова и Заборщикова. Они делали общее дело, это верно, но делали его разными методами и стояли на разных позициях по отношению друг к другу. Одни были начальством, другие - подчиненными. И "помощь" сверху очень часто оборачивалась приказом, волевым нажимом, распоряжением, которое надо было исполнять. Пусть подобные директивы диктовались самой горячей заботой и благими намерениями - на самом деле это все так или иначе оборачивалось иерархией подчинения, где любая демократия и самостоятельность очень быстро пресекались... опять-таки "из лучших побуждений"!

Отсюда проистекала и невольная двойственность в моем отношении к каждому из этих руководителей. Это касалось не только случая с Тимченко. При всей моей симпатии к Гитерману, при всем огромном уважении к его работе по возрождению Терского берега, я оказывался его противником, когда видел, как он или Егоров вмешиваются в колхозную жизнь, навязывают свои решения Стрелкову и фактически отстраняют его от контроля за строительством в собственном хозяйстве. Особенно категоричен и резок в разговорах с председателями был Юрий Сергеевич Егоров, смотревший на всех них откровенно свысока. Таким же, еще более категоричным по-армейски, был и Виктор Абрамович Несветов. Наша встреча в Москве и последующие разговоры в Мурманске заставили меня по-новому взглянуть на начальника отдела по делам колхозов.

Не скрою, раньше он мне нравился своими деловыми качествами - четкостью суждений, хваткой, энергией, умением подтвердить мысль цифровыми выкладками. Подтянутый, пружинистый, по-спортивному сложенный и собранный, всегда на ходу или погруженный в бумаги, он импонировал размахом деятельности и готовностью разрабатывать любой вопрос - от морских ферм мидий и ламинарий, которые тогда только опробовались на Белом и Баренцевом морях, до анализа взаимоотношений колхозов с их партнерами по кооперации. И поначалу я никак не мог понять, почему во всех колхозах, будь то на Мурманском или на Терском берегу, к Несветову относятся с плохо скрытой неприязнью.

За что? Ведь, казалось бы, всю свою энергию, всю страсть, все знания он отдает именно колхозам! Ищет новые решения, мыслит масштабно, а вот поди ж ты...

Не в этой ли "масштабности" и скрывалась отгадка, открывшаяся внезапно для меня в конфликте Несветова и Тимченко? Конечно, все, что я дальше скажу,- не более чем мои личные ощущения. Но мне вдруг представилось, что за явлениями, за категориями такие люди не замечают "человеков" с их индивидуальными характерами, судьбами, склонностями, интересами, достоинствами и недостатками. Колхоз или судно не предстают в их сознании коллективом индивидуальностей, объединенных интересами общей жизни, заработка, стремлением к достижению социальных целей. Они оказываются для них всего лишь единицами измерения, приносящими доход или убыток, условными фигурами порученного им участка экономики. Такой чиновник чувствует себя стратегом, разрабатывающим план операции, не задумываясь над тем, как ее успех или неуспех отразится на судьбах людей. Его интересует только конечный результат, итог, но не "колесики и винтики" как таковые. Главное, чтобы работа шла эффективно, при этом совершенно неважно, чьи суда будут ловить рыбу в океане и что за люди будут на них работать. Если колхозными судами удобнее управлять, изъяв их у колхозов и объединив в базе флота,- значит, так и надо поступить; если только с помощью РКС можно держать колхозы в повиновении - стало быть, так и будет! Разговаривая с ним, да и с другими работниками "Севрыбы" и МРКС, я с удивлением убеждался, что в их представлении колхозы существуют исключительно для выполнения спущенных им сверху планов по добыче рыбы и именно эта добыча должна быть поставлена во главу угла.

Наоборот, сами колхозники полагали, что колхозы и существующая колхозная демократия, пусть даже ущемляемая со всех сторон вопреки Уставу - но все-таки существующая! - должны служить в первую очередь созданию наилучших условий их собственной жизни: на первом плане здесь должны стоять интересы людей, а не успешного функционирования бюрократической машины. И жизнь свою они должны планировать так, как это представляется лучше им самим, а не стоящему над ними начальству.

Колхоз для того и был когда-то придуман, чтобы собравшиеся в него люди могли наилучшим образом обустроить эту первичную ячейку государственного хозрасчета и самоуправления. Если в такой ячейке людям будет хорошо, они будут богатеть, то и сама ячейка хороша, она будет максимально полезна и обществу в целом. Если же в ней все вразвал идет, люди бегут, работа приносит убыток или едва позволяет сводить концы с концами, то зачем тогда объединяться? Может, в одиночку выгоднее горб ломать? Ну, а если все-таки вместе, тогда задача ясна: сначала обеспечить себя, а потом посмотреть, что сообща можно сделать для государства...

Первой, "начальственной" точки зрения, обоснованной тем, что подчиненных надо учить, потому как они сами не знают, что им лучше и что им надо, я никогда не мог принять, как не мог принять утверждения, что "народ глуп". "Глупыми" могут быть только начальники, но не народ. Он может быть забит, бесправен, темен, невежествен, но никогда не глуп. История не раз показывала: стоит дать народу увидеть хоть искорку надежды, чуть-чуть свободы распоряжаться собой и своим трудом, как он преображается и показывает чудеса ума и таланта. Не любит он лишь опеки над собой, которая и делает его "глупым" и "инертным", "аборигеном", как теперь любит выражаться присылаемое "на кормление" начальство. Невинное слово, означающее в переводе "местный житель", в последние годы стало оскорбительной кличкой, определяющей всю пропасть между "народом" и его начальством.

Вот тут-то и уместно поставить вопрос: а нужно ли это начальство колхозам? Могут ли колхозы существовать без РКС, над которым теперь взгромоздился ВОРК? В ответ я неизменно слышал: нет, не могут, потому что РКС заботятся о нуждах колхозов, через них колхозы получают от государства так называемые лимиты, через них они выходят на вышестоящие организации. А кроме того, что будет, если колхозы останутся без руководства?

В самом деле, что произойдет? Распадутся? Голодной смертью погибнут? По миру пойдут? Конечно же, нет. Просто будут сами выходить на вышестоящие организации, будут сами решать свои дела и свои проблемы. И жить будут лучше. А вот что будут делать РКС, если не будет колхозов, если все их превратить в подсобные предприятия объединений "Севрыбы",- вопрос другой...

- Знаете, что, на мой взгляд, самое важное в статье Максимовского? - говорит Тимченко, мелкими глотками отпивая крепкий дымящийся чай и похрустывая печеньем, поданным секретаршей каждому из нас в металлических вазочках, после того, как я вкратце рассказал ему о встрече с Несветовым у Эвентова.- То, что он показал человеческие проблемы нашей работы. У него и подзаголовок такой был: "Нравственные грани экономики". По-моему, очень правильно сказано! Ведь экономика - это не цифры, это люди. У нас об этом постоянно забывают. Вернее, просто не думают, не хотят! Ведь без людей проще, верно? Почему у нас все восстали против базы? И не сразу, учтите, два года выжидали... Впрочем, вы не моряк, не рыбак. Знаете, что такое свое, родное судно? Где ты каждую гаечку знаешь, каждый винтик помнишь, который ты затягивал или о который руку ободрал при шторме? Ведь оно для тебя по два месяца дом родной, кусочек твоего колхоза, твоей деревни, на котором ты десятки тысяч миль прошел и еще столько же пройти должен! Да ты ему всю душу свою отдашь! А приход в порт? Для моряка это все равно что для горожан - Новый год: огни, дома, люди, красивые женщины... Два месяца тебя мотало, трепало, кроме волн, кубрика да рыбы, ты ничего не видел. А здесь не просто земля - своя земля; здесь тебя ждут, потому что в любую погоду, в любое время суток на причале встречает колхозников председатель, встречает бухгалтер с авансовой ведомостью, чтобы с моря рыбак домой мог вернуться с деньгами... Его встречает автобус, который подвезет его к дому, а если план выполнили и перевыполнили - еще и обязательно оркестр! И тут же, пока идут формальности, он уже узнает колхозные новости. У нас так было всегда заведено, и люди к этому привыкли. Они знали, что как бы далеко ни мотало их по морям, о них помнят, о них и об их семьях заботятся, их ждут... А что сделала база? Сначала - сгребла всех в одну кучу, потом - раскидала по судам. Кто где работает, в каком колхозе - никого не касается. Приезжаю в порт встречать колхозное судно, а на нем только пять или шесть колхозников, остальные неизвестно кто. Сидим в кают-компании, разговариваем, а на нас покрикивают: ну, чего расселись, давайте работайте!.. Да и о чем мне им рассказывать? Что все в город подались? Что в колхозе пустые дома стоят? Что мы стройку прекратили? Что корабли простаивают в ремонте? Что план заваливаем? Даже аванс я не могу им привезти, потому что зарплату они получают на базе! И они на меня с недоумением смотрят, и сам я на себя так же смотрю: да какой же я председатель?!.

У Тимченко снова начинают дрожать пальцы, он стискивает ладонями подстаканник, Но чай предательски плещется, и тогда он осторожно ставит стакан на стекло письменного стола. Нет, не наиграно это волнение. Меня и в первый приезд поразила забота о людях в "Ударнике", внимательное отношение к каждому - к его характеру, склонностям, к работе. Может быть, потому так и рвутся в колхоз к Тимченко, так доверяют ему люди, что знают: на первом месте у него всегда забота о человеке - его нуждах, семье, его здоровье и заработке.

И я могу представить, как вот так, до слез, радовался председатель, когда, после решения общего собрания о выходе колхозного флота из базы, об отозвании судов и плавсостава, из Мурманска хлынул - на катерах, на автобусах, на личных и колхозных машинах,- из временных углов, из общежитий, от родственников со всем скарбом густой людской поток; как гудели, салютуя родному колхозу, возвращавшиеся суда, чтобы хоть символически, день-два постоять у родного, совсем недавно построенного пирса...

- Ну, а потом?

- Потом пошла жизнь. Стали строить, стали изо всех сил ловить рыбу, потому что ситуация в том году для всех была плохая, а у наших судов намечался безусловный пролов. Я думаю, что и уйти из базы нам позволили потому только, что точно рассчитали: раз план уже сорван, они его не вытянут, тут мы им и врежем! Промысловая ситуация была как нельзя хуже. А ребята старались! Все знали, что от этого наша судьба зависит. Конец декабря, рыбы нет, штормит... Я передаю: если нет рыбы и трудные условия - возвращайтесь домой. Нет, пашут и пашут! А что пахать, когда нам не десяток тонн, а как минимум сто двадцать - сто тридцать нужно, чтобы концы сошлись?! Тридцатое декабря - ничего. Тридцать первое декабря, день - ничего. Я сижу на телефоне... А если подумать… Ну что такое этот план, почему его обязательно вынь да положь к первому января? Что мы, сами эту рыбу производим? Капитаны все время на связи. И вдруг капитан семьсот пятнадцатого делает очередной замет, и в неводе у него, по первым оценкам, около полутораста тонн! Но в неводе, на судне, а считается, что ты выловил, только когда сдал на базу. А как тут сдать? В шторм вообще не принимают. Да еще строгое указание Шаповалова: у колхозников "Ударника" принимать в последнюю очередь. Было такое! И все же морская выр