Book: Джек-потрошитель с Крещатика



Джек-потрошитель с Крещатика
Джек-потрошитель с Крещатика

Лада Лузина

Джек-потрошитель с Крещатика

Начало начал

Джек-потрошитель с Крещатика

В Лондоне не было тумана. Солнце ласкало камни мостовой и в изобилии лежащие на брусчатке лепешки навоза, стены с содранными афишами, испитые лица мужчин в усыпанных табачными крошками клетчатых жилетах и чахоточные лица женщин в шляпках с увядшими лентами. Лица эмигрантов и шлюх. Пьяниц и отчаявшихся. Брошенных и отверженных.

Уайтчепел был не лучшим местом, чтоб наслаждаться красотами викторианской Англии. Да и сама викторианская Англия была не лучшим местом для наслаждения.

Дорогой четырехколесный кэб подъехал к пристроившемуся неподалеку от Флауэр-и-Дин-стрит кособокому кирпичному домишке с черепичной крышей и чересчур толстой, потемневшей трубой.

Ступенька опустилась, а на ступеньку опустилась нога прибывшего в щегольском ботинке с изящными пуговками. Высокий мужчина в крылатке и цилиндре спрыгнул на грязную, покрытую нечистотами землю, просверлил глазами табличку:

Мадам Заира, предсказание всей вашей жизни, один пенни

— и, убедившись, что прибыл точно по назначению, щедро расплатился с кэбменом.

Из дома мадам как раз вышла клиентка, белокурая девица с мечтательным лицом, и, увидев равнодушный взгляд мужчины под черным цилиндром, поспешно прибрала свои надежды и мечтания с лица, как единственную ценность, которую лучше спрятать подальше от недобрых людей — в карман своей забрызганной грязью юбки, за край чересчур глубокого декольте, выдававшего ее непочтенную профессию.

Проигнорировав висевший у входа молоточек, мужчина в цилиндре зашел в дом мадам Заиры и, миновав пару комнат, оказался в обтянутом синим бархатом кабинете, слыхом не слыхивавшем про сегодняшний солнечный день.

Внутри было не протолкнуться от маленьких низких столиков с хрустальными шарами, картами, рунами, лампами, покрытыми разноцветными восточными платками… — атрибутов, клятвенно уверявших непосвященных: здесь обитает великая предсказательница! Атрибутов, сразу казавшихся посвященным старательно подобранными декорациями.

Мадам Заира сидела в большом кресле с короной-резьбой за круглым столом, покрытым черной бархатной скатертью, вышитой золотым шнурком.

Золотая чалма, узорная шаль с бахромой, длинные густые черные цыганские волосы — все, чтобы посетители поверили, что попали в экзотический, магический мир.

Киевский Демон звонко бросил пенни на маленькое медное блюдо с чеканкой.

— Не верю глазам, господин Киевицкий собственной персоной! — протянула мадам. — И в моем скромном салоне. Давно вы из Киева? — она говорила как иностранка, с трудом выговаривая буквы. — Не часто увидишь такого как вы… Дух Города в другом городе. Здесь вы намного-намного слабей, — рука мадам потянулась к золотому жезлу.

— Не настолько, чтобы вы могли подчинить меня, — холодно ответил ей гость, снимая цилиндр и усаживаясь в кресло напротив. — И все же вы задумались об этом на миг… значит, у вас много силы!

— Но мне не подчинить целый Город. Тем более, такой, как наш Киев, — спокойно согласилась она, разглядывая большой, украшенный прозрачно-голубым камнем перстень на руке своего нежданного гостя. — Я и сама родом оттуда. — Ее акцент не исчез, но стал малозаметным, как у человека, не бывшего на родине пару столетий.

— Оттого вы и сильны.

— У меня много силы, — согласилась она. — Но чем вы собираетесь заплатить за нее? — она насмешливо взглянула на его пенни.

— Я не дам вам ничего. Но расскажу вам, как не потерять то, чем вы дорожите превыше всего.

Он не стал уточнять. Она не стала спрашивать, что он имеет в виду — лишь быстро согласно кивнула, будто боялась, что он передумает. Мадам Заира и ее загадочный гость превосходно понимали друг друга.

Киевский Демон положил на черную бархатную скатерть три фото «рубашками» вверх.

— Назовете мне их имена?

— Не может быть! — вспыхнули щеки мадам, и лицо ее стало таким изумленным, будто гость достал из кармана лондонский Тауэр, Биг-Бен и Вестминстерское аббатство в придачу. — Великим Городом правят люди? Трое слепых? Пророчество Великой Киевицы Марины действительно сбудется?

— Еще очень нескоро. Вам не доведется увидеть его.

— Я знаю свой жизненный срок, — с достоинством сказала мадам.

— Потому я и здесь. Вы — потомок древних волхвиц, все до единого ваши пророчества оказались правдивы. Кабы слепые хоть краем глаза узрели ваш дневник, они бы не носились со своим глупцом Нострадамусом.

— Носились бы. Слепые слепы по определению. И трое из них правят вами? Катерина, Дарья, Мария, — мадам поочередно коснулась пальцем трех перевернутых фото. — Ах, господин Киевицкий, Дементий Владиславович, будьте душкой, расскажите мне все! — «цыганка» внезапно обратилась в светскую даму, которая отлично знала людской псевдоним Киевского Демона. — Я столько изучала пророчество Великой Марины, но так и не смогла уразуметь его до конца… Неужели всеми ведьмами Киева, всеми шабашами будут править слепые люди, да еще и воспитанные людьми в мире слепых… неужели ведьмы примут их власть? Примут трех неумех?

— Удовлетворите свое любопытство, прошу, — г-н Киевицкий сделал жест рукой, предлагая ей перевернуть фотографии.

Некоторое время Заира рассматривала изображения трех женщин.

— Интересно… Весьма интересно. Что ж, я охотно расскажу вам про Трех. И мне нет дела до того, что вас интересует только одна.

— Как и мне нет дела до того, что обладательница трех замков и сокровищ, достойных семи королей, делает в самом вонючем районе Лондона, продавая свои предсказанья за пенни, — ответил любезностью на любезность Демон. — В районе, из которого любая благоразумная дама сбежала бы без оглядки.

— Вы говорите о кровавом чудовище Уайтчепела? — насторожилась та. — Полагаете, мне тоже угрожает опасность?

— Вы тоже имеете привычку ходить по ночам… Но я полагаю, что моя оплата воспоследует за вашей услугой, — поторопил ее пророчество Демон.

— О, вы будете довольны мной!

Мадам Заира презрительно сбросила со стола засаленные карты и пододвинула к себе маленький круглый шар, но не хрустальный, а похожий на аквариум без рыбок.

— Вот эта, Катерина, — пророчица взяла в руки фото невероятно красивой брюнетки, — слишком уродлива. Из рода уродов. Она считает, что ее невозможно любить, как урода-горбуна из романа господина Гюго. Она погибнет, если ее никто не полюбит. И в гибели может сгубить многих…

Господин Киевицкий удовлетворенно кивнул.

— Вот эта, Дарья… чем она занимается?

— Она певичка.

— Глупости… она не пела ни разу в жизни. Она не сыщет себя, пока хоть раз не споет. Когда она запоет так, что купол рухнет… она споет впервые в жизни!

Мадам пододвинула к себе третье фото. И ее стеклянный шар-аквариум вдруг ожил, засветился изнутри белым сиянием.

— Киевица Мария…

— Мария Владимировна.

— Ваша правда, она может овладеть целым миром. Самая сильная… но и самая слабая… Ее беда пострашнее, чем у других. Я вижу рядом с ней мертвеца.

— Продолжайте, — сказал Киевский Демон.

— Даже двух мертвецов. Она родила сына от человека, которого давно нет на ее земле. Нынче же ваша Мария Владимировна живет с привидением… весьма любопытный выбор спутников жизни. Но выбор опасный!

— Продолжайте, — повторил гость, слегка постукивая утяжеленным перстнем пальцем по набалдашнику трости.

— И я вижу вовсе не любовь, а Присуху. Я вижу ее мужчину, который не любил никого, мужчину, который натворил много зла… но однажды он выпил приворотного зелья и влюбился в Киевицу, влюбился так сильно, что не смог даже умереть, — мадам Заира смотрела вовсе не на фото Марии Владимировны, а в свой сияющий шар, — он мертв, но будет жив, пока любит ее. Один лишь вопрос: разве это любовь? Да, это чувство посильнее любви! Но любовь ли это? И однажды некто задаст этот вопрос. И этот вопрос все изменит. И вы боитесь его…

— Вопроса? Или ответа?

— Мертвец, привидение, который сейчас рядом с ней, — единственное создание в мире, которого вы боитесь. Но вы уже знаете, как его победить, не так ли? Потому вы и здесь.

Демон кивнул.

— Однако я скажу вам то, что вам неизвестно. У вашей Марии Владимировны нет души.

— Нет души? — мадам Заире удалось удивить даже своего невозмутимого гостя.

— Игры с жизнью, смертью, Присухой не проходят зря.

— Где же душа?

— Разорвана. И хоть помочь вам непросто, вы пришли по адресу.

Мадам подняла черную скатерть с золотой бахромой, достала из тайного ящичка стола маленькое круглое зеркало, протерла его краем своей узорной шали и дунула на стекло…

Зеркальце раскололось на две половины.

Ангел бездны

В земные страсти вовлеченный,

я знаю, что из тьмы на свет

однажды выйдет ангел черный

и крикнет, что спасенья нет.

Но простодушный и несмелый,

прекрасный, как благая весть,

идущий следом ангел белый

прошепчет, что надежда есть.

Булат Окуджава, 1989 год
Джек-потрошитель с Крещатика

Начало ХХ века


Джек-потрошитель с Крещатика

Мужчина сделал шаг и замер на пороге — глаза молили о слепоте, сердце застыло, надеясь на безумие. Его девушка лежала на диване в нелепой, неприличной позе — с расставленными ногами, выгнутой спиной, запрокинутой головой. Ее черные чулки были спущены, запертая в корсет грудь тяжело вздымалась, из горла вырывался стон. А рядом с ней лежала прекрасная черноволосая дама. Рука дамы терзала девичью грудь, губы — жадно впились в ее губы.

Он не мог сказать, что испытывает сейчас — ужас, отвращение, восхищение? Он просто стоял и смотрел до тех пор, пока черноволосая не подняла лицо, не взглянула прямо на него.

И в этот миг его сердце остановилось.


Начало ХХІ века

…свернув на середине Андреевского спуска, женщина поднялась на Лысую Гору.

Киевляне знали Гору как Замковую — но она была Лысой. А женщину в общественном месте наверняка бы окликнули: «Девушка…». Но она была женщиной, и Гора знала об этом.

Гора знала: женщина идет сюда, потому что не может не идти — ее ведет нечто, неподвластное ей. Гора не желала пускать ее, и на литых металлических ступенях многомаршевой лестницы, ведущей на Замковую, сиял охранный узор. Но со временем узорные ступени изнашивались, их заменяли обычными — последних стало больше — и теперь лестница не могла сдержать женщину, идущую на Лысую Гору.

За женщиной шел туман. Туман окутывал ее фигуру как бесплотная белая шуба, как огромный кокон ваты — туман делал ее невидимой для других. Иначе кто-нибудь непременно задал бы вопрос, зачем женщина, взбирающаяся на Лысую Гору, несет с собой лопату и труднообъяснимый продолговатый предмет, завернутый в темную ткань.

Взобравшись на вершину, женщина перешла по узкой тропинке на дальний отрог. Послушный туман рассеялся, и она огляделась. Слева Киев головокружительно падал на двести метров вниз — к засыпающему серому Днепру, справа — взлетал вверх, к подпирающим низкое октябрьское небо Андреевской церкви и тяжеловесному сталинскому ампиру музея истории Украины. За спиной женщины киевскую Лысую Гору обнимала фешенебельная, как крохотный европейский городок, новая элитная улица Воздвиженская, перед пришедшей, на вершине горы, стояли круглый каменный алтарь родноверов и камни с надписями: «Громадський жертовник», «Пожертва ваша хліб і молоко…».

Возвышенное и земное, языческое и святое, гламурное и гранитное — сошлись в древней точке силы. Но женщину не интересовала сила Горы. Не обнаружив вокруг ни единого человека, она пошла дальше — в рыжую рощу, где умирало старое церковное кладбище.

Давным-давно некрополь окружал Троицкую кладбищенскую церковь Флоровского монастыря. Но церковь не устояла на Лысой Горе — была разрушена в 30-е годы, и ныне заброшенное дореволюционное кладбище казалось затаившимся и зловещим. Его можно было и не заметить — стволы тонких, оголенных осенью темных деревьев сливались с такими же тонкими, потемневшими металлическими крестами. Лишь на немногих могилах сохранились таблички со съеденными временем буквами, большинство оградок казались пустыми — могилы, которые они защищали, давно сровнялись с землей, землю скрыл ворох листьев. К монастырю бежала узкая дорога, почти стертая с лица ведьмацкой Горы.

Женщина переступила поваленное бурей дерево, остановилась, подняла глаза вверх. Кроны деревьев уже не заслоняли свинцовое небо, а земля во влажных и желтых осенних сугробах стала вязкой от многослойной листвы. Шорох собственных шагов мешал пришедшей на Гору услышать нечто, доступное ей одной… Она замерла, а секунду спустя бросилась, вздымая листья, к оскверненному разноцветным граффити серому склепу.

Рядом с ним стояла косая, утопающая в рыжей листве, сплющенная временем оградка, — как и во многих других, внутри нее не просматривался даже холмик могилы. Пришедшая перешагнула через тонкие низкие прутья ограждения, расчистила ногой уже потемневшие листья… Постояла, вглядываясь в освобожденную землю.

— Да, — возбужденно сказала она. — Это ты. Как долго я тебя искала, любимый!

Она воткнула в землю лопату, аккуратно поставила загадочный продолговатый предмет и сдернула с него черную ткань…

У изголовья могилы стояло большое старое зеркало в почерневшей серебряной раме.

Все прочее скрыл туман, рухнувший на Лысую Гору, как громадное, сброшенное с неба одеяло.



Глава первая

Деды́

Джек-потрошитель с Крещатика

Осень овладела Городом. Погода была по-осеннему сонной. И вроде не туман, а соседний дом за окном казался размытым как акварель. Улица Ярославов Вал точно затихла в предчувствии последнего — смертельного — акта. Природа умирала. Осеннее Макошье должно было вскоре смениться часами Коротуна.

Но двери Башни Киевиц еще были открыты навстречу последнему осеннему теплу. Катерина Дображанская стояла у высокого зеркала, поправляя тяжелый узел темных волос.

Даша Чуб вдохновенно листала газету, периодически оглашая важные новости.

— Ты представляешь, мужу приснилось, что жена изменяет ему… так он проснулся и задушил ее спящей! Вот сволочь! — Даша помолчала, тщетно ожидая реакции. — Или вот… Муж бросил жену после того, как она родила ему тройню. Пока та лежала в роддоме, подал втихаря на развод и слинял в другой город. Ничего себе гад?!

Катерина приподняла руки и, выпрямив пальцы, взыскательно осмотрела свои бесценные кольца-модерн.

— Так того, убийцу, хоть посадили в тюрьму, — добавила Чуб. — А сбежавшему что вообще будет?.. И весь этот беспредел в нашем Городе, Киеве! Тебе не кажется, что мы должны им заняться?

— Кажется, — подала голос Катерина Дображанская. — Кажется, что ты лезешь на стенку от безделья. Ты вроде победила на каком-то песенном конкурсе. И где твой бесценный Киевский Демон?

— Сама знаешь, что Демон пропал. И во-още он не мой, он тайно в Машку влюблен. А про конкурс… Скоро узнаешь, — загадочно посулила Землепотрясная Даша.

— Ясно, — поняла ее по-своему Катя. — Тебе стоит подыскать себе серьезное дело.

— Значит, дело брошенной матери троих детей не кажется тебе серьезным?

— Мне кажется, — парировала Катерина Михайловна, — если человек начинает выискивать свои проблемы в газетах, то это уже диагноз. Найди себе работу.

— У меня есть работа, — не без изящества отпарировала Даша. — Я работаю Киевицей — хранительницей Вечного Киева. И ты, кстати, тоже. Или я не в теме, и ты написала заявление об уходе?

Катерина наконец оторвалась от созерцания своей изумительной красоты и посмотрела на среднюю из Трех Киевиц — Дашу Чуб по кличке Землепотрясная.

Белые волосы, круглые глаза, пухлые губы, пухлый нос, грудь четвертого размера в сочетании с тотальным декольте, громоздкие ботинки, малозаметная юбка, пиратский платок с черепами и чулки, имитирующие кровавые раны, которые Чуб купила в ожидании Хэллоуина, померяла, пришла в восторг и не стала снимать. Детский сад, ей-богу!

С тех пор как волею Города, из обычной владелицы супермаркетов Катя перевоплотилась в Киевицу, властительницу Киева — главным своим достижением она считала не власть, не серебро и не злато, а обретенный ею покой — спокойное осознание собственной силы. Еще большую силу получила Маша…

Но несостоявшаяся певичка, звезда сомнительного счастья Даша Чуб, невзирая на все свои вопиющие и громко поющие таланты, так и осталась какой-то незавершенной, нереализованной, беспокойной. Она давно не вызывала у Кати прежнего раздражения и неприязни, скорее — упрямое отрицание. И хотя рациональная часть Катерины Михайловны подсказывала ей, что их покой нуждается порой в неугомонных дрожжах Дашиного энтузиазма, она ничего не могла поделать с собой, Даша была для нее вроде беспокойной навязчивой мухи… которой к тому же следовало похудеть на пять — семь килограмм, прежде чем напяливать мини и декольтированные трикотажные кофты в обтяжку.

— Кстати послушай вот это… — Даша Чуб снова уткнулась в газету.


Белую фигуру толстой Дамы снова видели в окнах Башни на Ярославовом Валу, 1. Городская легенда рассказывает, что первый владелец дома шляхтич Подгорский построил его для своей любовницы. Видимо, он предпочитал крупных женщин. Но любовь вскоре прошла, и с горя женщина наложила на себя руки. С тех пор ее бедный дух бродит по дому-замку.

— Что за гадость ты читаешь? — не выдержав, Дображанская подошла к Чуб и, вынув газету из ее рук, взглянула на первую полосу.

«Неизвестный Киев» — интриговало название издания. Под ним красовались с десяток мелких и четыре жирных заголовка: «Через неделю начнется застройка Пейзажной аллеи?», «На Замковой горе неизвестные раскопали могилу монаха», «В окне дома на Ярославовом Валу, 1 видели привидение Белой Дамы», — а также фото с призывом «Помогите найти» и сообщением «В свой день рождения пьяная дочь бизнесмена зарезала отца».

— И точно, диагноз, — окончательно уверилась Катя. — Как ты могла купить такую бульварную чушь?

— Как ты носилась с газетой про апокалипсис[1], так это нормально, а как я, так сразу «брось каку»? Мне интересно стало, они же про нашу Башню писали. И почему ты считаешь, что у нас в доме не может жить привидение?

— Достаточно того, что здесь живем мы. Киевицы, ведьмы, черти, Демон. По-моему, жилплощадь занята. — Катерина взглянула на готические окна Башни Киевиц и сощурила глаза.

— И то, что Пейзажную аллею скоро застроят, тебя тоже не волнует? — нанесла Чуб удар слева.

— Нет, раз это не волнует наш Город. — Дображанская брезгливо бросила газету обратно на стол и вернулась к высокому зеркалу. — Если бы Киеву грозила беда, он дал бы нам знать. Ой… — Катя положила руку на грудь. — Сердце кольнуло.

— Вот видишь? У нас в Башне происходят паранормальные явления. — Даша, с надеждой завертела головой налево-направо. — Ау, привидения! Белая Дама, ты где? Выходи! Тебе повелевает твоя Киевица!

Солнце за окном мигнуло и погасло — день внезапно стал пасмурным, насупился и недружелюбно покосился на Чуб.

Безмятежно почивавшая в кресле белая кошка Белладонна вскочила, выгнула спину и зашипела, обнажая клыки. Черный кот Бегемот, мирно спавший на каминной полке, издал целую россыпь недовольных звуков, с топотом бросился на балкон и одним махом сиганул на соседний серо-стальной гребень замковой крыши.

— Ты видишь! Видишь! — возликовала Землепотрясная Даша. — Ты в теме, что Кошки всегда реагируют на привидения? Пуфик, ты случайно не видела тут Белую Даму? — обратилась Даша к своей любимице — круглобокой рыжей кошатине.

— Мя-уууу, — недружелюбно сказала Изида Пуфик, хотя обычно предпочитала французскую или, на худой конец, русскую речь. Рыжая кошка нехотя сползла с дивана, бросила на Дашу Чуб обиженный взгляд и, не прощаясь, потрусила на кривоватых лапках в сторону кухни.

— Ждите гостей! — выгнув спину коромыслом, прошипела обычно уравновешенная блондинка Белладонна, прежде чем последовать примеру других представителей местного семейства кошачьих. — Зовите Васю-у-у…

Вслед за Изидой она помчались на кухню — там их обеих поджидала открытая форточка.

— Слыхала я, что крысы бегут с корабля, но чтобы кисы из дома… — проводила их Чуб озадаченно-заинтригованным взглядом. — Это все Белая Дама? Или что тут происходит во-още?

— По-моему, ты что-то опять натворила. Что ж, звони Василисе, пускай объяснит, — равнодушно сказала Катя. — У меня важное дело.

— И куда ты так вырядилась?

Слово было не особо удачным — наряд раскрасавицы Кати был дивно простым: темный костюм с длинной юбкой и приталенным пиджаком. Но блуза с воротником из жемчужно-серых винтажных кружев, пять громоздких колец в магическом стиле модерн, утяжелявших Катины пальцы, делали облик Дображанской почти вызывающе прекрасным.

— Я иду на антикварный аукцион. — Катерина поправила спикировавшую на лацкан ее пиджака модерновую брошь-бабочку с крылышками из разноцветной эмали.

— Новая? — заценила Даша.

— Только купила, — Дображанская скосила глаза. — Надо же, я и не заметила, что у нее в центре бриллиантик.

— Бриллианты, они вообще такие незаметные, скромные, — активно закивала Чуб. — Дай угадаю, на аукционе продается еще одна ювелирная цаца в стиле модерн?

— Нет, две картины Вильгельма Котарбинского, — с ноткой капризности произнесла Катерина и завершила с сомнением: — Может, куплю одну Маше в подарок. Ты хоть помнишь, что сегодня у нее день рожденья?

— Я что, склеротичка? А кто такой Котарбинский?

— Один из художников, расписавший ее любимый Владимирский собор. Маша тебе лучше расскажет.

— И это твое важное дело?

— Ну, если у тебя есть дела поважней…

— Конечно, — Чуб выпрямилась с оскорбленной газетой в руках — загнать уже забурлившие намерения Землепотрясной под лавку было непросто, точнее — невозможно вообще. — Я — Киевица. И если у меня по Киеву бродят неучтенные привидения, из дома бегают кошки, а мужики бросают и душат женщин, все это имеет ко мне прямое отношение!

Джек-потрошитель с Крещатика

Солнце мигнуло и погасло. И показалось: навек, и мир навсегда останется унылым и серым. Но оно просияло вновь. Лишь в кронах деревьев университетского ботанического сада напротив гнездился туман, и туман уже знал, что вечером он проглотит весь Город.

Осенние листья летели так медленно, что казались висящими в воздухе, — Киев получил расцветку в желтый листочек.

Упрямо зеленеющая трава у Владимирского собора стала мохнатой от рыжей листвы, и по ней с важным видом прогуливался большой черный ворон. Каштаны на бульваре уже осыпались, но подтянутые, как строй солдат, тополя — упрямо зеленели, не собираясь сдаваться октябрю.

Две слишком светские богомолки подошли к желтым византийским стенам Владимирского и остановились неподалеку от двухсотпудовых двухстворчатых черных дверей с барельефами — узорная княгиня Ольга и пышнобородый, похожий на Илью Муромца, вооруженный мечом святой князь Владимир косо посмотрели на прибывших. Двери-ворота были закрыты, входить следовало через боковой вход.

— Ничего что у меня губы накрашены? — неуверенно спросила одна из богомолок.

— Нормально, — сказала вторая с видом знатока и достала из сумочки нарядный синий платочек с золотыми египетскими иероглифами.

— Ой… туда посмотри. Да сюда не молиться нужно ходить, а с мужиками знакомиться, — первая немного нервозно хихикнула и игриво указала глазами направо.

Богомолки застыли, напрочь забыв про Бога при виде прекрасного, как языческий бог, темноволосого и темноглазого парня, держащего на руках совершенно не похожего на него малыша — полугодовалого голубоглазого и беловолосого мальчика с лицом херувима.

— Я и не знала, что мадонны с младенцами бывают мужского пола! — снова хихикнула первая.

— Я вообще не знала, что такие мужчины бывают, — отозвалась вторая, повязывая на голову бирюзовый платок. — И не голубой вроде — с ребенком!..

— Все голубые теперь тоже с детьми… Даже Киркоров родил себе что-то.

— А эта, рядом с ним, рыжая — кто?

Обе с вопросительным любопытством воззрились на невысокую тонкую девушку в длинной юбке и светлом платке, закабалившем ее огненно-рыжие волосы.

— Жена, наверное, — сказала первая, рассматривая готическое и рыжебровое лицо из коллекции Кранаха Старшего, — красивая… нестандарт.

— Красивая? — возмущенно изумилась вторая. — Вообще никакая. Уродочка. Зуб даю, она его няня. О, черт… — поход во Владимирский собор явно отменялся. — Не поверишь, зуб прихватило, — проныла она, хватаясь за подборок, чувствуя, как с каждой секундой боль нарастает, становится нестерпимой.

Облаченная в узорные одежды тринадцатипудовая Ольга на главных дверях на секунду приподняла опущенный взгляд и переглянулась с пятнадцатипудовым князем Владимиром на соседней створке:

«Видел, внучек? Люди, люди… не стоит обижать Киевицу!»

Джек-потрошитель с Крещатика

— Иди сама, — говорил тем временем Киевице ее спутник Мир Красавицкий. — Я подожду.

Рыжая Маша кивнула, глядя, как ее сын Миша привычно обвивает шею Мира двумя руками, — как и многие дети, он чувствовал себя куда комфортней на руках у отца. Только Мир не был отцом ему.

— Ты прав. Миша еще слишком маленький, чтобы идти в Прошлое, — в голосе матери звякнула неуверенность.

Она с подозрением покосилась на крупного ворона, прогуливающегося между двух уже заснувших на зиму черных фонтанчиков для питьевой воды.

Ворон наклонил голову набок и внимательно посмотрел прямо на Машу.

И Маша Ковалева решилась…

Поднялась по ступеням к боковой левой двери, поклонилась.

— Именем Отца моего велю, дай то, что мне должно знать, — прочитала заклятие Хранительница вечного Города и, сделав шаг, прошла сквозь столетие.

Джек-потрошитель с Крещатика

…Владимирский собор был новым и ярким.

…Владимирский еще и не был собором — ему предстояло ждать освящения несколько лет, и часть его стен были расчерчены деревянными лесами.

Но Маша все же перекрестилась, прочитала молитву, но не за упокой — за покой. Здесь, в конце XIX или начале XX века, отец ее сына — художник Серебряного века Михаил Врубель — был еще жив.

Мир знал, что, перешагнув порог собора, Киевица перешагнет сто лет, оказавшись в Прошлом — в еще не законченном Владимирском. Но не знал, что она мечтает встретить здесь другого мужчину. И, оглашая просьбу Отцу-своему-Городу «дай то, что мне должно», надеется: Киев сочтет должным дать ей час, когда расписывавший этот собор Михаил Врубель будет здесь.

Маша привычно обернулась, посмотрела на фреску над главным входом — суровоглазый чернокрылый ангел с весами в руках разделял своей фигурой рай и ад. Много лет Маша и ангел мерялись взглядами, и она всегда была честна перед ним.

«Ты знаешь мою историю, — сказала она чернокрылому то, что так и не решилась сказать Мирославу, — я вдруг стала Киевицей, волшебницей… совершенно внезапно… и впервые отправилась в Прошлое… такая глупая… я еще даже не целовалась ни с кем… и познакомилась с Врубелем… и влюбилась в него сразу по уши. А потом оказалось, что я беременна. Так сразу… ведь видела его всего два раза в жизни!»

Сейчас Маша почти не помнила своих смятенных чувств к нему — лишь знала, что когда-то любила его и от этой любви появился их сын Миша-младший. Но с тех пор ей довелось прожить еще одну жизнь, обрести равновесие и мудрость… Мудрость и равновесие царили в душе до тех пор, пока ее шестимесячный сын Миша не сказал в первый раз слово «мама». А еще не произнесенное «папа» повисло в воздухе без адресата.

Маша поднялась на хоры. С детства она любила любоваться храмом с «балкона» второго этажа — здесь всегда было тихо, покойно. Здесь она была с Самым прекрасным в мире Владимирским собором один на один. Над головой сияло сотворенное Вильгельмом Котарбинским «Преображение Господне» — стоящий в яйце сверкающего света Иисус являл ученикам свою истинную небесную суть.

Она тоже преобразилась — стала Киевицей, властительницей Вечного Города. И теперь подумала вдруг: «Как это странно…».

Она могла разговаривать с Киевом, воскрешать мертвых, и сама умирала и воскресала, карала и миловала, трижды спасала мир. И любая загадка мироздания, над которой ломали умы сотни лет сотни мудрецов, казалась ей нынче простой в сравнении с вопросом… Кому ее сын должен сказать «папа»?! Миру, который любит ее и всегда будет с ней и с маленьким Мишей? Или своему настоящему отцу, который даже не знает о его существовании? Стоит ли рассказать Мише об отце, умершем за сто лет до его рождения, и должна ли она рассказать отцу о сыне? Отцу, который жил и умер, не подозревая, что у него есть сын и наследник!

Больше всего Маше хотелось, чтоб на ее вопросы ответил кто-то другой, чтобы она случайно столкнулась здесь с Врубелем и не смогла не сказать ему правды.

Но на тайную просьбу Киев ответил ей «нет». Она не знала, какой нынче год и день, но точно знала, что в этот день Михаила Врубеля не было в соборе, — она ощущала его отсутствие кожей. И ей страшно захотелось поступить против воли Отца — по воле своей щелкнуть пальцем, увидеться с Врубелем и открыть ему все. Все!

«Именно так я и сделаю», — Ковалева подняла повелительную руку, машинально подняла глаза вверх, — ее взгляд ласково коснулся щедро изукрашенных раззолоченных стен. Врубель написал здесь только орнамент, единственную написанную им композицию «5-й день творения» заставили позже переписать Котарбинского! Но теперь собор кичился его именем, и никто из историков не забывал помянуть: Владимирский расписывал не только Васнецов, Нестеров, Котарбинский, Сведомские, но и гений Серебряного века — Михаил Врубель. Хотя на деле его эскизы не приняли. Да и не могли их принять — слишком странными они были, слишком стремными, порой даже страшными…

Маша вспомнила, что здесь, во Владимирском, ночью в крестильне сумасшедший Врубель нарисовал Божью Матерь с изуродованным лицом, с когтями, как у кошки, а потом закричал…

Ковалева вздрогнула: «Нет, я не хочу… Мише не нужно знать, что он сын сумасшедшего! Пусть лучше его отцом будет Мир!»

Она приняла решение. Окончательное — в душе сразу воцарился покой.

Миша-младший не будет расти в осознании, что он — сын безумного гения позапрошлого века. И не нужно знакомить его с подобным отцом — во всяком случае, до тех пор, пока Миша не станет взрослым.



Она с благодарностью погладила мраморные перила балкона хоров, вознаграждая Собор за совет, за то, что ее внутренние «Весы» наконец обрели долгожданное равновесие, и за то, что свой 24-й день рождения 21 октября она сможет встретить безмятежно счастливой…

— …Вы уже слышали? — раздался со стороны лестницы чей-то насмешливый голос.

— О чем?

— О явлении его Прекрасной Дамы. Его Вечной Возлюбленной!

Два человека поднимались на хоры.

— Она пришла в собор под черной вуалью. Никому не сказала ни слова. И вуаль не подняла. Так и ушла. Вот такая у него жена — никто даже лица ее ни разу не видел. Ходит повсюду, как черный дух. И он ни с кем ее не знакомит. Быть может, его любезная супруга — такая рожа, что стыдно людям представить? — Голос запел на разудалый бульварный мотивчик:

Жена моя, красавица,

По улицам шатается.

 Извозчики ругаются,

Что лошади пугаются…

— Полагаете, она так дурна собой? — откликнулся его спутник.

— Что же еще? Ну, разве эта супруга и впрямь некий незримый дух… Как раз в его вкусе! Влюбиться в привидение — это в духе нашего катара, — засмеялся рассказчик.

Они были совсем близко, и, не желая встречаться с людьми, Маша щелкнула пальцами, чтоб вернуться в свой ХХІ век.

Джек-потрошитель с Крещатика

— Ты — Киевица! И все беды, происходящие в Киеве, имеют к тебе отношение. И если ты хочешь эту беду поиметь, кто вправе запретить тебе? — поддержала Дашу Акнир.

Дочь предыдущей Киевицы и первая Помощница Главы Киевских ведьм была рада ее приходу. И Даша последнее время все чаще наведывалась в ее дом, поговорить о магии и волшевании. Разговоры с Катей обычно заканчивались бесплодными спорами, Маша и Мир были слишком увлечены своим родительством и друг другом.

Да и квартира Акнирам (в отличие от их башни Киевиц с патриархальным камином и книжными ретро-шкафами) была настоящим домом современной ведьмы — креативной, активной и трендовой!

Белая лягушка Матильда, плавающая в аквариуме. Значки в стиле поп-арт с аббревиатурой практичных заклинаний. Коллекция полудрагоценных камней, собранных на блюде в узор удачи и счастья (каждый день Акнир складывала из камней разный орнамент, в зависимости от задач сего дня!). Многочисленные пяльцы с начатой вышивкой… Акнир расшивала модные юбки и джинсы волшебным узором, беспечно смешивала дешевые и дорогие кремы со смесями магических трав, ежедневно изобретала все новые освежающие маски для привлекательности — и в любой день могла бы стать миллионершей, выпустив любое из своих косметических средств, поскольку ее снадобья привлекали мужчин не на рекламных словах, а на деле.

Истинная ведьма, истинная дочь прежней Киевицы Кылыны — Акнир магичила как дышала, использовала магию вместо соли и сахара и легко решала с помощью подручной магии любую проблему.

— Хочешь, — предложила юная ведьма, — приворожим сбежавшего отца тройни обратно? Сварим Присуху прямо сейчас!

— Присушим к жене? Землепотрясная мысль! — Чуб достала из сумки газету. — Правда, брошенная жена сказала, — она заглянула в статью, чтобы убедиться в собственной памятливости: — «…даже если он вернется назад, после такого поступка я его ни за что не приму». Но бабы обычно только говорят так.

— А если и правда не примет, — подпела Акнир, — будет ему по заслугам. Пусть присушенный всю жизнь вокруг бегает и все желания ее исполняет. Так и вину искупит, и у детей все же будет отец.

— Здорово, — настроение Чуб мигом улучшилось. Она кокетливо поправила новое хэллоуинское колье с пауком и черепами из стразов.

— Возьму Присуху № 16, она легкая, почти без побочки.

— А есть и с побочкой?

— Та, например, которой ты присушила к Маше ее Красавицкого… сразу и насмерть, и навсегда.

Чуб хохотнула, но не особенно весело. Акнир села к столу и тут же, не откладывая, принялась сочинять приворот из ягод, порошков и прочих чудес, разбросанных по ее столу вперемешку с недорогой бижутерией, бесценными артефактами из чистого золота, флешками, резинками для волос, магическими амулетами и разноцветными тенями в потертых коробочках.

Ее узкое вострое личико стало сосредоточенным — из-за светлых глаз и натуральных белых волос с золотым отливом она могла бы казаться Дашиной младшей сестрой. И порой Даша ощущала ее — одновременно и младшей, и старшей. Мало кто в Городе, кроме самих Киевиц, мог сравниться по силе с этой худенькой девочкой с острыми локтями и худыми плечами.

Чуб прошлась по квартире, рассматривая разные занятные вещицы: видавшую виды рабочую прялку, диски с ведьмацкими заговорами и песнопениями, фотографию покойной матери и бабки Акнир — двух предыдущих Киевиц на фоне их Башни.

Интересно, а кем был отец Акнирам? Акнир никогда не говорила о нем. С какими вообще мужчинами сходятся настоящие Киевицы, вроде покойной Кылыны?..

— И помни, — сказала Акнир. — Ты — Киевица. Ты можешь все, что не противоречит 13 Великим запретам.

— Ага, Киевица… — настрой Чуб вновь рухнул вниз. — Мы ща-с даже на Горе не дежурим. Василиса позвонила с утра и сказала, что у нас типа отпуск… Две недели! Это вообще как? Выходит, наш Город дал нам отпуск в подарок ко дню рождения Маши! А почему он не сделал отпуск ко дню рождения мне? Выходит, я хуже?

— Не о том заморачиваешься, — Акнир никогда не нужно было объяснять слишком долго. — Ты тут вообще ни при чем, и твоя Маша тоже. Дело не в ней, а в том, когда она родилась. 21 октября — на Деды́.

— На… кто-кто?

— Деды́. Так слепые называют день поминовения усопших. Мы, ведьмы, называем их Бабы́ или Мамки. Вы празднуете их в ближайшую субботу к 21 октября. Мы в женский день — пятницу. Соблюдение обряда занимает примерно 14 дней. А поддерживать хорошие отношения с родом очень важно — в любую минуту Киевице может понадобиться вся сила предков. Вот почему Город счел себя не вправе отвлекать вас.

— Отвлекать от чего? Что нам нужно делать?

— Сидеть дома, принимать гостей, угощать их ритуальной едой. Да не переживай, Василиса Андреевна зайдет к вам сегодня и все расскажет про кормление Душечек.

— В смысле, хорошеньких девушек? — перестала понимать ее Чуб.

— В смысле, покойников. Душечки — души милых тебе людей, — растолковала дочь Киевицы.

— Это такой древнеславянский языческий праздник?

— Не только славянский и не только языческий. Многие отмечают дни мертвых в конце октября — начале ноября, хотя и называют по-разному. Христиане празднуют родительскую субботу перед 26 октября. Кельты отмечали в ночь с 31 октября на 1 ноября и называли этот праздник Самхейн. А сейчас его называют Хэллоуином. Ты знаешь, в этот день в Америке дети переодеваются во всякую нежить, ходят по домам и клянчат: «Trick or Treat!»

— «Проделка или угощение!».

— И не знаю, как американцы, а наши предки, славяне, точно знали, если на Бабы́ да Деды́ не угостить своих Душек, они устроят тебе дурную проделку. Обидятся на невнимание, нашлют на тебя хворь и тоску, беду на дом, падеж на скотину…

— На скотину? — занервничала Даша. — А кошки считаются?

— На Мамки кошек удаляют из дома. Кошки не выносят ни духов, ни призраков, бросаются на них, как на мышь. Это инстинкт.

— То-то наши кошки куда-то сдрыснули утром.

— Значит, к вам уже кто-то пришел…

— Белая Дама! — подорвалась Даша Чуб. — Я сама позвала ее. А мы ей вместо угощения — дулю. Что же теперь?

— Ничего. Я сказала: на исполнение обряда — 14 дней и Василиса вам поможет. Вы все равно собирались готовить что-то на день рождения Маши. Кстати, — резко умерила пафос Акнир, — что ты ей подаришь?

— Еще не знаю.

— И я. А я ведь Помощница Главы Киевских ведьм, я обязана принести дар Киевице. — обеспокоилась ведьма. — А Катя придумала?

— В процессе пока. Пошла на аукцион покупать картину художника, который расписывал Владимирский.

— Значит, сегодня аукцион «Licorne», — Акнир открыла свой ноутбук.

— А ты откуда знаешь?

— А он у нас только один такой…

Ведьма села к компьютеру, щелкнула мышкой, и Даша увидела на экране небольшой, заставленный стульями зал старинного особняка.

— Это чё, онлайн? — восхитилась Землепотрясная. — О, смотри, смотри, в третьем ряду наша Катя! Вот стерва, какая она у нас все же красивая… А ты в курсе, — повернулась она к Акнир, — что мама ее красивой во-още не была. И папа, и бабушка с дедушкой тоже. А прабабушка — вообще уродина типа. Она одна такая в роду… Везет же некоторым!

— Или наоборот — не везет, — сказала юная ведьма.

Глава вторая

Два ангела

Джек-потрошитель с Крещатика

— Рад вас видеть!

Едва Катерина Дображанская взяла со стола каталог, рядом с ней образовался хозяин Аукционного Дома — Вадим Вадимович Водичев. Избранных, посещавших его антикварные аукционы в маленьком дореволюционном особнячке над Подолом, было немного, и он считал своим долгом обхаживать каждого:

— Жаль, что вас не было в прошлый раз.

Левый глаз хозяина прикрывала черная шелковая повязка. Одни говорили, что в молодости он чересчур увлекался опасной охотой и в одиночку ходил на медведя, другие — что в 90-е он был далек от антикварного бизнеса и водил близкое знакомство с известным криминальным авторитетом Ангелом, иные судачили, что он просто интересничает, желая привлечь внимание прессы. Но дороговизна вещей, с которыми он имел дело, мешала Кате уличить его в столь дешевом пиаре.

— Однако сегодня я не сомневался, что вы придете, — сказал Вадим Вадимович.

— Отчего же?

— Вильгельм Котарбинский, — хозяин выговорил фамилию так смачно, словно успел облизать языком каждую букву. — Мистическая личность. Один из ярчайших символистов стиля модерн. Модерн, — произнес он так, словно был влюблен в это слово и собирался сделать ему предложение на днях. — Ваше пристрастие.

— Хотите сказать, мой бзик? — саркастично спросила Катерина. — Об этом уже знают все?

— Круг истинных ценителей живописи очень узок.

— Признаюсь, я не жалую живопись, — сказала Дображанская.

— А как же акварель княжны Ольги Романовой, которую вы купили у нас?

— Просто я знала ее лично. И у меня сохранились хорошие воспоминания о ней.

Хозяин встретил ее шутку[2] положенной улыбкой и вежливо погладил взглядом Катину золотую бабочку-брошь.

— Отменная вещь. Стрекозы и бабочки — два главных символа модерна. Насколько я знаю, бабочки символизировали женскую душу. Но, боюсь, сегодня у вас есть соперница, — он улыбнулся, приглашая Катю взглядом налево.

У обитой темно-синим шелком стены стояла молодая огненноволосая дама в маленьком черном платье. На ее шее висел заключенный в нарочито простую оправу неприлично огромный бриллиант размером с голубиное яйцо. На придерживающей раскрытый каталог правой руке сиял перстень с бриллиантом цвета утренней зари. Но больше всего Катю пленили ее серьги — 15-каратные бриллианты чистой воды.

До сих пор Катерина не увлекалась камнями, интересуясь сугубо магическим мастерством ювелирной работы. Но сережки огненной дамы произвели на нее странное воздействие. Рыжая стояла в профиль, и в данный момент Дображанская видела лишь одну серьгу — прозрачный сверкающий камень. Он смотрел прямо на Катю, как обращенный к ней глаз живого существа. И этого проникновенного взгляда было достаточно, чтобы понять: она влюбилась!

Получить их… Причем сейчас и немедленно! Купить за любую сумму, отдать за них все, что есть. Желание было слепящим, как вспышка света, острым как желудочный спазм, — неуправляемым.

— Кто она? — хрипло осведомилась Катерина Михайловна. Ей казалось: она знает всех богатых людей страны и их жен. Но, видимо, она ошибалась. Один розовый бриллиант на руке незнакомки тянул на миллионы.

— Виктория Сюрская. Человек мира, — представил хозяин. — Известная художница. Большую часть времени живет за рубежом. Ее картины покупают в Европе, в Америке… Несомненно, что-то в них есть. Возможно, она даже гений… А в промежутках между занятием живописью Виктория меняет богатых мужей и бриллианты. Познакомить вас?

— Нет, — преодолела соблазн Катерина.

Медноголовая дама повернула голову, и Катя заметила, что бриллианты в ее серьгах отличаются по размеру: второй пусть и малозаметно, но все-таки меньше.

— Простите, не буду мешать вам заниматься другими гостями.

Сунув каталог в сумку, Дображанская подошла к небольшому застекленному стенду, демонстрирующему коллекцию черно-белых дореволюционных открыток с полотнами Вильгельма Котарбинского. Она не лгала: живопись, в том числе и эпохи модерн, не была ее профилем. И, выбирая подарок, Дображанская еще не приняла окончательного решения.

— Если хотите знать мое мнение, — послышался презрительный мужской голос сзади, — Котарбинский — это Врубель для бедных.

Голос презрительного был Катерине знаком: на позапрошлом аукционе она увела у его обладателя, генерального директора банка, кофейный сервиз семьи Романовых.

— Взгляните, вроде бы все то же самое… Но Михаил Врубель был гением, а Вильгельм Котарбинский — нет.

И, поразмыслив, Катерина согласится со своим неудачливым соперником. Разглядывая большеглазых Вильгельмовых девушек, муз, души цветов и русалок, она невольно вспоминала врубелевских див: Музу, Сирень, Царевну-лебедь. Фантастические темы, волновавшие их, были похожи, и девушки были порой так похожи, что какую-нибудь не самую яркую работу Врубеля не знатоку можно было легко перепутать с сюжетом Котарбинского. И все же…

Черно-белая открытка, изображавшая двух девушек-стрекоз с тонкими крылышками за спиной. Дева-волна, лобзающая труп утопленника. Разбившийся о землю мертвый ангел и обезглавленная красавица, прекрасная голова которой висела у нее на руке, словно жутковатая сумочка… Котарбинский был, несомненно, талантлив. Но в том, верно, и разница между талантом и гением. Даже если твой гений, как гений Врубеля, засасывает душу в темную бездну.

Вот и еще вопрос: приятно ли Маше напоминание о Врубеле? Понравится ли ей такой печальный подарок? Или картина Котарбинского напомнит ей лишь о любимом Владимирском соборе?

— Впрочем, Вадим Вадимович может не беспокоиться, — продолжил презрительный директор за Катиной спиной. — Я точно знаю, кто это купит. Тот, кто подбирает весь мусор… если он в стиле модерн.

Неудачливый соперник стоял слишком близко, чтоб не понимать: Дображанская слышит его. И его слова повернули ее мысли иную сторону:

«Любопытно… Он пытается унизить меня из-за прошлой обиды? Или унизить лот с дальним прицелом — чтобы купить “мусор в стиле модерн” самому?»

Джек-потрошитель с Крещатика

— А сейчас два долгожданных лота, — объявил ведущий аукциона — облаченный в черный смокинг театральный артист с сединами «благородного отца», — Вильгельм Котарбинский — один из ярчайших символистов модерна, — почти слово в слово продублировал он определенье хозяина. — Поляк по происхождению. Окончил художественную Академию в Риме. Жил в Киеве. Участвовал в росписи Владимирского собора. Особенно высоко искусствоведы оценивают его шестикрылых серафимов на хорах. Вместе с Павлом Сведомским написал «Суд Пилата», «Тайную вечерю», «Распятие», «Въезд Господень в Иерусалим». Работы художника хранятся в Национальном музее в Варшаве, Третьяковской галерее, киевском музее Русского искусства. Однако, — «благородный отец от искусств» сменил темпоритм, и его голос стал интригующе томным, — особой популярностью у публики Серебряного века пользовались его работы иного плана — полные магии, символов и фантастических видений. Отпечатанные в киевском издательстве «Рассвет» почтовые карточки с изображением мистических сепий Котарбинского летали по всей Империи. Коллекционеры открыток с его работами знают, что он часто переписывал один и тот же полюбившийся сюжет много раз, меняя лишь отдельные детали…

— Занимался самоплагиатом, — шепнул своей спутнице Катин соперник — и непосредственно на аукционе генеральный директор банка сел прямо позади Дображанской.

Помимо его дамы, Катерины, рыжей художницы и двух дочек богатых пап, женщин в зале не было — только мужчины. Все держали в руках круглые таблички с номерами.

— Вильгельм Котарбинский был чрезвычайно плодовит, — продолжал «благородный» ведущий, — рисовал много и быстро. Потому точное количество созданных им работ неизвестно до сих пор. Киев постоянно открывает нам новые и новые чудные находки… С тем большим удовольствием я представляю вам две никому не известные «жемчужины», найденные в городе совсем недавно. Лот № 22. Вариация на тему сюжета «В тихую ночь», начало ХХ века, бумага на картоне.

Милая девушка в черной юбке и белой блузе вынесла и поставила на возвышение небольшое полотно размером 34×68. Одновременно изображение появилось на киноэкране над головою ведущего. Катерина перевела взгляд на каталог аукциона.

Здесь новоявленная и неизвестная ранее работа «В тихую ночь» была опубликована рядом с известной — растиражированной в виде дореволюционной открытки издательства «Рассвет», Киев. Разница между двумя «ночами» была небольшой. И та и другая представляли собой синее звездное небо над туманным озером. Из водного тумана выплывала облаченная в длинную светлую рубаху дева-душа. Ее принимал в объятия спустившийся с неба темнокудрый ангел. Профиль девы был обращен к нему. Губы ангела касались ее бледного чистого лба.

Но на открытке левая рука девушки плетью свисала вниз, в то время как выставленный на продажу шедевр представлял туманную деву в другой позе — рука красавицы обнимала ангела за шею.

На строгий вкус Катерины Михайловны сюжет был нестерпимо слащавым, и она перевернула страницу, чтобы взглянуть на следующий лот — № 23. Вариация на тему «Дух Бездны».

Здесь все было наоборот. Ангел был женщиной с огромными черными крыльями, с обращенным анфас страшным и прекрасным лицом — с суровым ртом и большими застывшими глазами. Прижимая к себе полумертвого от страха мужчину, Черный Ангел тянул его вниз — в черную расщелину скал. И что-то в этом сюжете зацепило Катю — первобытная сила, неподдельная вопиющая боль, кричащий ужас и страх. Черный Ангел понравился ей много больше — как работа он был неизмеримо сильней. Но Маше, влюбленной в темноволосых серафимов Владимирского, несомненно, подходил столь похожий на них Ангел Белый.

Тем временем аукцион начался.

— Начальная цена тысяча долларов, — оповестил ведущий. — Кто даст тысячу?

Блондинка в первом ряду быстро подняла номер — судя по возбужденному выражению ее лица раздражавшая Катю душевно-ангельская сентиментальность «Тихой ночи» казалась ей воплощением высшего искусства, а розовое платье девы-души было точно такого же цвета, как шторы в ее спальне.

— Тысяча! — радостно подхватил ведущий. — Следующий шаг — тысяча сто, — надбавил он положенные десять процентов. — Кто его сделает? О, вот и тысяча сто…

Огненноволосая дама с голубым бриллиантом на шее махнула номером. Серьга сверкнула… И Катя забыла про торг — забыла, зачем пришла сюда, забыла о празднике Маши, забыла даже о том, что этот бриллиант не ее. Алмазная сережка смотрела на Катю, маня ее дивной чистотой родника. Взгляд бриллианта был таким пристальным, что Дображанская растворилась в нем, — камень словно оказывал на нее гипнотическое воздействие… Она очнулась только тогда, когда ведущий воскликнул:

— Двадцать пять тысяч. Кто даст больше? Следующий шаг — двадцать семь тысяч пятьсот. Вижу двадцать семь тысяч пятьсот!

Блондинка не сдавалась. Рыжая — тоже. Имелись и другие соперники. Одни демонстративно тянули руку вверх, иные, желавшие сохранить инкогнито до финала торгов, делали лишь еле заметное движение, видимое одному ведущему, и Катерина не могла понять, с кем еще она ведет торг. Но ей стало заранее жалко потраченных денег.

— Следующий шаг — тридцать тысяч…

Кто б мог подумать, что «самоплагиат» и «мусор в стиле модерн» будет иметь такой спрос?

— Вижу… Тридцать тысяч! — сказал ведущий, ответив тем самым на заданный ею вопрос. Он смотрел прямо за спину Дображанской, туда, где сидел ее соперник — директор банка.

«И ты, Брут?..» — мысленно вздохнула она и качнула своим номером.

— Тридцать три… — седовласый ведущий аукциона не смог сдержать излишне жгучего взгляда на красивую Катю. И в который раз ее красота немедленно вышла ей боком.

Стоило седовласому выдать ее, сидевший перед Дображанской долговязый и худой бизнесмен, известный взрывным, неуправляемым нравом, быстро обернулся к ней и прошептал:

— Кончай! А то посажу… Поняла?

От неожиданности Катя моргнула. Приняв моргание за знак согласия, тот удовлетворенно вернулся в исходную позицию.

«Он что, угрожает мне? — к щекам Дображанской прилила кровь. — Мне, Киевице?»

— Тридцать шесть, — отреагировал ведущий на движение блондинки. — Сорок тысяч, — его взгляд опять полетел за спину Дображанской. — Сорок четыре, — взгляд переместился вперед.

Рыжая художница уже отпала. Но Кате надоело ждать — решительно сбросив с себя остатки бриллиантового гипноза, хранительница Города встала и крикнула, нарушая все правила.

— Шестьдесят! Есть желающие дать больше? — рука Дображанской, украшенная кольцом с подавляющим волю алмазным цветком одолень-травы, подняла номер.

Возразить ей не смог никто. Со всех сторон на Катю полетели лишь недовольные взоры, гримасы и возмущенное шиканье. Блондинка в первом ряду полоснула ее обозленным взглядом, не скрывая обиды за угнанную картину, которую она уже никогда не повесит в своей розовой спальне. Сопровождавшая ее не участвовавшая в аукционе шатенка присовокупила неприкрытую ненависть — за изумительно красивую Катину внешность, которой не будет обладать никогда. Рыжая художница тоже посмотрела на Катерину Михайловну, быстро, но пристально, — и даже не на нее, а на брошь, кивнула, словно по одной эмалевой бабочке в стиле модерн определила всю Катину суть — и отвернулась.

Видимо, получив знак от хозяина, ведущий провозгласил:

— Шестьдесят тысяч — раз…

Взрывоопасный бизнесмен развернулся к Кате всем телом. Его глаза кипели, тонкие губы змеились. Внезапно он издал краткий невразумительный вскрик, порезавшись о ее взгляд… В прямом смысле слова — по щеке мужчины потекла быстрая кровь. Порез был коротким, но глубоким, горючим. Кровь скользнула на белый воротник рубашки, поползла по груди. Мазнув рукой по щеке, бизнесмен ошарашенно посмотрел на свою ладонь.

— Вы порезались, — сухо сказала Катя, не сводя с него ставших бездонными глаз. — Нужно быть осторожней. Так ведь можно случайно порезать и горло.

«Кто ты???!!! — прочитала она ответный обезумевший взгляд, рука мужчины схватилась за шею. — …Ведьма!»

«А вы не знали?» — ответила взглядом ведьма.

— Пустите. Я порезался… запонкой, — быстро сказал он соседу и спешно вышел из зала.

— Шестьдесят тысяч — три! Продано!.. — элегантно стукнул молоточком «благородный отец» и одарил Катю благосклонной «отеческой» улыбкой. — Екатерине Михайловне Дображанской.

Катя, в свою очередь, тоже обернулась, взглянуть на вновь поверженного соперника — швырнула генеральному директору банка прямой насмешливый взгляд. Тот едва сдержал спазм, и она поняла, что в кармане у него покоилось ровно тридцать тысяч, но она вновь смешала ему все карты.

Внезапно в сердце у Дображанской опять закололо. По коже помчался озноб. Тело бросило в жар, кожа стала огненной.

«Что со мной? Я словно заболеваю?»

— Лот № 23, — бодро заявил ведущий, глядя на Катю так, точно стал ее персональным гидом по миру искусства. — Вариация на тему «Дух Бездны», начало ХХ века, бумага на картоне, соус. Вариант работы был опубликован в книге…

Джек-потрошитель с Крещатика

Черный Ангел с бездонными глазами-пропастями появился на экране ноутбука Акнир. Дашины глаза округлились, ресницы захлопали, пухлый нос зачесался:

— Ух ты!.. Как, по-твоему, за сколько Катя купит его?

— Хочешь перекупить? — смекнула Помощница Главы Киевских ведьм.

— Ну, есть в нем что-то… Правда? Такое… страшное. А тебе не кажется, что Дух Бездны на Катю похож?

— Совсем не похож, — не согласилась Акнир. — Разве что взглядом. Иногда у нее бывает такой.

— Но на кого-то он точно похож! Я буквально только что видела этого человека, — нетерпеливо заерзала Чуб. — Может, там, на аукционе? — Даша приблизила нос к экрану, рассматривая избранную — платежеспособную публику.

— Начальная цена — тысяча долларов, — сказал ведущий. — И я уже вижу тысячу…

Известный коллекционер в нарочито непрезентабельном свитере сделал знак, подмеченный только «благородным отцом» аукциона и камерой.

— Вижу тысячу сто… — сказал ведущий.

Катин соперник вступил в игру. Блондинка и рыжая остались неподвижны: для первой сюжет был слишком не розов и слишком жесток, вторая — по иным, ей одной известным причинам.

В мгновение ока сумма выросла как на дрожжах.

— Десять тысяч… Одиннадцать… Двенадцать… — едва успевал выкрикивать ведущий. Его взгляд метался меж нескольких горячих точек — ни коллекционер, ни генеральный директор банка не собирались сдаваться. Нашлись и другие желающие.

— Двадцать тысяч… Двадцать две…

Когда сумма перевалила за сорок штук, Катерина подумала, что, рассчитывая финансовые возможности своего соперника сзади, не учла одного — его хорошего вкуса. Очевидно, он просто не желал расставаться с деньгами ради сладкого ангела. Сейчас же, когда речь шла о стоящей вещи, он не скупился.

— Тридцать шесть… Нет, уже сорок… Сорок четыре… — немолодой ведущий запыхался, так быстро ему приходилось говорить… — Сорок восемь. Пятьдесят.

Ангел Бездны притягивал не одну только Дашу — в дивной скорости этих торгов зазвенела настоящая страсть.

— Пятьдесят пять… Шестьдесят!

Зал затаил дыхание — бой за лот напоминал поединок на ринге, в каждой новой названной сумме звенела сила удара, и каждый мечтал убить новой ставкой соперника.

Катя услышала позади себя участившееся дыхание директора банка. Ощутила на шее его горячий взгляд… И вдруг угадала: это не страсть — это месть. Месть Кате, — ее соперник специально набивает цену, чтобы она купила лот по наивысшей цене. Не сомневаясь: та, кто «собирает весь мусор, если он в стиле модерн», все равно его купит!

«Ошибаешься, — равнодушно подумала Катя. — Я не собираюсь его покупать».

— Ну, купи, пожалуйста, купи ее! — взмолилась Чуб по другую сторону экрана. — А потом я как-нибудь накоплю и отдам.

— Шестьдесят шесть, — сказал ведущий. — Семьдесят!

— Сволочь, — эмоционально воскликнула Даша. — Где я вам семьдесят тысяч достану?.. Можешь превратить его в лягушку? — повернулась она к Акнир. — Почему я должна платить столько?

— А почему в лягушку?

— Устроим твоей Матильде личную жизнь. Двойная польза!

— Прости, но я свою Матильду за кого попало не выдам… — Акнир похлопала по стене аквариума с белой подружкой.

— Восемьдесят. Восемьдесят восемь. Девяносто пять. Сто! — крикнул ведущий. — Сто тысяч — раз… Сто тысяч — два…

Коллекционер сдался последним. Прочие — сдали позиции еще на шестидесяти. Вдохновенно злое лицо соперника Кати увеличил экран. И едва ведущий выкрикнул «Сто тысяч — три!» — в его взгляде впервые пропечаталась не только злость, но и страх.

— Продано! — произнес ведущий. — Анатолию Николаевичу Томину.

— Как продано? — дезориентировалась Чуб. — А Катя чё?.. Не купила?

— Нет, — сказала Акнир.

— Почему?

— Как я понимаю, она покупала подарок Маше. Сама она не поклонница Котарбинского.

— Но ведь вторая картина лучше! Она мне больше понравилась!.. — расстройству Даши не было предела.

— Но ведь это подарок не тебе, — резонно заметила дочь Киевицы.

Словно желая попрощаться с Землепотрясной, «Дух Бездны» появился на экране вместе с круглой ценой.

— Стой! Сделай стоп-кадр… Скопируй картинку! — заорала вдруг Чуб.

Акнир ударила по клавише. Черный Ангел замер на экране. Землепотрясная проворно развернула газету «Неизвестный Киев».

— Я знаю, на кого он похож, — с облегчением человека, наконец разгадавшего ненужную, но прилипшую как репейник загадку огласила она. — Посмотри!

Акнир поглядела на указательный палец Чуб, уткнувшийся в газетное фото под заголовком «Помогите найти» — красивую, темноволосую, большеглазую девушку с застывшим взглядом и суровым ртом. Затем перевела взгляд на пойманную монитором картинку.

— Дочь бизнесмена, которая спьяну убила отца! Скажи, что она похожа на Черного Ангела? — попросила Даша.

— Она не просто похожа, — сказала Акнир. — Похоже, что это она!

Джек-потрошитель с Крещатика

Выходя из обитого темно-синим атласом зала, Дображанская бросила на поверженного соперника сожалеющий взгляд — воинствующая, неискоренимая и саморазрушительная глупость людей вызывала у старшей из трех Киевиц в последнее время неподдельную грусть о несовершенстве мира. В бездну директор банка вверг себя сам — и теперь застыл в кресле, будто купленный им «Дух» с лицом Горгоны обратил его в камень. Если в наличии у него имелось всего тридцать штук, откуда взять еще семьдесят — представлялось большим вопросом.

Но намного сильней Катерину беспокоила собственная внезапно обретенная способность. Обладать острым взглядом, острым без всяких фигур речи — слишком опасное свойство, особенно если ты не знаешь, как им управлять. Еще во время аукциона Катя отправила sms своему водителю с просьбой срочно привезти ей очки с затемненными стеклами, хотя и не знала еще: спасет ли кого-нибудь их темнота.

— Всегда рады видеть вас, — задержал ее хозяин Аукционного Дома. — Признаюсь, сегодня вы удивили меня.

— Простите, что нарушила правила, — принесла свои извинения Катя.

— Я не был удивлен. Но не сомневаюсь, что это больше не повторится, не так ли?

Ее тоже не удивила его снисходительность — Вадим Вадимович давно намеревался влюбиться в Катерину Михайловну, прекрасную, как столь любимые им великие произведения искусства.

— Но, признаюсь, я был уверен, что вы предпочтете Небу Бездну, — сказал он, смягчая высокопарность улыбкой. — Предпочтете не белого, а черного ангела. Или приобретете обе картины.

— Последнее было бы для вас предпочтительней, — усмехнулась Дображанская.

— Я не ожидал таких горячих торгов. Не думал, что Вильгельм Котарбинский вызовет подобный ажиотаж… Имя известное, но только любителям. Скажу по секрету, в старой киевской семье, где я нашел его сепии, хранилось не две, а три работы художника. Но с третьей владельцы не пожелали расстаться. И я понимаю их. Это магическая, ирреальная вещь. Она так и называется — «Тайна». Однако теперь, когда члены семьи получат такую серьезную прибыль, я полагаю, «Тайна» станет гвоздем нашего следующего аукциона. Если, конечно, они эту прибыль получат, — хозяин озабоченно покосился на Катиного соперника. — Всегда, всегда жду вас в нашем Доме, — послал он Катерине последний галантный кивок. — Не обязательно ждать аукциона, заходите почаще…

— Непременно зайду.

Дображанская вышла на улицу в смешанных чувствах. Сердце снова кольнуло. Неприятно. В остальном — она и сама не могла понять причин крайнего своего беспокойства. Ей страшно смотреть на людей? Жалко соперника или все-таки денег? Или жалко, что пришлось купить худшую картину вместо лучшей? Потому ее так растревожило упоминанье о третьей работе — возможно, она могла примирить Катин вкус и Машину любовь к серафимам… Стоило расспросить поподробней? Может, вернуться назад?

Ветер поднял желтые листья с земли и закружил их воронкой — она походила на Катино кружение чувств. Среди летящих листьев блеснула брошенная кем-то конфетная бумажка. Сердце пронзило иглой, и вместе с болью пришло понимание:

«Дело не в этом. Дело в серьгах художницы. Я хочу их купить! Но не могу. Потому пытаюсь соврать себе, что не хочу… чтоб не думать о них!»

Как и огненной даме, оценившей Катину брошь, Дображанской хватило и взгляда, чтоб понять: человек мира Виктория Сюрская такая же, как и она, фанатка, влюбленная в свои украшения, и просить ее продать их — бессмысленней, чем выпрашивать душу. Не исключено, что с душой она рассталась бы намного быстрей, если, конечно, у любительницы сменных мужей и бриллиантов еще осталась в наличии душа.

Катя точно нащупала причину печали — напряжение сменила тоска, а перед взором всплыло ухо заезжей миллионерши — сережка, глядевшая на Катю живым человеческим зрачком. Чистейший бриллиант словно строил ей глазки… Если эта Виктория Сюрская не продаст их ей!..

У Кати возникло бесконтрольное желание пойти и перерезать художнице горло. Забрать серьги силой… Призвать Силу Киевиц! Неодолимость желания испугала ее саму. Откуда такая кровожадность? Что происходит?..

«Даша в чем-то права, я схожу с ума на почве драгоценностей. Это сродни наркомании. Но я хочу эти серьги! Я хочу их!» — по-видимому, она произнесла это вслух — и сразу услышала:

— Опять драгоценности? И как ты еще не разорилась?..

У ее черного вольво стояли Даша Чуб и Акнир.

— Что вы здесь делаете? — Катя вдруг страшно обозлилась на Дашин балаболистый и излишне острый язык.

— Ой, — вздрогнула та. — Я язык прикусила… Так больно… До крови…

У Кати потемнело в глазах. Она испуганно наклонилась к машине — вышколенный шофер Гена мгновенно опустил стекло и протянул ей очки.

— А это чё за маскировка еще? — не уразумела Землепотрясная Даша.

— Глаза болят, — мрачно сказала Катерина Михайловна.

— О’кей, — Чуб достала из кармана газету. — Помнишь вот это?

— Ты все еще носишься с этой гадостью? — буркнула Катя. — А вот от тебя, Акнирам, я не ожидала подобного, — пожурила Дображанская дочь Киевицы.

Но Акнир показала себя настоящей подругой — склонилась низко и произнесла нараспев:

— Как любая из Трех, Ясная Пани Дарья всегда может рассчитывать на мою поддержку и помощь, ибо кто я, чтоб сомневаться в выборе Города, который выбрал ее так же, как и вас, — сказала она и, поклонившись еще ниже, быстро взглянув на Дашу, подмигнула ей правым, невидимым Кате глазом.

Дображанская самоиронично дернула ртом. (Вот она высшая школа Киевиц — проявить подобострастие и тем самым поставить оппонента на место!) Жест Акнир произвел впечатление — как бы она ни относилась к Чуб, та была равной ей, одной из Трех, и презирать ее означало презирать выбор Города.

— Дай сюда, — Даша вырвала каталог аукциона из Катиных рук и поспешно открыла на «Духе Бездны». — Смотри! — приложила она картину к газетному фото. — Видишь?! Одно лицо.

— Да. И кто она? — равнодушно спросила Катя.

— Землепотрясный вопрос, — хмыкнула Чуб. — И ответ написан тут же… Дух Бездны!

— Не смеши меня, — с презреньем отвергла «бездну» Катерина Михайловна. — Я знаю массу людей, похожих на старые картины. Два года назад у меня работала секретарша, похожая на «Всадницу» Брюллова. Она так гордилась этим, что даже повесила репродукцию у себя над рабочим столом… А еще больше я знаю людей, похожих на собственных бабушек, прабабушек, дедушек. Может, Котарбинский встретил ее пращурку и написал «Духа Бездны» с нее.

— Может, — согласилась Акнир. — А может, и нет. Любую версию стоит проверить.

— Проверяйте.

— Рада, что вы одобряете наши действия. Как Помощница Главы Киевских ведьм я позвонила одной из наших в прокуратуру.

— Одна из наших ведьм работает в прокуратуре? — заинтересовалась феноменом Катерина Михайловна. — Вот это уже любопытно.

— Кому же еще там работать? — пожала плечами Акнир. — Она согласилась разузнать о деле убитого бизнесмена все, что возможно, и сообщить нам.

— Когда сообщит, расскажите мне, — Дображанская шагнула к машине. Акнир опередила ее и предупредительно открыла пред старшей из Киевиц дверь рядом с шофером.

— Рассказываю. Уже пятнадцать минут она ждет нас в кафе на Богдана Хмельницкого.

И тут Катя почувствовала, что в ее сердце окончательно вошла стальная игла.

Глава третья

Некромант

Джек-потрошитель с Крещатика

…все в доме было готово к приему гостей. Успешный бизнесмен Николай Иванов (все имена и фамилии изменены) собирался отметить восемнадцатый день рождения любимой дочери Веры. Но торжество обернулось трагедией. Помимо отца в квартире был жених девушки (их свадьба должна была состояться через неделю). Мать уехала за подарком. Каков же был ужас женщины, когда, вернувшись, она застала дома полицию и увидела на полу бездыханного супруга с огромным ножом в груди.

По показаниям жениха, за два часа до прихода гостей отец обнаружил дочь в своей комнате совершенно пьяной. Он пытался уговорить Веру взять себя в руки, принять душ, привести себя в порядок, и позвал жениха на помощь. Девушка отвечала им пьяной руганью и оскорблениями. Ругательства были такими непристойными, что, вспылив, родитель дал ей пощечину. В ответ именинница схватила со стола с фруктами нож и вонзила в грудь отца.

Все произошло так внезапно и быстро, что в первый миг никто ничего не понял. Отец только успел сказать: «Вера, зачем?..» — и упал на пол. Жених бросился к нему — пульса не было.

Несколько секунд девушка стояла как пораженная громом, затем крикнула: «Я не хотела!» — и выбежала из дома. По свидетельству слуг, убегая, она успела прихватить свою сумку, в которой лежал ее паспорт, телефон и некоторая сумма денег.

В тот же вечер овдовевшая мать убийцы получила sms: «Прости. Хотя меня невозможно простить. Не ищи меня. Не знаю, смогу ли я после этого жить». Жених тоже получил послание: «Прости. Ищи себе другую. Я исчезаю навсегда»…

— Вот! — Даша отложила газету.

— Бульварный роман! И до чего мерзкий стиль, — скривилась Глава Киевских ведьм Василиса Андреевна.

Она привычно передернула плечами, одним движением возвращая в стойло бюстгальтера свой впечатляющий и непокорный бюст то ли пятого, то ли шестого размера.

При взгляде на нее и Землепотрясую Чуб невольно возникала мысль о дуэли декольте — притом, большая, крупноколиберная, Василиса Андреевна, презиравшая блеклые цвета, восседавшая в ярко-красном расстегнутом полупальто и зеленом платье с глубоким вырезом, брала верх и в глубине, и в ширине, и в объемах, и на ее фоне Даша испытывала непривычное чувство — ощущала себя скромной и несколько блеклой.

— Скажите, тут есть хоть слово правды? — обратилась к прокурорской ведьме Василиса Андреевна.

— Практически все слова здесь правдивы. Но не все упомянуты — например, нецензурные, — сказала женщина с белыми волосами и стальными глазами. Даша так сразу и прозвала ее про себя «стальная ведьма».

Судя по «высокородным» серьгам, костюму, туфлям, она занимала в прокуратуре неплохой пост. Но кем бы ни был ее официальный начальник, прокурорская ведьма была неприкрыто горда тем, что находится в окружении начальниц истинных — двух Киевиц, дочери бывшей властительницы и присоединившейся к ним Главы Киевских ведьм.

И еще Даша заметила: все немногочисленные дневные посетители кондитерской на Хмельницкого то и дело тревожно и нервно поглядывают на их «невинную» дамскую компанию… пятеро ведьм, включая примкнувшую к ним прокурорскую, представляли сильнейший магический круг, и его энергию можно было почувствовать как тепло или холод, голод или приступ удушья.

— Девица была безнадежной. Алкоголь, наркотики, пьянки, разбитые машины, растранжиренные родительские деньги, бесконечные истерики. Единственный ребенок в семье. Типичная папина дочка, избалованная им до полного исчезновения личности. Хоть сам он был добрейшим человеком. Содержал два детских дома, притом не афишировал это. Очень любил детей. Но воспитывать их не умел. Все свидетельские показания — их друзья, знакомые, прислуга в доме — говорят в один голос: его дочка была неуправляемой. Всех ужасает ее финал… Но он никого не удивляет. Вы меня понимаете?

— Нет, — тряхнула головой Даша Чуб. — Убить папу или маму… и не удивиться. Это пипец!

— Но не слишком оригинальный, — сказала прокурорская ведьма. — Семейная ссора — лидер убийств. Согласно статистике чаще всего нас убивают не враги и преступники, а родные и близкие люди.

— Занимательно, — Катерина, все это время упрямо смотревшая в другую сторону, бросила на прокурорскую взгляд сквозь тьму очков. — Недавно я выяснила, что мои родители были убиты… Но я никогда не подозревала родных.

— Если хотите, мы поговорим с вами об их деле отдельно, — с готовностью предложила ей помощь прокурорская ведьма.

Катя кивнула и снова принялась старательно разглядывать украшенную к осени витрину кафе — нашитые на тюль листья из коричневого и желтого бархата, слегка предвосхищавшие события рыжие тыквы с вырезанными в них глазами, носом и ртом главного персонажа Хэллоуина — старого Джека. Над потолком кофейни парили на нитках кукольные ведьмочки и бабки ёжки.

Василиса Андреевна тоже встревоженно посмотрела в стекло, открывавшее осеннюю улицу, и заметно успокоилась, увидев там солнце.

А Даша подумала, что под строгим костюмом прокурорской, наверное, прячется неприличная татуировка, магическому дизайну которой позавидовали бы все шлюхи в амстердамских борделях. А для свободного от прокурских дел времени в арсенале ведьмы имеются минимум два любовника. Один постарше — для карьеры и опыта. Второй молодой, племенной отборный брюнет без царя в голове — без заморочек и лишних утяжеляющих голову мыслей, способных помешать бесконечным любовным марафонам.

И постановила, что на ближайшем шабаше, встретив прокурорскую нагишом, непременно проверит свои догадки… как минимум на тему тату.

— Прошли уже сутки. Веру до сих пор не нашли? — деловито осведомилась Глава Киевских ведьм, отпив кофе из маленькой чашки.

— И, скорее всего, не найдут, если, конечно, она не решит сдаться сама, — уточнила стальная ведьма. — Не я веду это дело. Но если дело — семейное, а у семьи достаточно денег… Вы меня понимаете? Мать и жених в шоке. Но оба они предпочитают не видеть ее никогда, чем увидеть в тюрьме. Если они и знают, куда она могла деться, они это скрывают. И сделают все, чтоб замять дело. Не думаю, что ее будут искать чересчур активно. Преступленье раскрыто… А могу я узнать, — осторожно спросила она, — чем оно заинтересовало моих Ясных Пани? Если вы хотя бы намекнете мне о своих подозрениях, мне будет легче помочь вам.

— А что-нибудь в этом деле… или в этой семье показалось вам подозрительным? — сказала Василиса Андреевна.

— На первый взгляд нет. Я принесла все материалы, — ведьма из прокуратуры подвинула лежащую на столе папку, открыла ее. Сверху на документах лежало несколько снимков. — Фотографии можете тоже оставить себе. Это копии. Я успела отпечатать для вас, — она пыталась произвести впечатление своей исполнительностью, скрупулезностью, скоростью. Но, к несчастью, все ее прекрасные качества выявились бесполезными. На основании всего вышесказанного нельзя было сделать ни разумного, ни даже безумного вывода.

Катерина взяла верхнее фото: то самое, опубликованное в газете, но более четкое. Неодобрительно хмыкнула. Сходство Веры с Духом Бездны стало еще очевидней. Но оттого попытка построить версию на одном только сходстве не стала казаться ей более разумной затеей, и сразу же после ухода прокурорской ведьмы Дображанская намеревалась спросить Чуб: «Ну, все? Теперь ты убедилась?».

— Вот ответ на ваш вопрос, — Акнир достала из сумки каталог аукциона и положила репродукцию рядом с фотографией.

Как ни странно, «Дух» произвел на прокурорскую ведьму такое впечатление, точно перед нею и впрямь открылись врата бездны и трехголовые церберы разинули свои рты и дохнули трупным запахом задушенных ими грешников…

— О-о-о, теперь мне понятно!.. — восторженно прошептала она. — Я и не знала, что мои Ясные Пани обладают даром ясного видения.

Ведьма быстро взяла из папки еще одно фото и положила на стол. Это был снимок убитого отца с места преступления: немолодой русоволосый мужчина с алой раной в груди и рыжеватыми усами на сером лице лежал на полу в мучительной и неестественной позе… В той же самой позе, в которой несся в бездну другой человек, нарисованный Котарбинским, — усатый светловолосый мужчина, закабаленный объятиями Черного Ангела.

— Ну и чё? Теперь ты убедилась?! — чересчур гордо провозгласила Чуб, протыкая Катю победительным взглядом. — Это ее отец! Он тоже нарисован! И что ты скажешь теперь? Один человек, похожий на картину, может быть совпадением, но ты часто встречала двух разных людей, похожих на одну картину, нарисованную сто лет назад?!

Дображанская взяла из стопки третье фото — еще не убитый отец с еще не ставшей убийцей дочерью — и приподняла очки.

— Я забыла сказать вам кое-что важное, — проговорила прокурорская ведьма. — Впрочем, это есть в принесенных мной документах, — быстро свела она свой промах на нет. — Вера… на самом деле ее зовут Ирина Ипатина… им не родная дочь! Приемная — ее взяли, когда ей было два года. Нужно узнать, кто ее настоящие родители. Ведь нынче Бабы́!.. А Киевица Кылына мертва.

Катя вопросительно подняла бровь. Чуб загодя расширила глаза, готовясь принять в себя очередную чудесную новость. Акнир озаренно приоткрыла рот.

Солнце пропало, словно кто-то сверху взял и выкрутил лампочку.

— Некромант, — выдохнула Глава Киевских ведьм Василиса Андреевна. — Давно их не было в Киеве.

Джек-потрошитель с Крещатика

Катя подошла к зеркалу в Башне Киевиц, постояла, разглядывая свое отражение, и принялась снимать кольца, будто они, дарующие магическую власть, мешали ей думать и сосредоточиться.

Дело дочери бизнесмена казалось Дображанской таким же раздражающе мутным, как мир, на который она вынуждена была смотреть теперь сквозь темные очки.

— Я так и знала, так и знала, — взволнованно говорила Василиса Андреевна. — Закат вчера был лиловым, перерезанным красной полосой. Клянусь, только вчера я подумала: скоро в Киев вернется старая беда! А позавчера эта девушка убила отца…

— Вчера и позавчера — несовпадение, — заметила Катя. — В чем вы пытаетесь меня убедить?

— Ни в чем. Ты сама все видела! — Даша сияла как юбилейная гривна.

— Насколько я помню, некроманты — люди, которые вызывают души умерших? — сказала Катя.

— И управляют ими, — надбавила Глава Киевских ведьм. — Стать некромантом может лишь ведьма или колдун, но отношение к ним и в наших рядах неоднозначное. По многим причинам. Первейшая — они слишком сильны, слишком опасны. Настоящего некроманта нелегко победить. Они повелевают душами мертвых, а те подчиняются своим, а не нашим законам. Иными словами, некромант повелевает теми, единственными, кто совершенно не подчиняется нам! — Глава ведьм посмотрела на Мирослава Красавицкого.

Маша и Мир, слушавшие весь их рассказ вполуха, выглядели сейчас почти неприлично довольными. История про «Духа Бездны» невесть почему подействовала на полугодовалого Мишу как колыбельная — раскапризничавшийся было ребенок уснул и теперь умиротворенно посапывал в синей коляске. И это, похоже, волновало его родителей больше всего.

— Взять хоть Мирослава, — продолжила Василиса. — Он — привидение! Он умер. Но остался жив. Он жив, пока жива его любовь к Ясной Пани Марии, и пока он любит ее — совладать с ним не может и сильнейший из нас, не может даже Хозяин. Поскольку никто из нас не в силах заставить его разлюбить Ясную Пани. Но если в Киеве родился некромант…

— Он может заставить Мира разлюбить меня? — рассеянно спросила Маша.

— Не может, — убежденно сказал Красавицкий.

— Не может, — отзеркалила Маша. — Мир — уже часть моей души. Он — это я. Нас не разъединить. А привидение он — сугубо по собственному желанию. Я могу вернуть его из мертвых за десять минут. Но он ведь не хочет! — привычно пробурчала младшая из Киевиц, обладавшая даром воскрешения.

— Возможно, на Мирослава некромант и не окажет воздействия, — Василиса Андреевна благоразумно не стала заострять внимание на собственности одной из Трех Киевиц. — У вас своя особая история. Но сегодня начались Бабы́-да-Деды́. В дома слетаются тысячи душ. Эти душечки ничем не защищены… И все они отныне в опасности!

— Из-за одного некроманта? — недоверчиво поджала губы Катерина Михайловна. — Я все равно не понимаю, почему вы решили, что неизвестная пьяная малолетняя убийца отца — некромантка, причем наивысшей пробы? Как это вытекает из сходства двух людей с дореволюционной картиной?

— Во-первых, Ирина — сирота, существо неизвестного происхождения. Во-вторых, родилась накануне Дедо́в. В третьих, в день совершеннолетия она совершила свое первое убийство, — перечислила признаки Глава Киевских ведьм.

— Не убедили, — упрямо качнула головой Катерина.

— Порез на небе всегда предвещает появление Некроманта — это в-четвертых! Скорее всего, Ирина не подозревала о своем страшном даре. Но он жил в ней, и этим объясняется вся саморазрушительность ее поведения. Жажда была у нее в крови, она не могла бороться с ней, как иные не могут…

— …побороть желание купить серьги? — предположила Катерина.

— Наверное, — сравнение не показалось Василисе уместным, но говорить об этом старшей из Киевиц она не стала. — Или как вампир неспособен противиться жажде крови. Я понимаю ваши сомнения, Катерина Михайловна, вы просто не знаете, насколько некроманты опасны. Вы думаете, речь идет о невинных развлечениях вроде спиритизма и жалких дилетантах, пытающихся отдавать приказания духам? Но я говорю вам о высшей некромантии! О некромантах, способных взять в плен души мертвых, украсть их из ада или даже из рая. Мы называем таких «коллекционерами». Чаще всего у украденных ими душ есть объединяющий признак: одни предпочитают души убийц, другие — влюбленных, третьи — души политиков или поэтов. Все зависит от вкусов и личных целей.

— А с какой целью можно украсть душу поэта? — заинтриговалась Даша.

— Для вдохновения.

— И любую душу можно поймать? Даже душу Владимира Маяковского?

— На Деды́ можно украсть душу даже у черта, — сказала Глава Киевских ведьм.

— А душу убийцы легко использовать для убийства… — развила мысль Катерина.

— Но Ирина заполучила душу отца, человека, любившего ее. Очевидно, больше всего она ценит души любящих. И раз уж зашла речь о душечках, — прервала себя саму Василиса, — великодушно простите меня, мои Ясные Пани, но у вас в Башне не горит даже камин. На Бабы́ в доме должен быть разожжен огонь, на который, как мотыльки, слетаются души, а на огне должна кипеть еда, чтобы их накормить. Вы позволите нам с Акнир услужить вам и приготовить для ваших предшественниц подобающий пир?

— Пожалуйста, — с радостью пожаловала позволение Даша.

— Благодарю за честь. Акнирам, разводи огонь. Рецепт № 8.

Помощница Главы Киевских ведьм послушно кивнула и немедленно бросилась выполнять указание — хотя по силе дочь прежней Киевицы Акнир намного превосходила Василису, она всегда вела себя с той подчеркнуто уважительно.

— Я помнила, что нынче Деды́, — сказала Маша, наконец оторвавшись от созерцания спящего сына, — но не знала, что к нам в гости явятся все Киевицы, которые были до нас, — Ковалева взглянула на Акнир. — И твоя мама тоже придет?

— Я не жду ее, — ответила дочь Киевицы, продолжая сооружать дровяной «домик» в камине.

— А помимо Ясных Пани к вам могу пожаловать и все ваши предки, — поведала Василиса.

— И мои родители? — игла в Катином сердце заныла. Она бездумно сняла очки. Пожалуй, следовало рассказать о проклятой стальной занозе и обретенной остроте взгляда присутствующим, но разобрать окруживший ворох событий и без того было трудно. — Мои мама и папа… Они тоже придут сюда? Я смогу их увидеть? Смогу узнать, кто их убил?..

— А отец Миши… он появится здесь? — с заминкой спросила Маша. И всем, включая неодушевленные предметы в комнате, стало понятно, что она стеснялась задать этот вопрос из-за Мира. — Ведь он его предок.

— Мы никогда не знаем, кто именно почтит нас визитом, — дипломатично сказала Глава Киевских ведьм. — Потому в такие дни мы ждем всех.

— А я знаю, как их увидеть! — встряла Чуб. — Мне Акнир рассказала. Чтоб узнать, пришел ли покойник в гости, нужно сесть на печь и смотреть на дверь через лошадиный хомут. Или выйти на улицу и посмотреть в дом сквозь замочную скважину или через окно. И, между прочим, нашу толстую Белую Даму люди с улицы видели именно через окно. Я вам говорю, она здесь! И кошки на нее среагировали!..

— Толстая Дама? — озадачилась Василиса Андреевна, успевшая раздвинуть стол и покрыть его домотканой вышитой скатертью, в центре которой она торжественно водрузила расписную ритуальную свербь. — Кто же это мог быть? Вроде бы все Киевицы были достаточно стройными…

Раздался сухой неприятный треск — глиняная свербь в центре стола треснула и развалилась на три равных части.

— Видите! — всколыхнулась Даша. — Это она! И ей не нравится, что ее обзывают толстой. Не понимаю, неужели вы никогда не слышали о привидении Белой Дамы? — требовательно спросила Чуб Василису. — Вы должны о ней знать! Вы же преподаете в университете историю!

— И все же на ваш вопрос мне трудно ответить. А кроме того, пора начинать приготовление. Не стоит гневить невниманием Душек. Особенно, если они столь сильны, как души покойных Киевиц. Прошу извинить меня, — собрав осколки сверби, Василиса Андреевна с важным видом удалилась на кухню.

Еще раз убедившись, что ее сын погрузился в сон, Ковалева подошла к тонконогому бюро, где возлежала большая, не слишком удобная для чтения Книга Киевиц, и открыла ее столь легко и привычно, что сразу стало понятно: Маша и книга на короткой ноге, точнее — на короткой руке. Казалось даже, что книга открылась, не дожидаясь прикосновения, как кошка, подстраивающаяся под руку хозяина, страницы с тихим шуршанием сами побежали слева направо, как дети, с хихиканьем уворачивающиеся от щекотки.

Но секунду спустя Книга угомонилась, стала чинной, серьезной и, открывшись на странице с названием «Некромантия», оказалась солидарной с Главой Киевских ведьм, явно пытаясь запугать свою Киевицу:

Ясная Киевица, лучше тебе никогда не встречать Некроманта на своем пути, особенно в дни Уробороса, именуемые Мамки-Деды́.

Помни, что мертвые в эти дни сильнее живых и ни одно заклятие нашего мира не подчинит того, кто живет в мире ином…

Акнир подбросила последнее полено в уже разгоревшийся огонь, встала с колен, отряхнула серебристые леггинсы:

— Вам стоит послушать Васю. Она славится умением гадать на громах и закатах. Я верю ей: в Город вернулись старые беды.

— Старые?

— Моя мать, Киевица Кылына, запретила некромантам входить в Киев. Мама любила людей и считала, что каждый слепой вправе сам выбирать между Небом и Землей, и их души — не игрушки для ведьм. Но теперь ее нет, вы не издавали запрет. А до запрета испокон веков некроманты приходили в Киев на Бабы́-да-Деды́. Имеющие третье негласное название — дни ловцов душ. Они шли в Святой Город воровать души монахов и богомольцев…

— Вчера кто-то раскопал на Замковой горе могилу монаха! — громко вскрикнула Даша. — Так в газете написано, — Чуб схватила и подняла над головой полотнище «Неизвестного Киева».

— И вновь нестыковка, — спокойно сказала Катя. — Если ваш новый некромант любит души любящих, при чем тут монах, который умер сто лет назад? Как он мог любить ее?

— А как сто лет назад ее мог нарисовать Котарбинский? — лихо отбила возражение Чуб.

— Похоже, мы знаем точный адрес разгадки — сто лет назад, — улыбнулась Маша. — Но нестыковка все-таки есть, — заговорила в ней студентка исторического факультета, пусть и пребывающая в официальном декрете. — Журналисты ошиблись. На Замковой горе не могло быть могилы монаха. Разве только монашки. Флоровский монастырь, которому принадлежало церковное кладбище, — женский. Но там хоронили и обычных гражданских людей: мещан, купцов, профессоров, возможно, художников, которые жили в доме напротив…

— Художников? — полувопросительно-полувосклицательно вскрикнула Даша. — А где во-още похоронен ваш Котарбинский?

— А я хотела бы знать, при чем здесь Котарбинский вообще? — поджала губы Катя. — Не слишком известный художник, умерший в…

— …1921 году, — сказала всезнающая Маша Ковалева. — В Киеве, — ответила она заодно и на Дашин вопрос. — Его могила должна быть где-то здесь. Я точно не знаю… Даша, ты думаешь, некромант раскопал его могилу на Замковой?

— Она ждала его сотню лет и пришла за ним! — ухнула Чуб. — Я так и вижу эту историю… сто лет назад в Киеве жила некромантка, она любила Котарбинского… но что-то у них не срослось капитально… Случилась трагедия… Она умерла, он умер… Но она возродилась и таки нашла его душу!

— Все. С меня достаточно пустых предположений, — решительно пресекла фэнтезийный поток Катерина. — Я сама схожу к нему в Прошлое только для того, чтоб закрыть этот вопрос. Сегодня мы празднуем день рождения Маши. И никакое рождение нового некроманта нам не помешает! — Дображанская отодвинула один из книжных шкафов, обнажая тайную кладовку, заполненную костюмами разных времен.

Маша Ковалева с некоторой тревогой посмотрела на Катю, уже извлекавшую из фанерной шляпной картонки скромную дорожную шляпу.

«Помни, что мертвые в эти дни сильнее живых и ни одно заклятие нашего мира не подчинит того, кто живет в мире ином…» — зазвучали в ее голове тревожные строчки.

— Осмелюсь заметить, Катерина Михайловна, вам не стоит беспокоиться о смене костюма. Разве что о небольших деталях, — Акнир сняла с полки в кладовой плоскую коробку с перчатками и небольшой продолговатый футляр из потертой коричневой кожи — в нем лежали старинные очки с золочеными дужками и круглыми темными стеклами. И Катя поняла, что дочь Киевицы догадывается, зачем Дображанской понадобилась защита для глаз! — В остальном ваш костюм весьма точно соответствует той эпохе, — сказала она, услужливо набрасывая манто на Катины плечи. — А в мелких нюансах моды мужчины не разбирались ни тогда, ни сейчас.

— Ты полагаешь? — Катя заглянула в зеркало.

Показалось ли ей, или осколок бриллианта в ее броши стал больше?

Глава четвертая

Художник

Джек-потрошитель с Крещатика

Октябрьская осень еще не успела прослыть среди киевлян злой и холодной дамой, и в маленьком золотоворотском сквере рядом с Домом Киевиц было много людей.

Небольшая очередь стояла у киоска с горячим кофе. Вокруг небезызвестной панночки с длинной косой собиралась очередная экскурсия. Стеклянный ящик для буккроссинга был закормлен книгами (что случалось с ним не особенно часто), и пару студенток энергично перебирали его сокровища. А у подножия лесенки к памятнику Ярославу Мудрому, больше известному в народе как «Дядя с киевским тортом», пел под гитару немолодой человек:

А в Киеве осень, осень…

Выйдя из дома, Катя прошла мимо них, не замечая всю эту привычную суету, повторяя про себя азы из Википедии:

«Котарбинский Вильгельм Александрович. Жил и умер в Киеве… При жизни считался одним из ведущих символистов Империи… Невзирая на большие гонорары, так и не приобрел собственный дом, на долгие годы поселившись в отеле “Прага”… Незадолго до смерти перебрался в дом своего давнего друга — Эмилии Праховой».

На «давнем друге» крохотный сквер у Золотых ворот был пройден, Катерина Михайловна остановилась у перехода на перекрестке Владимирской и Прорезной. Ее предложение сходить в гости к художнику самой и закрыть вопрос мало чем отличалось от намерения сходить в соседнюю комнату.

От обители Киевиц — стройного розового дома-замка на Ярославовом Валу, 1 до угла Владимирской улицы было примерно 200 шагов, еще столько же — и Катя оказалась у зеленоватого здания № 36 бывшего отеля «Прага», закрытого на бесконечный ремонт.

Второй этаж дома был подпоясан длиннейшим балконом с великолепным черным литым узором. Стекла первого этажа еще хранили память о канувшем в Лету ресторане. Нарисованная на стекле улитка искренне ратовала «за неспешную еду». Реклама — «Ассортимент ограничен лишь вашим аппетитом» — зазывала в совершенно пустое, безлюдное помещение. А столь же пустынная застекленная макушка 6-го этажа вспоминала другой — знаменитейший в прошлом веке ресторан на крыше и пропечатанную в дореволюционных газетах рекламу:

«Тот, кто не любовался панорамой города с террасы отеля “Прага”, — не видел Киева!».

Над запечатанной дверью центрального входа еще держалась надпись «готель», а над ней сияла громадная афиша о продаже старого дома… Но запертая дверь не могла остановить Киевицу — Катя сунула магический ключ в замок и привычно прочитала на входе заклятие именем Города, повелевая: «Дай мне час, который должно узнать». Просить более конкретно не имело смысла: сам Город Киев лучше других знал, какой день и миг из жизни Вильгельма Котарбинского поможет Киевицам решить возникшую загадку.

И на данный момент достойным внимания Катерине Михайловне казался лишь один неразъясненный вопрос: загадочное появление семьи Ипатиных на картине, написанной в прошлом столетии. (Как ни старалась Василиса Андреевна, ей не удалось застращать Старшую из Киевиц некромантами… Куда больше Катерину пугал ее собственный новоявленный колюще-режущий взгляд!)

Что ж, поглядим… — сказала себе Катерина Михайловная и надела темные очки с круглыми стеклами, не желая искалечить кого-то своим излишне пристальным «поглядом».

Джек-потрошитель с Крещатика

Высокие двери мертвого киевского отеля поддались руке Киевицы и, шагнув за порог, Катя узрела совсем другой коленкор: сияющий, натертый до блеска холл одной из перворазрядных гостиниц старого Киева.

У стен стояли мягкие кресла и столики с огромными пальмами. Пол был натерт до сияющего блеска, и Катя порадовалась, что в ее осени XXI века нет ни дождя, ни луж, иначе, позабыв про галоши, она бы немедленно выдала себя грязным следом.

Судя по огромным, как свадебные торты, шляпкам дам, линиям корсета и высоте талий на облегающих фигуру платьях — здесь царил 1911 год.

Судя по тому, с какой готовностью восседавший в кресле увесистый генерал опустил газету «Киевлянин», а его сосед, по виду богатый фабрикант, принялся подкручивать ус — оба сходу вынесли вердикт по красавице Кате: «Да за такую мильон отдать не жалко!».

Но Катин взгляд лишь скользнул по ним, как и по раскидистым пальмам и по висевшему в холле объявлению, предлагающему всем гостям «Праги» в «бесплатное пользование театральные бинокли и зонтики от дождя», устремился к лифту… и стал задумчивым

На каком этаже проживает Вильгельм Котарбинский, Википедия даже не подозревала.

Катя направилась к стойке, за которой высился солидного вида усач в щегольском галстуке и белой манишке, чем-то неуловимо напоминающий «благородного отца» с аукциона.

— Я пришла к художнику, Вильгельму Александровичу Котарбинскому, — царственно объявила Катерина Михайловна.

Ее красота, стать, блеск драгоценных камней, как обычно, произвели впечатление — повелитель стойки и множества помеченных медными номеркам ячеек встрепенулся.

— Безмерно счастлив вам услужить. Акимка, проводи барыню к живописцу… да поторопись-ка! — сказал портье с едва заметным иностранным акцентом.

Юркий мальчишка в форме с блестящими пуговицами и тенью щетины, уже наметившейся над его верхней губой, быстро поклонился красивой барыне, вздрогнул, зарделся, повстречавшись с нестерпимо красивым Катиным лицом, и дернул кадыком, пытаясь отогнать наваждение.

«Даже очки не помогают, — отметила Катерина Михайловна. — Лучше бы надела густую вуаль. Нет, в вуали и очках — уже совсем перебор!»

— Соизвольте пройти-с со мной к подъемной машине, — засуетился Акимка,

Следом за Катей и мальчишкой в лифт оtis зашла веселая компания — два офицера и три дамы. Катя благоразумно повернулась к ним спиной, дабы избежать очередных армейских комплиментов.

— На крышу! — отдал приказ лифтеру штабс-капитан таким тоном, будто посылал беднягу в атаку, и продолжил, обращаясь уже к своим спутникам: — Это первейший вид на весь город, и сам ресторан недурен… рябчик прелестен! — от штабс-капитана пахло табаком, коньяком, березовым бальзамом Зеегера от выпадения волос и почему-то канифолью.

«Подъемная машина» остановилась. Акимка повел барыню по узкому коридору с одинаковыми белыми дверями в стиле модерн — в каждой из них было небольшое круглое окошко, делавшее отель похожим на огромный корабль… и Катя подумала, что всего через три года красивое и нарядное «судно» «Прага», на борту которого Вильгельм Котарбинский провел свою беззаботную киевскую жизнь, зайдет в темные воды Первой мировой войны, а еще через три — погрузится во мрак революций.

— Вот-с его нумер, извольте… прикажете постучать?

— Нет, можешь идти.

Катерина наградила подростка прихваченной монетой царских времен — Акимка взглянул на великодушный дар, но, кажется, даже не оценил ее щедрости.

— Не гневайтесь, барыня, великодушно простите за дерзость, — дрожащим голосом вымолвил он, — но вы самая-самая прекрасная дама, какую я видел и… от того, что вы слепая, вы только еще красивей!

— Слепая? — с облегчением рассмеявшись, Катерина Михайловна сняла очки. — Ступай, ступай, — наказала она Акимке, восхищено уставившемуся на прозревшую барыню.

Он попятился, силясь оторвать от нее взгляд.

Насколько Катя знала, в 1911 году слепые еще не носили темных очков, как не носили их и красивые дамы.

Но своим предположением мальчишка опередил время, точно так же, как и Катя, заявившаяся в темных очках, которые, не без помощи Коко Шанель, войдут в дамский моду только несколько десятилетий спустя…

А, впрочем, кто знает, может, теперь первым дизайнером затемненных дамских очков станет Акимка, навечно сохранивший в душе образ красивой очкарички?

И все же Катерина Михайловна Дображанская сочла нужным переместить очки обратно в футляр, дабы не свести весь визит к Котарбинскому к обсуждению оптических новшеств.

Джек-потрошитель с Крещатика

Дверь номера не была заперта. Гостья толкнула ее и оказалась в просторной и светлой комнате посреди заправлявшего в ней художественного и антихудожественного беспорядка.

С высокого, зашитого деревом потолка свисали разномастные люстры, по комнате разбежались тонконогие венские стулья, под лавкой у стены пряталась живописная куча творческого мусора: сломанные подрамники, ветошь, обрывки бумаг, коробки из-под спичек и папирос из лавки Соломона Когена, заметенные туда «аккуратным» хозяином. Но все это показалось неважным…

Стоило Дображанской войти, как ее обступили картины Вильгельма Котарбинского, — обступили, перешли в наступление и победили ее сразу. Их было множество, одни стояли на мольбертах, иные прямо на полу у стены, третьи висели под потолком.

Одни были огромны, почти на всю стену, иные — в Катин рост, третьи невелики — но все вместе они производили колоссальное впечатление калейдоскопом фантастических образов. Русалки и мятежные души, мистические и инфернальные дивы, перемешанные с христианскими сюжетами. Насколько художник бесконечно плодовит, было видно по одной этой комнате-мастерской — больше похожей на музей или выставочный зал…

Возбужденный голос хозяина мастерской долетел из соседней комнаты:

— Вот так, моя милочка… Ах, какая милая головка… Взгляните на меня… Какой взгляд… Какая прелестная меланхолия…

По-видимому, живописец пребывал там сейчас тет-а-тет с какой-то миловидной натурщицей и, помня, что последние позируют не только в одежде, но и без нее, — Катерина решила быть вежливой.

— Вильгельм Александрович… — позвала она. — Простите, что я без стука. Дверь была открыта… Я к вам по делу.

— Ах, какой чудный я слышу голосок… Кто у нас здесь?

Вильгельм Котарбинский немедля появился на зов. Он был уже немолод, но подтянут, светлоглаз и весьма приятен на вид, с волнистыми белокурыми с сединой волосами, прекрасно прорисованными бровями, небольшой бородкой и мягкими обходительными манерами, мгновенно обволакивающими тебя, словно ласковый теплый гостеприимный плед.

— О! — восторженно встретил он красавицу Катю и машинально поправил свою испачканную краской широкую рабочую блузу. — Рад, очень рад принимать у себя таких восхитительных дам. Я еще не видел на Киеве подобных красавиц… Вы по делу… Как обычно? Портрет?

— Да… Я хотела бы, — Катя отметила, что, поляк по происхождению, Вильгельм Котарбинский путается в единственном и множественном числе, но во всем остальном он произвел на нее самое благоприятное впечатление.

Он походил на человека, взаимно влюбленного в жизнь сразу во всех ее проявлениях!

Перед приходом сюда ей удалось найти в сети очень немного информации о нем, но хватило и того немногого, чтобы понять: Котарбинский был неисправимым романтиком. В юности влюбился в кузину и в живопись. Жениться на первой воспрещала суровая католическая вера, стать живописцем — запретил шляхтич-отец. Тогда юноша просто сбежал из дома в Рим, где вскоре получил звание «Первого Римского рисовальщика». Приехав в Киев, после росписи Владимирского собора он легко и быстро вошел в моду. Рисовал тоже — легко и быстро. Зарабатывал легко и быстро тратил деньги. Все же женился на своей кузине, но легко и быстро разошелся с ней…

И сейчас тоже воспринял Катин визит легко и быстро перешел к делу:

— Чудный свет… Я прошу вас сюда. Я сделаю сейчас небольшой набросок.

Катерина Михайловна послушно встала на указанное художником место. Котарбинский подбежал к одному из мольбертов, сбросил с него незаконченный рисунок прямо на пол, взял чистый лист, схватил карандаш и принялся за работу.

— Ах, до чего ж вы красивы… Я даже не знаю кто вы: гоплана, царица ночи? Сама красота — Елена Троянская? Клянусь, вот это и есть истинное счастье творца — запечатлеть на бумаге такую диковинную красоту… и такой дивный контраст… — с наслаждением проговорил он.

Головокружительная скорость исполнения заказа изумила Катю — однако, не слишком. Возможно, увидев даму в дорогих украшениях, художник сразу уразумел, что она будет щедрой. А возможно — и даже скорее всего, как и прочие, был сражен наповал красотой темноглазой Катерины Михайловны Дображанской и, как случается с творческими людьми, понесся за новым вдохновением, забыв про прелестницу в соседней комнате. Последняя же наверняка модель, работает за деньги, а значит, будет ждать сколько угодно.

— Придвиньтесь, прошу вас… — сказал он.

— Придвинуться к чему? — спросила Катя.

Художник не ответил на вопрос, увлеченный работой.

— Я никогда не видел таких фантастических дам… Нет… Таких, как вы, никогда… Только сегодня… Упоительный день, вы не находите?

Катерина невольно обратила взор к тусклому дню за окном — там начал моросить мерзкий и мелкий дождик — трудно было придумать погоду противней. Но Котарбинский был увлечен даже сегодняшним днем.

«Врубель для бедных», — вспомнила определение Катя. — Но в жизни он скорее уж Врубель наоборот…»

Вильгельм Александрович и Михаил Александрович. Оба поляки по крови. Оба выбрали путь живописца, вопреки воле родителей. Оба приехали в Киев расписывать собор по приглашению профессора Прахова. У обоих была несчастная первая любовь… Но Врубель увидел в ней бездну. А для Котарбинского даже печаль стала светлым вдохновением. Оба сошлись с женой профессора Эмилией… Но для первого она стала той самой неразделенной любовью — его собственным ангелом ада, а для второго — ангелом-покровителем, лучшим другом, Вильгельм умер в старости у нее на руках.

Дивный пример, как одни и те же люди и вещи могут стать горем одного и счастьем другого. Как в горе может прятаться страшное счастье, а в счастье — страдание.

Именно способность проваливаться духом в бездонные миры породила гений Врубеля. А творчество Котарбинского оказалось таким же поверхностным или, скорее, парящим — легким, как его нрав.

За исключением разве что одного полотна — Черного Ангела с лицом прекрасного чудища, с глазами, полными темной бездны… Той самой бездны, которой были наполнены взгляды всех персонажей картин Михаила Врубеля.

Джек-потрошитель с Крещатика

— Маша, что ты делаешь?! — вскричала Чуб, едва не выпустив из рук принесенный из кухни поднос с ритуальной едой: коливом, заправленным медовой сытой, и горячими пирожками.

С трудом умостившись в узком пространстве, упершись ногами в мраморный портал камина, Маша сидела на каминной полке и напряженно смотрела на дверь через лошадиный хомут.

— Ты чё, хочешь увидеть привидение? — раскусила ее Даша Чуб.

— Ты сказала, кошки на кого-то шипели, — оправдалась Ковалева. — И свербь лопнула. Здесь кто-то есть. Кто-то уже пришел к нам…

— Ты его ждешь? Врубеля, да?

— Не обязательно… — белокожая Маша порозовела до корней рыжих волос.

— Ладно трындеть! — поставив поднос, Чуб подошла к подруге и помогла той спуститься на пол. — Хочешь увидеть его, так и скажи. Мира ведь нет. И ты тоже, — обратилась она к Акнир, появившейся в дверях с круглым трехногим металлическим горшочком в руках. — Неужели так трудно сказать, что ты хочешь увидеть покойную маму? Это ж нормально! Зачем шифроваться?

— Хочу, — суховато подтвердила дочь бывшей Киевицы.

Акнир поставила горшок с тремя ножками в виде когтистых лап в камин на огонь. Красноватая, похожая на борщ жидкость в горшке забурлила. Из кухни в комнату уже доносились другие невероятные запахи — готовить Василиса была мастерица. Оставалось надеяться, что часть яств, предназначенных мертвым, достанется также и живым.

— Ну и чего было врать? «Я не жду ее, не жду», — передразнила Даша.

— Хочу. Но не жду, — подтвердила Акнир. — Души умерших никогда не приходят без надобности. Либо душечкам плохо на том свете, и они не могут найти там покоя. Либо хотят предупредить, что плохое случится с тобой. И, понятно, я надеюсь, что маме там очень неплохо, а мне будет неплохо жить тут. Но как дочь, конечно, хочу ее снова увидеть…

Ведьма воровато и быстро оглядела круглую комнату Башни, словно спрашивая: «Мама, может, ты все-таки здесь?» — и резко мотнула головой.

— А я приняла сегодня решение, — то ли созналась, то ли повинилась Маша Ковалева. — Я не хочу рассказывать сыну о его настоящем отце, по крайней мере, пока он не вырастет. Но если к нему на Деды́ будет ежегодно приходить привидение Врубеля…

— Твое решение — по боку, — поняла Даша Чуб.

— И я не могу винить Врубеля — ведь он придет не ко мне, а к сыну… Ведь там, в Прошлом, его единственный сын Савушка умер. Мне кажется, Врубель хотел бы узнать, что не остался бездетным, что у него есть наследник… Он может почувствовать это и прийти. Или мне все же лучше самой пойти в Прошлое и сказать ему? Но если скажу — должна показать ему сына. А если покажу — должна сказать Мише, что у него есть настоящий отец, и это — не Мир. А если я скажу так, Мир может обидеться, ведь он называет Мишу «мой сын». А если не скажу…

— Мамочки, Маша, какая же ты заморочливая! — возопила Чуб. — Скажи прямо, ты хочешь увидеть Врубеля?

— Нет… Да… Я не знаю. Я хочу, чтобы всем было хорошо! — абсолютно честно сказала та.

— Возможно, Мишин отец и придет, — сказала дочь Киевицы. — Незаконченные дела — одна из самых распространенных причин, по которой душечки не находят успокоения. Вторая — желание предупредить об опасности. Видите, пар, — показала она на кипящий трехногий горшок. — Если однажды он станет красным… — Акнир замолчала.

В Башне образовалось привидение Мира Красавицкого с серой потертой книгой в руках.

— Пришлось позаимствовать ее из Парламентской библиотеки, — со смехом сказал он. — За полдня они вряд ли заметят пропажу. Издана в 1958 году, с тех пор не переиздавалась. Воспоминания сына Эмилии Праховой — единственная книга[3], в которой есть хоть какая-то полная информация о Котарбинском. Как ни странно, о нем почти ничего не известно. Все знают его мистические сюжеты. И почти никто не знает его самого. Я так и не смог узнать ничего о его браке. Хотя история странная… Тут написано, что он женился на собственной кузине, в которую был влюблен всю свою жизнь, привез ее в Киев. Но никто не видел ее лица: она всюду ходила под вуалью. Друзья шутили: мол, эта кузина, наверное, такая страшная, что ее пугаются лошади…

— «Жена моя, красавица, по улицам шатается, извозчики ругаются, что лошади пугаются»? — вопросительно выговорила Маша разудалый куплет.

— Да. Эту песню пел один из братьев Сведомских, когда подшучивал над Вильгельмом, — кивнул Мир. — А откуда ты знаешь?

— Я сама это слышала! — Маша присела в кресло, в задумчивости приложила указательный палец к виску. Поморгала рыжими ресницами, посоветовалась взглядом со своими домашними тапочками и, видимо, пришла с ними к полному согласию во взглядах. — Катя зря сомневалась в Дашиной версии, — сказала она. — Наш Город сам указывает нам на Вильгельма Котарбинского… Сегодня утром я была в Прошлом, во Владимирском соборе, — пояснила она. — И из множества возможных историй Киев показал мне лишь эту. Я слышала, как Сведомский назвал жену Котарбинского Черным Духом. Незримым! Он не знал, как еще объяснить, почему она прячет лицо от людей… Он шутил.

— Только нам не до шуток, — сказала Акнир. — Все сходится! Черный Дух…

— Дух Бездны! — вскрикнула Чуб. — Это она… А Котарбинский случайно не похож на зарезанного бизнесмена с усами?

— Ничуть, — Красавицкий предоставил всем опубликованный в книге портрет молодого приятного мужчины с усами, аккуратной бородой и волнистой густой шевелюрой. — Тут сказано, — Мир показал на книгу, — что однажды загадочная жена Котарбинского просто исчезла. Всю оставшуюся жизнь он прожил в Киеве один. Все решили, что их брак не задался и супруга вернулась в Польшу. Но я не смог отыскать никаких сведений о ней. Ни где она жила, ни когда умерла…

— …до или после их свадьбы, — многозначительно завершила Даша. — А вдруг его невеста изначально была призраком?

— Но, с другой стороны, прятаться под вуалью можно и по вполне реальной причине, — сказала Маша. — Например, ее лицо было изуродовано оспой. А он любил ее в молодости и женился на ней, несмотря ни на что…

— Или у нее просто не было лица! — изрекла Даша Чуб. — Один черный незримый дух. И лишь один Котарбинский знал в лицо Духа Бездны! — окрыленно прибавила Даша. — Писал его и, возможно, был даже женат на нем…

«Ну, разве эта супруга и впрямь некий незримый дух… Как раз в его вкусе! Влюбиться в привидение — это как раз в духе нашего катара», — вспомнила Маша.

Интересно, почему друзья называли Котарбинского катаром? Ведь катары — еретики. Они считали, что мир разделен на добро и зло. При том весь реальный, материальный мир — это зло, и прекрасен лишь мир бестелесный, духовный.

— Так кто же тогда жена Котарбинского, некромант или призрак? — запуталась Маша.

— Может, призрак некроманта. Не знаю… — Акнир казалась возбужденной. — Василиса рассказала вам не все. Некроманты способны управлять душами мертвых. И не только чужими. Некоторые могут управлять и своей собственной душой после смерти. Потому мертвый некромант иногда опасней живого. Он уже абсолютно не подчиняется нам. И способен подчинить себе любого слепого — любого человека. Причинить ему вред. Убить его. Забрать его тело. Это значит…

— А это что-нибудь значит? — прервал ее Мир, указывая на горящий камин.

Пар над котелком стал розовато-красным. Пару секунд Акнир молчала, затем промолвила:

— Вот вам и первое предупреждение! Кто-то из близких сегодня умрет.

Маша побледнела и бросилась к коляске спящего сына.

— Близкие — не только друзья и родные, — сказала юная ведьма. — Близкие — те, кого мы принимаем близко к сердцу. О ком вы трое думали сейчас, в данный момент? Точнее, полмомента тому… — взыскательно вопросила она.

— Я — о Маше, — сказал Мир.

— А я — о Мише, — призналась Маша. — Об обоих. Отце и сыне. И о Мире, конечно, — поспешно добавила она.

— А я — об этой Ирине, — сказала Чуб. — У нее же через неделю свадьба… должна была быть. У нее был жених. Он, бедный, тоже собирался жениться на Духе Бездны, как и Котарбинский!

— Ты думала о ее женихе? — быстро уточнила Акнир. — И я — тоже! — радостно вскрикнула ведьма. — Мы обе… Значит, красный дым в его честь. Ему угрожает опасность!

— Тогда поспешите, — возникшая на пороге Василиса Андреевна держала в руках поднос со множеством сверкающих серебряных кубков. — Помните, что я говорила?.. Первой некромант получила душу отца. И если это не случайная жертва, если больше всего она ценит души любящих, ее второй добычей станет мать, а третьей — жених. Или наоборот. В зависимости от того, кто любил ее больше.

— Так давайте тупо очертим их всех Кругом Киевиц и не будем париться, — Даша посмотрела на пар-предсказатель — вышел хороший каламбур.

— Но у вас мало времени, — пришпорила их Глава Киевских ведьм. — Скоро Киев накроет туман… А вместе с ним к вам слетятся гости.

— Примерно так? — Мир Красавицкий уже сидел за компьютером, изучая одну из многочисленных интернет-галерей с работами Котарбинского.

На экране пред ним стоял снимок черно-белой дореволюционной открытки. Из забытого, заросшего цветами могильного холмика вылетал чей-то грустный крылатый дух. Возможно, как раз для того, чтоб заглянуть к своим на Деды́.

Джек-потрошитель с Крещатика

«Интересно, имеют ли бриллианты душу? И если да, какая душа живет в них? Столь же прекрасная, как они сами? Или в каждом бриллианте, словно в окаменевшем бездонном озере, прячется черт? Или сам Дьявол? Иначе как объяснить странную и непреодолимую страсть людей к небольшим сгусткам обычного углерода? Как объяснить, что ради них век за веком люди предают, лгут, убивают? Как объяснить, что я не могу не думать о них?.. Как же мне заполучить эти чертовы серьги?!»

Катерина недовольно повертела затекшей шеей и вернулась в прежнюю позу — быть натурщицей оказалось совсем нелегко.

— Чудесно… чудесно… — Вильгельм Котарбинский с удовольствием посмотрел на сотворенный набросок и принялся самодовольно подкручивать светлый ус. — Признаться, я люблю эти серые дни… В такие дни как никогда понимаешь, что ничего невозможного нет. Все возможно. Все совершенно. И почти все в мире так прекрасно, непознано… И вокруг нас даже не мир, а миры. Просто одни из них видимы, а иные невидимы. Одни — бесконечно велики, а другие — бесконечно малы. И кто знает, возможно, существует другая планетная система, подобная Солнечной, но размером с мизинец моей левой руки. А в этой малой системе планет — тоже есть Земля, на Земле — Киев, в Киеве — Владимирский храм, а в нем сидят, вот в эту минуту, Котарбинский, Сведомский и Васнецов? Мы сидим там сейчас и пишем картины… Ибо все существует в одночасье. Ведь так? — окунул он ее в радостную голубизну своих глаз.

— Вполне возможно, — сказала Катя.

И подумала: «Странными же речами он развлекает заказчиц. Впрочем, не такими уж странными для художника фантастического жанра и романтического склада ума. Ему положено быть странным».

Маша рассказывала: Врубель тоже был странным — мазал нос зеленой краской, бродил по Киеву в ренессансном костюме. Но для Врубеля творчество стало темным провалом, приведшим его в сумасшедший дом. В Котарбинском же больше всего Катю поражало то, как он буквально излучает вокруг себя радость творчества — казалось, из него исходит незримый свет, сделавший неубранную комнату с серым дождем за окном радостно-солнечной.

— Прекрасно. Да, это прекрасно… — он отошел от мольберта на пару шагов, затем взял лист картона и приблизил к глазам. — А вы совсем не похожи на мать.

— Что?! — потрясенно выдохнула Катя. Ее окатило разом и холодом, и жаром. — Вы знали мою мать? Но откуда?.. Когда?..

Ответом был громкий топот. Незапертая дверь распахнулась — в номер влетел мальчишка в картузе и старом, не по росту пиджаке, аккуратно заштопанном на локтях. В углу его рта притаилась память о последней проказе — пятно розоватого варенья. Но в огромных осоловевших глазах уже застыли стеной слезы:

— Вильгельм Александрович… Беда… Беда у нас… — его картуз был великоват, сползал на нос, и малец то и дело поправлял его, вновь и вновь выныривая из-под козырька. — Беда большая… Ася скончалась!!! — отчаянно заголосил прибывший.

— Как же?.. Когда? — руки художника опустились, глаза неуверенно погасли. — Я же только сегодня… нынче утром был… и она… — он вдруг покраснел, точно вспомнив неприличную сцену, тряхнул головой. — Не понимаю… как же возможно?..

— Умерла, умерла, — в отчаянии подтвердил пацаненок, пританцовывая в нервозном нетерпении, и Катя заметила, что один его сапог «просит каши», другой покуда «держит рот на замке». — Авдотья Васильевна за вами послала… Им шибко помощь нужна. Не в себе она — плачет, рыдает, божиться себя жизни лишить! А вы помочь обещались.

— Да… Я бегу… бегу! Ах, как жаль… Как мне жаль… — художник обратил взор к Катерине. — Умоляю простить. Возможно, в следующий раз… Если вы снова придете…

— Простите, вы что-то сказали про мою мать?.. — взволнованно напомнила Катя и замолчала, осознав, что в контексте новости о чьей-то внезапной кончине ее задерживающий вопрос неуместен.

— Приходите обе, — художник не слышал ее. Глаза, секунду тому бывшие светлыми, потемнели, лицо закоченело от бесконечного горя, уже вползающего в его душу холодной змеей.

— Я приду, — пообещала Катя. — Когда вам удобно?

— Завтра, если вам будет угодно… Простите.

— Я все понимаю, — в этом Катя заверила уже совершенно пустую комнату.

Художник исчез из номера вслед за мальчишкой в картузе. Кажется, в смятении чувств Котарбинский так и не выпустил из рук набросок ее портрета — мольберт, за которым он работал, был пуст. Катя без особой надежды поискала рисунок среди вороха бумаг на столике рядом и махнула рукой.

— Вы слышали? Он ушел… — подождав, окликнула Катя натурщицу в спальне.

Та не ответила.

Катерина заглянула во вторую — смежную — комнату, и оказалась в небольшой узкой спальне. У стены стояла неубранная кровать со смятой постелью. На прикроватном столике лежали книги и портсигар, тикали часы в изящном подчаснике.

Никакой модели здесь не было!

Не сдержавшись, Катерина нагнулась и заглянула под кровать — пусто. Теоретически девица могла сбежать через окно — но плотно закрытые рамы и третий этаж делали версию маловероятной.

Чье же милое личико он так расхваливал? Она явственно слышала это! И посреди комнаты стоял мольберт — на нем Катя увидела быстрый карандашный набросок девушки с арфой. Дображанская взяла его в руки и тут же отбросила, забыла о нем…

Под изображеньем арфистки лежал еще один лист, с другим рисунком — хорошо знакомый Катерине сюжет «В тихую ночь»: душа девушки в объятиях темнокудрого ангела.

И все же рисунок существенно отличался от приобретенного ею на аукционе.

— Не может быть!.. — вскрикнула Катя.

Глава пятая

Дом-монстр

Джек-потрошитель с Крещатика

Дом, где посчастливилось (?) жить семье Ипатиных, был в своем роде печальной достопримечательностью Киева — вздыбившийся над Мариинским парком, похожий на крепость, он стал первой уродливой новостройкой, «одороблом», навсегда испоганившим легендарный живописный вид правого берега Киева, раззолоченный лаврскими куполами.

Холл дома-монстра, обшитый темным деревом, украшенный большим окном с витражом, изображавшим Мариинский парк и дворец, напоминал дорогую гостиницу… но это вряд ли могло примирить Киевиц с проклятой крепостью.

Воспользовавшись адресом, выданным им прокурорской ведьмой, Маша и Даша поднялись на 21-й этаж.

— Конечно, все может быть, — убежденно сказала Маша, как только излишне картинная горничная в черном платье и белом фартуке с бантом на попе пошла докладывать вдове убитого бизнесмена, что к ней пришли Мария Ковалева и Дарья Чуб. — И желание прятать лицо необычно для обычного человека. Но все же пока понятно только одно: когда я пришла во Владимирский, Город не случайно дал мне это знание, и ты, Даша, не случайно купила газету, и Катя не случайно пошла на аукцион…

— И спасибо, что ты пошла со мной, — подвела черту Чуб. — Сама знаешь, у меня с Кругом Киевицы не очень. И во-още ты классное заклятие нарыла!

— Называется «любосреча», — сказала Ковалева. — «Среча» — это встреча. После прочтения у человека появляется иллюзия, что он тебя точно знает, но не может вспомнить. Однако знакомство это приятное, нужное или интригующее — в общем, важное. Тут главное — не мешать. Через несколько секунд после встречи вдова сама нас «вспомнит». Сейчас к ней наверняка приходит много людей…

— Ну, не знаю, — Чуб оглядела огромный и тихий холл квартиры. Изобилия гостей тут не наблюдалось. — И вообще, ты прости, что я замутила все в твой день рождения. У меня, если честно, для тебя и подарка-то нет.

— Зато у всех у нас есть души усопших, о которых мы беспокоимся, — сразу нашла хорошее в дурном Ковалева. — Лучше перестраховаться. Очертим Кругом вдову и жениха и забудем о них, — похоже, как и Дображанская, Маша не слишком уверовала в версию о некроманте Ирине.

— Проходите, Ада Антоновна ждет вас, — объявилась черно-белая горничная.

Девица обернулась, приглашая их за собой.

Вслед за бантом на переднике Киевицы прошли по коридору в гостиную со светлыми стенами. Обширная светлая комната с огромным окном утопала в зелени экзотических комнатных растений, потому сидевшая на светлом диване светловолосая дама в длинном закрытом глухом черном платье выглядела странно — неприятным и тревожным пятном. Ей было под пятьдесят, но лицо ее, безлико-красивое, застывше-холеное, замерло на тридцати пяти — замерло в неестественной позе, слишком искусственной, чтобы обмануть хоть кого-то.

— Маша… Маша Ковалева, — ненадолго замялась Ада Антоновна. — Ну конечно. Ты же дочь Светы! А ты, — посмотрела она на Дашу, — ее подруга. Мы виделись, когда я приезжала к вам в Харьков. Простите, я не сразу… Совсем не соображаю из-за всего… Спасибо, что вы приехали. Похороны завтра. Вы где остановились?

— Нам есть где жить, — увернулась от дополнительной лжи Ковалева. — Скажите лучше, как вы? Вы держитесь?

— Не знаю… не знаю… — затрясла беловолосой головой Ада Антоновна. — Твоя мама знает, я ей тогда все рассказывала. Я ведь ему сразу сказала: брать ребенка из детдома опасно, мало ли кто ее родители — алкоголики, психи, бомжи, кто угодно… Но он… Он так деток хотел… раз своих Бог не дал… Я ж понимала, он из-за этого мог меня бросить, мог другую найти. Потому, когда он решил взять ребенка, я не хотела, но не возражала… а вышло вот как… как я и говорила ему. Я ему всегда говорила: слишком ты ее балуешь, пора затянуть удила, показать, кто в доме хозяин. А он ей все-все прощал… Его доброта его же и погубила.

Ада Антоновна поднесла ко рту пластиковую электронную сигарету, слишком жадно затянулась и выпустила ароматный ментоловый дым.

— Она была папина дочка, — с положенным вздохом произнесла Маша, незаметно пиная Дашу ногой.

— Не знаю я, чья она дочка была! — неожиданно резко сказала Ада Антоновна, и Киевицы не могли не отметить верность сего замечания. Если темноволосая девушка с застывшим взглядом взаправду была некромантом, брать ее в семью, несомненно, было опасно. — Ее в детдом тот подбросили. Кто ее родители, никому не известно. А Сеня, мой Сеня… Как он любил ее… Вы же Иру не знали. Я в Харьков без нее приезжала тогда. Эта девка меня и за мать не считала! Пока маленькая была — еще ничего… А с тринадцати лет как с цепи сорвалась… И вот… доигралась!

Ада со стуком отложила искусственную сигарету, встала, подошла к белому комоду, заставленному множеством дорогих и почти вопиюще уродливых вещей — огромная фарфоровая кошка, украшенная золотом и стразами; часы-новодел под старину в виде полуголой богини; вставший на дыбы единорог с раззолоченной гривой… проходя порой мимо витрин магазинов, Маша изумлялась, кто может покупать такое убожество — и вот неожиданно получила ответ.

— Я читала в газете — она пишет вам сообщения, — сказала «дочь Светы».

— Писала… Больше не пишет. И телефон свой выбросила. Правильно сделала. Иначе бы ее сразу нашли. Сейчас это просто.

— Так она не откликается больше?

— Нет. К счастью. Пусть лучше исчезнет. Зачем этот суд? Сеню все равно не вернуть. А грязи выльется столько. И так не знаю, как от нее отмыться теперь… от этой грязи, от крови… Сеня всех тогда на ее день рожденья позвал. А потом я их всех должна была обзвонить. Представляете, что я при этом прочувствовала? Обзванивать, стоя над Сениным трупом, и говорить: «Не приходите к нам. Ира Сеню убила». Теперь они к нам уже никогда не придут. Половина друзей не звонит. Все в шоке, наверное… Надеюсь, они хоть на похороны…

— Ах, какой у вас вид отсюда красивый! — пока Ада Антоновна говорила, «пнутая» Даша успела встать, пройтись по комнате, выбирая подходящую точку, и подойти к окну — оттуда открывался воистину умопомрачительный вид на рыжеволосые кудри деревьев Мариинского парка, на замерший серый октябрьский Днепр и левобережную киевскую даль.

Вид с другой стороны, с Левого берега теперь, увы, был иным. Двадцатиэтажная Крепость победила незыблемую красоту правобережья, где до нее по умолчанию царили лишь золотые кресты и меч родины-матери.

И Даша подумала: не проклятьем ли этого ненавистного дома объясняются беды этой семьи? Если каждый день сотни сотен киевлян клянут про себя каменного уродца, рано или поздно крепость все равно не устоит, взорвется или рухнет, провалится в тартарары — проклятия, они имеют склонность сбываться… и лично она не рискнула бы снимать тут квартиру. В таком доме все равно удачи не будет.

Но вслух она сказала другое:

— Землепотрясный вид… никогда не видала такой красоты!

Вдова бизнесмена повернула голову к окну. Пользуясь моментом, Маша быстро нарисовала указательным пальцем над ее головой защитный Круг Киевиц. Хотя, если Ирина была некромантом, коллекционирующим любящие души, ее названой матери ничего не угрожало — она не любила свою приемную дочь.

— Красивый вид. Да… И она, Ира, тоже так говорила, — сказала Ада. — Единственное, что в ней нормального было — любила этот вид из окна. И аллею к Зеленому театру любила. А в остальном… Звереныш зверенышем. Психопатка. Либо огрызается, либо молчит в ответ на вопрос, либо ходит по дому пьяная. Знали бы вы, как я ее свадьбы ждала. Думала: наконец-то избавимся, пусть теперь Егор с нею мается. Он — мужчина сильный, волевой, он бы с ней справился. Он всерьез о политике думал.

— Он любил ее? — спросила Маша.

— Пылинки сдувал. Оно и понятно. Чем-чем, а красотой эту девушку Бог не обидел. Да и она его вроде тоже любила. Во всяком случае, его она слушалась. Для нас он был уже членом семьи. Теперь мне нужно говорить: «У нас один бизнес»… Семьей мы с ним уже не будем… никогда… Нет больше семьи… Ничего больше нет!

Она вдруг заплакала, горько и искренне, точнее заплакали только глаза — ее застывше-холеные черты лица попытались сдвинуться с места, но не смогли, словно купленная молодость приросла к ней как страшная маска.

— Ничего нет… ничего, — повторяла она. — Спасибо хоть деньги остались. Радуйтесь девушки, пока молодые — в вашем возрасте все бесплатно, — с внезапной истеричной искренностью сказала Ада. — Любовь, веселье — бесплатно… красота, цвет кожи, овал лица без брылей и морщин, волосы без седины… Потом все это будет за деньги. И веселье за деньги, и дружба, и разговоры до утра… знаешь, как мы с твоей мамой в Харькове тогда в молодости до утра на кухне сидели, все говорили и говорили? Теперь все не так… И волосы тебе покрасят, и морщины разгладят, и расслабиться помогут, и поговорят по душам, и развеселят — ты только плати. Парикмахеру, косметичке, массажисту, психологу, аниматору, йогу, дилеру, учителю танцев — любому, хоть из «Танцев со звездами», и они продаются за сто долларов в час. Но бесплатно уже никто с тобой возиться не будет. Вот это, девушки, и есть одиночество. Это и есть настоящая старость… когда без денег ты за месяц-другой превратишься в никому не нужную одинокую злую седую старуху!

Ада Антоновна закрыла лицо ладонью, ее рот замер в конвульсивной и самобичующей ухмылке.

— А как твоя мама… Света… она-то как? Я так и не спросила, — после паузы сказала она.

— А вы позвоните ей, думаю, она вам будет рада… бесплатно, — посоветовала Маша, невольно проникаясь печалью этой малоприятной женщины.

— Так вы говорите похороны завтра? А Егор будет на похоронах? — спросила Даша. — Он вас поддерживает?

— Конечно… Он и похоронами сейчас занимается. Он как-то держится. Не знаю уж как… Надеюсь, она с ним ничего больше не сделает. — Ада Антоновна опустила руки, аккуратно утерла слезы, стараясь не размазать грим под глазами.

— А что она, по-вашему, может с ним сделать?

— Позвонить ему. Если Ира позвонит ему и попросит о помощи… Я его знаю. Он ей не откажет. Не сможет. Он все ради нее, в тюрьму из-за нее сядет, но поможет. Надеюсь, у нее хватит совести ему не звонить. Достаточно она ему жизнь испоганила. Я-то после похорон отсюда уеду. Совсем. В Англию или в Италию… еще не решила. А Егору придется расхлебывать. Жених невесты, убившей родного отца. С такой биографией уже не станешь политиком. Она ему всю жизнь наперед поломала.

Ада Антоновна с неприязнью посмотрела на стоящее рядом на комоде фото в дорогой серебряной раме — там, в другой, уже не существующей реальности жила их счастливая семья. Неестественно молодая Ада, ее рыжеусый улыбающийся муж, рядом с ним, вероятно, Егор — молодой красивый мужчина с уверенным подбородком и светлыми глазами. Он смотрел на свою невесту. Повернувшись к нему, черноволосая молодая девушка тоже запоем глядела на своего жениха. Они могли стать очень красивой парой.

— Это она?.. Ира? — с запинкой вопросила Чуб.

На семейном фото Ирина Ипатина была снята в профиль — и этот профиль был Даше превосходно знаком.

Точно такой же она видела утром на купленной Катей картине «В тихую ночь».

Джек-потрошитель с Крещатика

…на купленной ею утром картине «В тихую ночь» девушка в объятиях ангела была повернута в профиль.

Здесь же, в мастерской Котарбинского, Катя увидела третий вариант все того же сюжета — и на нем туманная дева в розовом платье поворачивалась анфас, обнажая невероятное сходство…

— Невозможно! — повторила Катерина.

Ангельская дева была точною копией Ирины Ипатиной — девушки-убийцы, с которой был нарисован Дух Бездны.

Как же так вышло?

Как?

Светлая Дева-ангел и Черный Дух были одним и тем же лицом в прямом смысле этого слова!

Джек-потрошитель с Крещатика

— Да, это точно она, и анфас, и профиль, — Катя поставила на диван прихваченную из мастерской Котарбинского картину с ангельской девой и присоединила к ней газету с фотографией Иры.

Чуб положила рядом копию дореволюционной открытки «В тихую ночь» и добавила фото, выпрошенное Машей «на память для мамы Светы».

— Она… — вынуждена была согласиться и Маша.

— И вот к ней довесок! — помахала Даша вырванной из каталога репродукцией «Духа Бездны».

Пару секунд Киевицы смотрели на две работы. Одна была устремлена вверх — к небу. Другая — головокружительно падала в бездну. И обе они были портретом одного человека, полубезумной девчонки из детского дома, зарезавшей собственного отца ножом для арбуза.

— Не понимаю, — сказала Катя. — Не понимаю уже вообще ничего. Как Котарбинский мог регулярно рисовать человека, рожденного век спустя? И как Демон может быть Ангелом? Она же убийца!

— Он тоже, — Чуб указала на Мира Красавицкого.

— Как ты так можешь?! — вспыхнула Маша.

— Я не боюсь правды, — спокойно сказал Мирослав. — И правда не может быть оскорблением. Да, я был убийцей при жизни, потом был убит. Но после смерти я изменился.

Секунду Катя и Даша с сомнением смотрели на него, но не нашли, что возразить. Сказать, что сразу же после кончины Мир Красавицкий стал ангелом, было бы преувеличением, но нынче его можно было с чистой совестью сдавать в монастырь — он вполне подходил по формату.

— Убийца — диагноз, — продолжил Мирослав. — Но зачастую эта болезнь излечима. Просто, говоря откровенно, мало кто хочет лечить убийц. Мы, люди, хорошо понимаем смысл преступления и очень плохо — смысл наказания… Мы воспринимаем наказание, например тюремный срок, как месть — месть общества преступнику. Мы хотим ответить ему злом на зло. Но смысл наказания — в изоляции преступника от общества, которому он может нанести вред. И — самое главное — в его раскаянии. В изменении его внутреннего «я». Но мы не желаем понять это… Потому что на деле не хотим, чтобы преступник менялся, не хотим прощать его — мы хотим причинить ему боль. Потому что мы…

— Такие же, как и он, — спокойно сказала Катя.

— По сути, язычники, — сказала Даша.

— Нам просто никто не объяснил, — сказала Маша.

— У вас, людей, есть книжка под названием Библия, там вам все это объяснили примерно 379 раз, — ухмыльнулась Акнир.

— А, кроме того, Мир, — не самый типичный пример, — добавила Катя. — Прости, Мирослав, но, во-первых, ты мертв. Во-вторых, ты умер, спасая Маше жизнь… Умер, потому что любил ее. Ты изменился еще до смерти. И остался живым даже после смерти, потому что любил… А тут мы имеем дело с какой-то пьяной оторвой.

— Должен заметить: до того, как я полюбил Машу, я был премерзким субъектом, — иронично напомнил им Мирослав.

— Согласна, он был даже хуже нее, — засвидетельствовала Землепотрясная Даша.

— Не соглашусь. Она убила отца, — сказала Катя. — Что может быть хуже? Ну, пусть не родного отца, но человека, пожалевшего ее, взявшего в дом, любившего ее, прощавшего все. Нет, не понимаю, — Дображанская посмотрела на Белого Ангела.

— А я все понимаю теперь! — победоносно похвасталась Чуб. — Чего непонятного? Его убила не она, а Дух Бездны! — Даша ударила по картинке с изображением Ангела Черного. Слова полились горячим потоком. — Мы ведь знаем, что мертвые некроманты могут вселяться в живых и управлять ими! И Дух Бездны, дух жены Котарбинского вселился в Ирину. Пропечатался на ее лице, задушил ее душу, подавил ее волю, убил ее любящего папу… А после пошел и раскопал могилу художника, любившего этого Духа всю жизнь. Ты сама говорила, — воззвала Чуб к Катерине. — Зачем дочери бизнесмена Ирине какая-то древняя могила? В нее вселился злой дух! А сама она ни в чем не виновата. Она — ангел. Зло и добро в одном лице. В одном теле. В прямом смысле… Вот это и нарисовал Котарбинский!

— Превосходный сценарий для третьесортного фильма, — бесстрастно похвалила ее Катерина. — Только Ирина отнюдь не была ангелом. И откуда Котарбинский мог знать все это? А потом, я была у него в мастерской. И никакого духа там не было, — Катя замялась. — Вот именно, не было… А ведь она должна была быть в его спальне… Как звали жену художника? — обратилась она к Мирославу.

— Неизвестно, — сказал Красавицкий. — В этой истории у его кузины нет не только лица, но и имени. Оно нигде не упомянуто. Его жена и правда похожа на дух, исчезнувший так же загадочно, как и появился.

— Мой визит к Котарбинскому был прерван, — проговорила Дображанская. — Ему сообщили, что внезапно умерла какая-то Ася.

— Видите! — влезла Чуб. — Дух Бездны начал убивать еще там. Может, Ася тоже любила ее… как сестру. Или во-още была лесбиянкой. Хорошо хоть вдову мы защитили.

— А она дала нам телефон жениха, чтоб мы могли предложить ему свою помощь, — сказала Маша. — Егор примет нас в офисе в пять часов дня, и мы очертим его Кругом. Хоть я сомневаюсь, что ему нужно опасаться Ирины Ипатиной. Я пытала Город. Он не видит ее. Ирины нет в Киеве. Скорее всего, она давно за его пределами…

— И даже за пределами нашей страны, — прибавила расстояния Катя. — В ее случае это было бы самым разумным решением.

— Ася… Ася… — Мирослав еще раз пересмотрел статью о художнике в «Страницах прошлого». — Нет, о мертвой Асе тоже ничего не известно.

— О Котарбинском действительно ужасающе мало информации и в Интернете, и в академических изданиях, — пожаловалась Маша, — только сухая биография в столбик.

— Зато картин его в Интернете — действительно тучи! — подозвала их Акнир.

Все это время ведьма сидела за компьютером, качая картинки из инета, и теперь повернула к ним экран, предлагая полюбоваться результатом неправедных трудов.

— Глядите… Я и наши сюда залила.

Фантастические, дивные, бередящие душу сюжеты замелькали на экране, сменяя друг друга.

«Жертва Нила» — привязанная к плывущему по воде деревянному кресту прекрасная девушка, предназначенная в жертву священным крокодилам. «Богатыри», одновременно пронзающие друг друга копьями в схватке. «Умирающий» — истекающий кровью мужчина, взирающий на стоящую над ним деву в белых одеждах — свою собственную душу. «Цыганка» с банджо на дороге, «Цыганка» с банджо у городской стены…

— Смотрите, он часто рисовал очень похожие картины, — отметила Чуб.

— Самоплагиат, — воспроизвела утверждение соперника Катя. — Иногда он менял только мелкую деталь.

— А я о чем? Пусти меня, — Чуб оттеснила Акнир от ноутбука. — Смотрите сюда. Вот, к примеру, одна… — Землепотрясная открыла картинку, изображавшую двух девушек в платьях римлянок, сидящих в саду при свете луны. Лицо красивой смуглой брюнетки было повернуто в профиль. Блондинка склонила голову на плечо подруги. — Вот вторая, — сказала Даша, показывая им тот же сюжет. Те же самые девушки в тех же платьях сидели в том же саду — только головы римских красавиц были повернуты чуть иначе. — А теперь… — Землепотрясная застучала по клавишам, соединяя изображения в «живую картинку». Брюнетка и блондинка стремительно завертели головами. — Вы поняли? Это — не самоплагиат! Это — комикс!!! Он как будто рисовал мультик. Еще до того, как их придумали… А теперь поглядите на наш графический роман.

Даша нашла в папке три имеющиеся в их распоряжении изображения «Тихой ночи»:

открытка издательства «Рассвет»;

картина, купленная Катей на аукционе;

и еще одна — украденная Дображанской из мастерской.

Пальцы Чуб вновь заплясали по клавишам — увиденное и впрямь походило на мультфильм.

Вылетающая из туманного озера дева-душа подняла руку, обняла Ангела за шею и повернула к ним голову, словно, прощаясь, хотела взглянуть напоследок на этот бренный и сумрачный мир.

— Он не перерисовывает один сюжет — он его дорисовывает, продолжает историю! — громко заключила Даша. — Просто в его время мультиков не было и он сам не знал, что рисует. У каждой его картинки есть движение — развитие сюжета. И у нашей ангельской девы — тоже…

— Ты хочешь сказать, — уловила мысль Маша, — что мы видим лишь три фрагмента, три куска пазла. Три кадра одной длинной и цельной истории!

— Четыре — если считать картину «Дух Бездны», — сказала Даша. — И это история о Черном Ангеле, ставшем ангелом Белым.

— Или наоборот, — сказала Катя. — О Белом Ангеле, ставшем Черным. Мы не знаем последовательности. Не знаем, какая из работ изображает финал.

— Значит, нам нужно собрать все работы Котарбинского и сложить их вместе, — беспроблемно предложила Чуб. — И мы узнаем настоящую историю Духа Бездны.

— Боюсь, собрать их все невозможно, — покачала головой Дображанская. — Ведущий аукциона рассказывал, что Вильгельм Котарбинский нарисовал их великое множество. Часть его работ до сих пор не найдена, часть утеряна. Он легко продавал их, легко дарил… Потому в Киеве даже в наши дни часто находят новые и неизвестные сепии, эскизы, полотна.

— Значит, нужно найти все, что можно! — оборвала ее Даша.

— Мне говорили, есть еще одна работа, — вспомнила Катя. — Владельцы не пожелали продать ее на аукционе. Ну, а еще больше картин я видела в его мастерской, — Катерина застыла с видом «ну что, мне разорваться, что ли?»

— Жаль, мы не знаем, какая именно картина даст нам ключ к этой тайне. Мы даже не знаем, в чем тайна, — вздохнула Маша.

— «Тайна»! — вскликнула Дображанская. — Так называется третья картина! Сначала я должна съездить в Аукционный Дом!

— Нет, — оспорила Маша Ковалева, — сначала нужно сходить к Котарбинскому. Он же живет за углом! А в Прошлом время стоит, — разъяснила свое предложение она. — Потом — за «Тайной»…

— Прости меня, Маша. — Катерина удрученно нахмурилась. — Сюрприза не вышло. Эту картину, — показала она на экран с ангельской девой, — я собиралась подарить тебе вечером на день рожденья.

— Эту?..

Маша совсем не умела врать — и трех ее разочарованных букв совершенно хватило, чтобы понять…

— Она и тебе не понравилась? — расстроилась Катя. — Нужно было покупать «Духа Бездны»!

— Да, нужно было брать его! — поддержала Чуб.

— Что ты… нет, нет, — замахала Ковалева руками. — Он такой страшный. Все хорошо, мне нравится твой Белый Ангел.

— Забудь про него, — приняла соломоново решение Катерина. — Держи, — сняла она с груди модерновую бабочку-брошь.

Маша протянула сразу обе руки, чтоб принять драгоценный подарок. И на этот раз Дображанской не нужно было слов, чтоб понять, как младшей из Киевиц понравился дар.

Глава шестая

Тайна художника

Джек-потрошитель с Крещатика

Дверь в номер Котарбинского была не только не заперта — приоткрыта. Но Катя все равно постучала.

— Войдите… — его голос был тихим.

Катя и пожелавшая сопроводить ее Маша Ковалева зашли в обширную комнату-мастерскую.

Художник сидел у окна на дубовой лавке, сгорбившись, закрыв глаза.

Был он нынче совсем иным — растрепанным и измятым, и крылья его галстука-банта поникли, как у мертвой бабочки.

— Здравствуйте, — поздоровалась Катя. — Я пришла к вам, чтоб закончить портрет.

Он только плотнее прикрыл веки.

— Помните меня? — не стала отступать Дображанская. — Я была у вас вчера… Мы не успели поговорить об оплате.

— Что? Об оплате?! — резко поднял голову он. — Вы намерены оплатить мою работу? Деньгами?

— Вы предпочитаете натуральный продукт? — порядочно удивилась Катерина Михайловна.

— Простите, простите, — вскочил он со скамьи, — я подумал… не понял… Так вы были вчера. Втроем?

— Вдвоем, — припомнила Катя так и не разъясненную натурщицу в спальне. — А это — моя спутница Мария Владимировна, — представила она Машу Ковалеву.

— Очень приятно, Мария Владимировна, — галантно сказал Вильгельм Котарбинский.

Но что-то изменилось. В прошлый раз он излучал счастье, сейчас же — угас; был не просто несчастлив — сломлен. Моложавый, подтянутый — нынче он казался несчастным седым стариком, и лихо подкрученные кончики его гоноровых польских усов превратились в грустные щеточки. Однако, если вчера у него умер кто-то из близких, столь разительная перемена была легко объяснима.

— Вдвоем… так и есть… А вторая сегодня не пришла? — поинтересовался он.

— Не пришла, — подтвердила Катя, не слишком понимая, почему она должна отчитываться за других визитеров.

— В таком случае, сегодня я могу поработать только над вами, — сделал вывод он, разыскивая среди множества работ вчерашний эскиз. — Ах, вот и он… Я забыл спросить, какой портрет вы желаете?

— А можно увидеть то, что вы написали вчера? — подойдя к нему, Катерина заглянула в лист и вскрикнула так отчаянно громко, что Маша Ковалева уронила свой крохотный шелковый ридикюль и бросилась к Кате.

Карандашный набросок являл Катерину Михайловну Дображанскую в полный рост: высокую, стройную, с горделивой посадкой головы и ослепительно-прекрасным лицом. Тем больший контраст представляла вторая женщина — стоящая, плотно придвинувшись к ней, невысокая, некрасивая, с крупными резковатыми чертами лица, большим ртом, темными глазами и крыльями бабочки за спиной.

«Придвиньтесь, прошу вас…» — вспомнила Катя непонятную просьбу художника.

Его возглас: «…такой дивный контраст!»

«А вторая сегодня не пришла?..»

— Кто это?.. — глухо спросила Катерина Дображанская.

— Вы… и вторая дама… — объяснил Котарбинский. — Та, что не смогла прийти сегодня… Она была с вами вчера.

— Была тут со мной?!

— Да.

— Но это моя мама! Моя покойная мама!

Его лицо приобрело цвет небеленого холста.

— Она — нереальна? — справился художник с запинкой, обреченно, но совершенно без удивления. — А вы?

— Я — да, — сказала Катерина Михайловна.

— Вчера я думал, вы обе… — сбивчиво заговорил он. — Как те, другие… Как все они. Особенно вы. Люди редко бывают столь необыкновенно красивы при жизни. Но те, другие, не платят за работу. И когда вы спросили об оплате… Я подумал… и вы, и она… и та третья, с арфой…

— Вы что же, увидели рядом с Катей привидение? — вопросила Маша.

— Это не просто привидение, — сказала Дображанская, и ее кожа словно покрылась колкими мокрыми осколками льда. — Моя мама была тут со мной. Мама пришла на Деды́… Значит, она нуждается в помощи. Или хочет помочь нам!

— Простите, вы тоже ко мне? — сощурившись, художник посмотрел в пустой угол комнаты.

Из пустоты проступил изумленный Мир Красавицкий.

— Он что же, видит меня? — спросил Мирослав.

— Вы видите всех привидений? — ахнула Маша. — Всех и всегда?

— О, Матка Боска, опять!.. — взвыл вдруг художник, сворачиваясь в улитку, опуская голову на грудь. — Лучше бы мне ослепнуть!.. Уходите… Немедленно. Уходите, прошу… — Он заметался по комнате, забился, как по невидимой клетке по своей мастерской, с отчаянной ненавистью сбивая с ног тонконогие мольберты, сбрасывая рисунки со столов, сметая картины со стен…

— Он сейчас уничтожит все свои работы! А мы пришли за его картинами… — испугалась Катерина.

— Катя, бери свой портрет с мамой, иди, — быстро распорядилась Маша. — И ты, Мир, тоже… иди, не мучай его. Помоги Кате… Я знаю, как обращаться с безумными художниками, — уверила их младшая из Киевиц.

Джек-потрошитель с Крещатика

При виде Кати глава Аукционного Дома сразу поднялся из-за массивного письменного стола с пузатыми резными ножками и обтянутой зеленым сукном столешницей. На столе возвышался массивный чернильный прибор с бронзовой фигурой оленя. Стол обступали книжные полки. Катерине нравился его кабинет.

— Очень рад видеть вас снова. Садитесь, пожалуйста, — предложил Вадим Вадимович Водичев.

Дображанская села. Хозяин Аукционного Дома тоже вернулся в кресло.

— Я перевела вам деньги за «Тихую ночь», — сообщила она. — Но я здесь не поэтому. Перейду сразу к делу. Утром вы упоминали о третьей картине Котарбинского… «Тайне».

Хозяин снова встал — весь его вид выражал неподдельное сожаление. Он хотел понравиться Кате — и точно знал: то, что он скажет сейчас, не понравится ей.

— К сожалению, она уже куплена.

— Как? — изумилась Катя. — Так быстро… И кем?

— Когда вы ушли, ко мне подошла Виктория Сюрская, — Вадим Вадимович так и остался стоять, словно эта жертва могла компенсировать Кате потерю. — Она жалела, что не смогла купить «В тихую ночь». Я предложил ей перекупить «Духа Бездны», сказал, что выигравший наверняка согласится уступить его…

— Он был бы счастлив, — сказала Катя.

— Но она отказалась. «Дух Бездны» не подходил ей. Она открывает в Париже элитный клуб для любителей драгоценных камней, и сама занимается его оформлением. Всё по первому разряду: мейсенский фарфор, столовое серебро Фаберже, оригиналы на стенах. И для сапфирового зала ей нужна была «Ночь» или нечто похожее, на водную тему. Тогда я упомянул о «Тайне». Она сказала, что готова заплатить за просмотр… за один лишь просмотр, даже если работа не придется ей по душе или владельцы не согласятся отдать ее. Но если согласятся, я получу свой процент.

— И владельцы согласились, — без труда угадала финал Катерина.

— Она предложила им безотказную сумму, — с легкой грустью сказал он.

— А раз она тоже согласилась купить ее, «Тайна» и правда похожа на «Тихую ночь», — удлинила логическую цепь Катерина Михайловна.

— По правде говоря, «Тайна» словно бы продолжает ее… Или, точнее, «Тихая ночь» является продолжением «Тайны».

— Продолжением?.. — в сердце Кати кольнуло. — Что же на ней изображено?

— Ночь. И утопленница в темной воде. И еще какая-то церковь.

— Известная церковь?

— Если в Киеве и стояла когда-то подобная церковь, лично мне ничего не известно о ней.

Дображанская встала.

— Я тоже готова заплатить за просмотр нужную сумму. Мне нужно хотя бы увидеть ее… Вы поможете мне?

— Это я могу вам устроить, — Вадим Вадимович схватил со стола телефон. — Денег не нужно. В какой-то мере Виктория — моя должница… Когда вы хотели бы сделать это?

— Немедленно! Я должна узнать эту «Тайну» прямо сейчас!

Джек-потрошитель с Крещатика

Прошел почти час.

В гостиничном номере «Праги» было пасмурно, холодно. Второй день непогоды. Котарбинский сидел на затоптанном коврике, облокотившись на дубовую лавку.

Мальчик в форме с блестящими пуговицами принес заказанный Машей самовар, и она буквально вложила горячую чашку в поникшую, безжизненную руку художника, стараясь отогреть его… Заставила его подкрепиться и чаем, и пирогами.

А потом присела рядом с ним на ковер, крепко сжала его пальцы. После прочтения «любосречи» он больше не сомневался, что она — его давняя знакомая.

— Я еще никому не открывал свою тайну… Я был молод, очень молод, — заговорил он. — Мне было чуть больше двадцати, когда я сбежал из дома в Рим. Денег у меня почти не было, но потребность писать… Она была как любовь, как страсть, как потребность в еде и воде… Нет, — уверенно возразил он себе, — писать мне хотелось намного больше, чем есть. Те немногие средства, которыми я располагал, я тратил на оплату мастерской и натурщика. Я отдавал ему все свои гроши, экономя на еде. Я сочинил одну сценку на античную тему, натура требовалась мне, чтоб творить… Я не ел три дня, пил воду из фонтана… А потом случилось то, что должно было случиться. Однажды натурщик пришел ко мне в мастерскую и увидел меня лежащим без сознания прямо на полу. Он поспешил к врачу — русскому немцу. Тот поставил диагноз: голодный тиф — и сказал, что отправить меня в больницу для бедных — все равно что на кладбище. Он был очень добрый человек, этот врач. Он пошел к своим знакомым, братьям Сведомским, жившим в то время в Риме, и попросил их спасти соотечественника[4]. Они согласились, хотя совершенно не знали меня… Меня перенесли к ним в дом на носилках гробовщика — других найти не удалось. Но этого я не знал. Я ничего не знал, я был без сознания. Я не знал, что умираю. И кабы не упрямец доктор Вендт, приходивший ко мне каждый день, чтобы сделать укол камфары, невесть отчего не терявший надежды воскресить полумертвеца, если бы не милые братья Сведомские, ухаживавшие за совершеннейшим незнакомцем как за своим третьим братом… меня бы сейчас не было с вами. Наверное, я истинно был одной ногой в могиле. Пока они пытались спасти меня, я находился в другом — неизведанном мире. Я не помню его и не могу описать, но после этого…

— Вы начали видеть призраков, — понимающе закончила Маша.

— Да, — он посмотрел на унылый меланхолический дождь за окном.

Маша проследила за его взглядом и невольно перевела свой на прислоненный к стене уже почти оконченный рисунок меланхолической девушки-арфистки. Косые струи дождя подозрительно напоминали струны арфы! Она вспомнила рассказ Кати, утверждавшей, что в спальне Котарбинского не было никого… кроме заоконного дождика! Художник смотрел на дождь и видел прелестную девушку — душу девушки, явившуюся к нему в виде воды!

«Здесь, в Прошлом, сейчас тоже Деды́!» — поняла Ковалева.

— Да, — повторил Котарбинский. — С тех пор они приходили ко мне. Молодые и старые, красивые и уродливые, странные, непонятные… Они окружали меня, говорили со мной — они завладели мной.

— Это ужасно, — сочувственно сказала Маша.

— Нет, что вы… Это было прекрасно! — возразил он ей горячо, окатив ее опьяненным вдохновением взором. — С того самого часа, словно по волшебству, мои работы стали востребованы. Из нищего я превратился в весьма обеспеченную и даже модную личность. Братья не оставили меня. Они пригласили меня с собой в Киев, познакомили с профессором Праховым, он дал мне заказ. Но намного важней было иное знакомство. Смерть, с которой я познакомился так близко там, в Риме, открыла мне удивительный мир. Я видел… видел своими глазами, что смерть — лишь переход в иной мир. Мир Смерти был бесконечен… это меняло все. Все! И вскоре все они тоже поняли, что я вижу их, они шли ко мне. Одни говорили со мной, другие молчали. Но все желали, чтоб я написал их портрет… Их историю… их душу… или же тех, кто живет в их душе после смерти. Кто был и остался частью этой души.

Ковалева посмотрела на другую картину — девушка, плачущая темной ночью навзрыд на чьей-то могиле. Рядом стояло продолжение — наплакавшись, дева заснула прямо на кладбище. Ее умиротворенное, почти счастливое лицо покоилось на могильном холмике. Даже темная замогильная тема в исполнении Котарбинского не казалась трагедией — лишь будоражащей, страшной и завлекательной сказкой. Даже смерть на его сепиях была так сентиментально-приятна — истинная красота слез, красота печали, тихая радость горя.

— К вам шли все привидения?

— Не всегда. Лишь в особые дни.

— На Деды́. В дни Уробороса, — утвердительно сказала она. — Это символ бесконечности, — расстегнув ворот платья, Киевица показала художнику висящую у нее на шее золотую цепь в виде змеи, пожирающей собственный хвост. — Символ бессмертия природы, которая вечно убивает и порождает себя саму, умирает и возрождается вновь.

— Как же я любил эти дни, — он посмотрел в потолок. — Дни, когда я видел невидимое — невиданное, неведомое никому. Я словно бы один на свете знал главную тайну мироздания. Я единственный во всем мире видел, что смерти в нем нет — совсем нет. А значит, нет причин для печали. Я стал самым счастливым человеком на свете… А потом в одночасье сделался самым несчастным.

Он замолчал. Его взор стал похож на дом: в нем выключили свет и под покровом ночи жильцы в спешке покинули мрачное здание. Стал похожим на тело, в котором не осталось души. Он глядел на Машу — но не видел ее.

— Я проклял свою способность, — зло сказал он. — Проклял себя и пожалел, что не умер еще тогда, в Риме. О, лучше бы я умер! Это страшно — видеть то, что не видят другие! Оказалось, в моих отношениях с людьми это может иметь смертельный исход. Я полюбил ее… полюбил… Но в подобные дни я не отличаю их от живых людей!

— Вы говорите про вашу кузину?

— Она оказалась… — художник сделал отчаянный жест рукой.

— …покойной? — договорила Маша. — Вы были влюблены в нее в юности, — сказала она. — И когда встретили вновь, не знали, что она давно умерла. Не смогли отличить призрак от живой женщины. И обвенчались с ней. С призраком… И она начала преследовать вас. Вы боитесь, что она вас погубит?

На миг его взор, прозрев, стал удивленным.

— Вы сочинили превосходный сюжет для картины. Венчание с призраком в каком-нибудь полуразрушенном костеле со старым слепым ксендзом, не видящим, что невеста мертва… Я мог бы написать это, — с грустью сказал он. Но Маша сразу почувствовала себя столь же нелепо, как Чуб, удостоившаяся Катиной сомнительной похвалы за «превосходный сценарий». — В моей жизни все было намного пошлей. Моя первая любовь оказалась ошибкой. Вы правы, я не видел свою кузину много лет и, когда мы встретились вновь, по сути, не знал ее. Лишь много позже я понял, что моя жена — просто вздорная женщина, не способная ни принять, ни понять мою жизнь. Убежденная католичка, она дурно отзывалась о моей работе в православном соборе, пришла во Владимирский под черной вуалью, не пожелала знакомиться с моими друзьями, она заранее невзлюбила их всех… И вскоре мы разъехались с ней навсегда. А потом я встретил ее… Асеньку. И полюбил ее всем сердцем! Но теперь я мог предложить ей лишь сердце без верной руки — ведь я был уже связан узами брака. К тому же она была чересчур молода… всего восемнадцать. И тогда я решил: раз так суждено, я буду любить ее только сердцем, как друг, отец или брат, и сделаю все, чтобы она была счастлива. Ася была больна. Я оплатил ей врачей из Санкт-Петербурга. Но я не знал… не знал ее главной тайны.

Он встал с пола, подошел к окну, за которым по-прежнему моросил сизый дождь. Теперь он стоял к Маше спиной.

— Это случилось вчера, — начал он после паузы. — Утром я пришел к ней… без предупрежденья… Дверь была открыта. Я зашел и увидел ее. Ася лежала на диване… рядом с другой женщиной. Обе они были полураздеты. Женщина целовала ее… целовала жадно и страстно. Ее черные волосы были такими густыми и длинными, они абсолютно закрыли Асино лицо. Волосы казались ужасно тяжелыми, словно сделанными из камня. Я стоял и смотрел… Просто стоял и смотрел на спину этой черноволосой женщины. Она была прекрасной, совершенной, как у мраморной статуи. Я слышал их дыхание, это тяжелое дыхание, стоны. Я не видел их лиц, и оттого они еще больше производили впечатление одного существа с бьющимися потными руками, движения которого напоминали предсмертные судороги… Женщина обнимала Асю так крепко, она буквально вгрызалась в нее!..

— Это была Смерть, — догадалась Маша.

— Я не понял, что она умирает! — в отчаянии вскрикнул художник. Он вскочил, зашагал по своей мастерской незаконченными кругами. — Я не сделал ничего, ничего, чтобы ей помочь! Любой другой человек увидел бы бедную девушку, лежащую на диване, стонущую от боли, задыхающуюся от нехватки воздуха, с предсмертным потом на лбу… Любой другой немедля позвал бы врача, а я… Я просто стоял и смотрел. А потом развернулся и ушел. Спокойно. Я принял ее тайну. Я решил принять Асю такой, какой она есть… Я не знал, что ее тайна в другом — Ася скрывала от меня, как сильно больна. — Я словно убил ее своими руками! Убил своим бездействием. Своей слепотой…

— Зрячестью, — вполголоса поправила Маша.

Несчастный художник сел на скамью у стены, сгорбился, свел плечи.

— В последний миг, когда я уходил, — сказал он, — эта женщина с черными волосами подняла лицо… О, оно было изумительно, идеально прекрасно! От такой красоты останавливается сердце. Я махнул ей рукой, словно благословив их союз. Я сам отдал Асеньку смерти! — прохрипел он, и слезы выступили в его светлых глазах. — Если бы на моем месте был другой человек… любой другой… она была бы жива! Доктор сказал: достаточно было позвать его… Если бы я был нормальным! Нормальным!

— Вы просто никогда раньше не видели Смерть. В следующий раз… — Маша и сама понимала, что сказала не то.

— В следующий раз?! — крикнул он. — Как я могу простить это себе? Вырвать душу, вырвать глаза? — Его взгляд стал горячечным, голос то поднимался до крика, то срывался до едва слышного шепота: — Теперь я знаю, знаю, почему мертвые лежат, а не стоят. Смерть — просто жадная похотливая шлюха. Я расскажу это всем… я напишу ее истинный портрет! Для нормальных людей существует эта спасительная иллюзия реального мира, не позволяющая им сойти с ума. А я… Я вижу все эти существа, копошащиеся вокруг… И его, и его… И тебя, убийца, убийца!.. — закричал он, глядя на закрытую дверь. — Я не знаю, о чем ты… — отшатнулся он. — Я не хочу тебя слышать! Я не понимаю твои слова… я не знаю, что значит «посмотри в Интернете»!..

— В Интернете? — Маша моргнула, туповато посмотрела в угол у окна, где еще недавно стоял Мир Красавицкий, и испытала озарение.

«В Интернете» — объясняло сразу и все!

Ведь Мирослав тоже пришел сюда из Настоящего. Без магического ключа, без заклятия, без ритуала…

Для мертвых не существует законов реального мира, для них не существует времени, не существует границ между Настоящим и Прошлым!

Вот почему в Киеве постоянно находят все новые и новые работы Котарбинского. И будут находить их без конца. Потому что он без конца рисует все новых и новых усопших. И все они приходят сюда без труда. Даже те, кто умер недавно. Мертвые знают, они чувствуют, что удивительный художник-мистик Вильгельм Котарбинский видит их. И все они хотят, чтобы он написал скорбные истории их жизни и смерти…

Точно так же к Котарбинскому пришла и она, Ирина Ипатина!

Не некромант, не переселившийся Дух Бездны, а обычная девушка.

Мертвая девушка!

Значит, она умерла…

И стала привидением. Или все же некромантом, способным повелевать своей душой даже после смерти?

— Убийца отца, она здесь. Скажите мне, она сейчас здесь, в вашей мастерской? — требовательно спросила Маша художника. — Вы можете задать ей вопрос, спросите ее…

Но Котарбинский не слышал — не слушал ее, он опустился на стул, опустил пшеничную голову, слыша только свое безутешное горе.

— Она умерла… Ася умерла… — всхлипнул он. — Уходите… прошу… я больше не желаю вас видеть… Вас всех… — он в отчаянии закрыл лицо руками и склонил голову на захламленный эскизами стол — как на плаху.

Желая утешить его, Маша шагнула к художнику и остановилась, заметив очередной неоконченный рисунок…

Закрыв лицо руками, безутешный мужчина сидел на ступени — его властно обволакивал белый туман, напоминавший по форме юную девушку.

На картине не было видно лица — лишь бледную руку, которую безликая туманная дева тянула к сгорбленному горем страдальцу.

Джек-потрошитель с Крещатика

Большой, накрытый вышитой скатертью стол в центре круглой комнаты Башни Киевиц, уже был уставлен кубками из червленого серебра и посудой со всевозможною снедью.

Кровяные колбасы — любила Киевица Ирина.

Борщ с балабушками — любила Киевица Ждана.

Утка с яблоками — любимое блюдо Персефоны.

Киевица Михайлина любила заедать сырами магическую настойку на белом вине, Киевица Забава — шампанское с устрицами, демократичная Киевица Ольга предпочитала вареники, а Киевица Роксолана — русальскую яичницу из трех десятков яиц, замешанных на пяти заклинаниях. Кто из них любил жареную картошку, кабачки, голубцы, заливное, икру, салаты и прочее — Даша Чуб уже не запомнила.

Но на все это изобилие не рекомендовалось даже смотреть, еще лучше — даже не нюхать, чтоб не сойти с ума от вожделения.

От горячей еды шел такой изумительный пар, что Землепотрясная то и дело глотала слюни и демонстративно зажимала пальцами пухлый и возмущенно сморщенный нос.

— И все это мы не должны есть, пока оно не остынет и не станет совсем холодным? Вася — садистка! — громко проскандировала она в сторону кухни. — Вася — тиран и деспот!

— Просто, пока идет пар, им питаются душечки. Мертвые могут угоститься лишь паром от еды, — объяснила Акнир. — Потому, пока она горячая, едят как бы они…

— А нас в это время можно морить голодом, да?

— Это Деды́…

— А по-моему, это дедовщина!!!

Чуб с болью посмотрела на жареную картошку и кабачки:

— ОК, не знаю как, но давай попытаемся еще поработать…

От ритуального огня в камине стало так жарко, что Даша и Акнир перемещались по ковру босиком.

На полу, на ковре и диване неровными стопками лежали распечатанные из Интернета картины Вильгельма Котарбинского. Некоторые из них были разложены на ковре в виде длинных «змей».

— Вот этот мне больше всех нравится, — показала Даша на самую длинную «змеюку». — Готический комикс «Русалка». Точнее, он называл ее «Гоплана» — это типа русалка по-польски. Смотри, — рука Чуб легла на первую картинку, — вот на первой картине девушка тонет в море и всплывает утопленницей. На второй — она превращается в русалку, на третьей — резвится с другими русалками в море, на четвертой — влюбляется в живого парня и ластится к нему волной, а вот — волна уже захватила его, убила, и теперь она ласкает утопленника… Гоплана получила любимого. Котарбинский написал целую сказку! — А ты на что смотришь? — спросила Чуб.

— На «Войну».

Акнир положила рядом две открытки с двумя разными девами. Обе с мечами в руках, но одна — еще молодая, а вторая — усталая, темнокрылая, с темными кругами вокруг глаз.

— Он нарисовал войну два раза. Но разной… И в ХХ веке было две мировые войны. Причем вторую он не застал: умер на двадцать лет раньше. Но предсказал ее. Он предсказал даже холокост, — Акнир показала на зависшую над головой страшной дамы-войны черную шестиконечную звезду Давида.

— Ну и могильно-поминальная тема в его творчестве развита очень, — указала Даша на разложенную в виде пасьянса коллекцию изображений могильных памятников, прекрасных покойников и покойниц.

«Могила самоубийцы» — кладбищенский камень, помеченный одиноким белым цветком, из корня которого течет черно-красная кровь. «Кончено» — прекрасная дева, испускающая последний вздох на смертном одре. «Дочь Аира» — лежащая на поминальном столе в окружении огней и плакальщиц. «Умирающий воин», «Смерть гладиатора», «Смерть кентавра», «Смерть орла», «Предчувствие смерти», «После смерти»…

— А Катя еще говорила, что он был веселый оптимистичный человек, — буркнула Чуб. — А я вот так погляжу… Либо трупы, либо кладбища, либо поминки, — сказала она, откладывая в сторону все погосты, надгробия, колумбарии и урны с прахом. — Буквально руководство по празднованию Дедóв.

— Но ведь Деды́ — вовсе не грустный праздник, — сказала Акнир. — В этот день ты можешь встретиться со своими близкими душечками, поговорить по душам, вспомнить все лучшее о них… И картинки Котарбинского вовсе не грустные. Интересно, если он видел призрак бывшей жены, возможно, он видел и другие привидения?

— И давно вид привидений стал поводом для оптимизма? — полюбопытствовала Чуб. — Вау! — возопила она. — Я нашла! Разве это не наша девочка? — Землепотрясная вытащила из вороха неразобранных картинок одну, с названием «Чайки». — Взгляни-ка на личико…

В воде, среди водяных лилий, лежала очередная красавица утопленница. Над ней кружили белые птицы.

— Утопленница? — сказала Акнир. — Похожа, похожа. То же лицо! Это она — Ирина Ипатина!

— Но наша Ирина не утопла, — запротестовала Даша. — Или она таки утопилась? Не смогла простить себе, что убила отца? А чё, совершенно реальный вариант. В нее вселился Дух Бездны. А когда она пришла в себя, то пришла в такой ужас, что бросилась в воду. Ты только подумай! Как такое во-още пережить? Вчера у тебя было все прекрасно, все здорово — платье, кольца, фата, торт, лимузин. Ты выходишь замуж… и вдруг — все. Конец! Конец свадьбе. Конец жизни. Всему… Разве можно вообще простить себе, что ты папу убила? И так страшно. Так глупо. Оттого что типа чересчур напилась… Все, я больше вообще никогда пить не буду! И даже ее sms-ка — предсмертная: «Я ухожу навсегда». Смотри, — Даша положила рядом уже детально изученную картинку «В тихую ночь», — мы раньше не придавали значения, но ведь здесь душа девушки выплывает из туманной воды. Из той самой воды, в которой она утопилась! Только тут день, а в «Ночи» — звездная ночь. И вода успела покрыться туманом.

Акнир посмотрела в окно — солнце давно и окончательно сгинуло. Туман уже начал пеленать Город белым прозрачным саваном.

— Если она утонула, — сказала юная ведьма, — это объясняет, почему Город не видит ее. Зато ее должна видеть Водяница. Боюсь, она как раз засыпает… Но мы успеем. Бежим.

— Куда? А-а… все равно, — Даша возмущенно покосилась на ломящийся от запретной еды праздничный стол. Поняла: еще немного, и вкусные запахи доведут ее до спазмов в горле, истерики и революционного бунта! — Лишь бы подальше от вашего издевательства. — Землепотрясная быстро схватила со стола свой черный нашейный платок и обнаружила под ним другой предмет: — Ой, Катина… то есть уже Машина брошь… красивая, кто бы мне такую подарил! А камень в ней, кстати, не такой уж и маленький. Надо же… утром мне казалось, что этот бриллиант совсем крохотный… А он скорее большой.

— Странно… Но нам нужно спешить, — Акнир увлекла Дашу к выходу.

Дверь в Башню Киевиц затворилась.

Огонь присмирел, словно без зрителей рыжим языкам пламени стало скучно плясать. Пол скрипнул, как суставы человека, сбросившего груз и лениво расправившего затекшие члены.

Уснувшее красное варево в трехногом горшке пробудилось ото сна, принялось бурлить и бурчать, предупреждая на своем, красно-речивом языке о неизвестной опасности. Пар над варевом вновь покраснел, устремился к окну. А лежащая на столе бриллиантовая брошь-бабочка в магическом стиле модерн испустила тонкий луч света.

Луч неуверенно коснулся пола, сделал осторожный «шаг» по ковру и вдруг стремительно разросся в высоту, в ширину, становясь густым, обретая контуры прозрачной женской фигуры — высокой, как сама башня, с длинными волосами, округлым лицом и трагической складкой рта.

Белая женщина огляделась вокруг и медленно разошлась по комнате сотней рассеянных бликов.

Глава седьмая

Провалля

Джек-потрошитель с Крещатика

Проезжая в последнем вагоне мост Метро, Даша оглянулась. Дом-монстр маячил рядом с Мариинским парком и портил вид даже отсюда… туман еще не успел откусить голову проклятой крепости.

Зато макушка колокольни Печерской Лавры на Правом берегу Днепра уже утонула в тумане — казалось, купол ушел в небо, как в зыбучие пески.

Отсюда, с Левого берега, было видно, как туман наступает на Город со стороны Выдубичей — обволакивает его пеленой.

— Ох, Мамки туманят… — поощрительно сказала Акнир.

— Мамки? — отреагировала Даша. — Они имеют отношение к туману?

— Про круговорот воды в природе слышала?

— Ну да…

— Помнишь, почему наши предки поклонялись родникам, рекам, колодцам как богам? Потому что вода — один из переходов в мир мертвых. Ну а туман, как ты знаешь, тоже вода. Он возникает из нее и возвращается туда же.

— Туман — это души умерших? Мертвые приходят к нам в виде тумана?

— Часть из них. Иные — в виде дождя. Иные — иначе… Но в этом году тумана будет особенно много. Водяница согласилась отпереть все свои воды, чтобы душки могли поприветствовать новых Киевиц.

— А почему они не приветствовали нас в прошлом году?

— Ты разве не помнишь? Вас не было в Городе, вы занимались делом «Алмазного кубка»… я думаю, Киев специально удалил вас.

— Зачем?

— Те Деды́ были посвящены прощанию с моей мамой. Эти посвящены уже вам, — сказала Акнир, корректно опуская тот факт, что прощаться с погибшей Киевицей было лучше в отсутствие новых Киевиц, косвенно виновных в ее гибели.

— Понятно.

Остаток дороги Даша молча прислушивалась к стуку колес.

Вынырнув из недр Печерских холмов, поезд метро мчался через холодный и серый Днепр, и вагон пронзили невидимые стрелы сквозняков. Стоявшая напротив Даши девушка в легком белом плаще тряслась как хрестоматийный осиновый лист, обнимая себя обеими руками. Парень в бейсболке тщетно попытался подтянуть воротник ветровки до самых ушей. Деды оказалось одним из тех обманных осенних дней, когда утром еще почти лето, а вечером уже почти что зима…

Поезд замедлил ход, простужено чихнул и остановился на станции «Гидропарк».

Даша и Акнир вышли из вагона метро на открытый безлюдный перрон, и Чуб безрадостно огляделась. Донельзя оживленный в летнее время, сейчас пляжно-развлекательный остров меж Правобережным и Левобережным Киевом был почти мертв. По перрону гулял ледяной днепровский ветер. И Землепотрясная плотнее замотала вокруг шеи свой черный платок с веселыми черепушками и впервые пожалела, что надела сегодня не брюки, а короткую юбку. Она с завистью посмотрела на черное пальто-свитку Акнир, вышитое по краям магическим узором от холода — дочь Киевицы не замерзла бы в ней даже в лютый мороз. Нужно вышить так же и подол ее мини!

Пройдя через подземный переход, они миновали уже закрытое на зиму кафе «Русалочка» с хвостатой девой на вывеске. Слева, в гуще полураздетых деревьев, виднелись закоченевшие на зиму аттракционы: качели и карусели с потускневшей, успевшей облупиться краской. Большинство касс, киосков, ресторанов, кафешек и прочих развлекательных заведений были пусты и заколочены. Но откуда-то все еще слышалась музыка. По центральной аллее прогуливались немногочисленные любовные парочки и семейные пары с детьми.

— А почему Водяница засыпает в Гидропарке? — спросила Чуб.

— Я точно не знаю, так девочки на Лыске болтают. Они теперь с русалками шепчутся, у нас же официально объявлена дружба народов. И если они ошибаются, то плохо — придется рыскать по Киевскому морю, — уныло сказала ведьма.

— Но почему Гидропарк?

— Любимая кукла. Помнишь, я говорила, что он не всегда был островом. Всего лет сто пятьдесят назад он был частью Левобережного Киева. Но после одного из наводнений вода отделила от берега этот кусок. То был официальный подарок одной из Киевиц — Водянице. С тех пор вы никогда не дарили ей землю в центре Города. И водные ею до сих пор дорожат.

Чем дальше они уходили от центра парка, тем глуше были голоса немногих гуляющих, тем иллюзорней казались слабые звуки и слова заезженной попсовой песни «Remember, Remember…». Свернув налево, они дошли по дорожке к запертой за голубым решетчатым забором уснувшей лодочной станции и вновь повернули. Асфальт закончился. Минут шесть-семь спустя бездорожье привело к небольшому, прорезающему остров рукаву Днепра. На пустынном берегу росло живописное дерево из четырех сросшихся вместе стволов — один из них склонился над водой.

Судя по всему, здесь недавно прошел дождь — ослепительно желтые листья лежали на мокрой земле, похожей на сверкающее серое зеркало, и Даша поймала себя на том, что не может понять, где заканчивается земля и начинается вода… А желто-красные листья с прожилками на мокрой земле до смешного похожи на золотых аквариумных рыбок с огненными, разделенными прожилками хвостиками.

Акнир подошла к дереву, достала из кармана небольшой пузырек, раскупорила и с приговором вылила в воду. Чуб ощутила ужасающий запах рыбы и еще другой — незнакомый ей, но тоже неприятный и резкий.

Из воды внезапно повалил густой пар, точно рукав превратился в громадный котел. Но полминуты спустя белая кисея развеялась, юная ведьма подозвала спутницу движеньем руки, и, облокотившись на почти горизонтальный ствол дерева, как на перила, Даша Чуб увидела в темной воде Водяницу.

Высокая обнаженная женщина лежала на дне. Ее глаза были закрыты, руки сложены на груди — она походила бы на спящую, а еще больше — на мертвую, если бы не волосы… Длинные, во всю длину ее роста, кажущиеся сейчас серо-голубыми, они непрерывно двигались, скользили по телу, обнимая и пеленая его. Похожие на длинных и тонких змей, локоны то выпрямлялись, то извивались, ощупывая дно, как хищные щупальца, — волосы водной царицы никак не могли успокоиться.

— Светлая Водяница, от имени Трех ясных Киевиц приветствую тебя, — сказала Акнир.

— По что вы пришли? — Водяница не пошевелила губами. Глухой замогильный голос исходил из глубин ее тела — из-под слоя воды. Ее веки не дрогнули. Но волосы, вмиг ставшие темно-синими, задвигались, заколебались, их кончики стали походить на грозящие им строгие пальцы, недовольные тем, что пришедшие потревожили их.

— Мы пришли по душу новопреставленной Ирины, — сказала Акнир. — Она у тебя?

— Я отворила воды… Я открыла проход… И закрою его перед смертью… Смерть ждет всех. — Волосы Водяницы улеглись на дно с видом послушной собаки, свернувшейся у ног хозяина.

— О чем она? — шепнула Даша. — Какая смерть?

— Все нормально, — ответила ведьма. — Она имеет в виду зимний сон. Смерть воды подо льдом. Это мы, городские и порченые, а она — часть природы. А для природы жизнь, смерть — бытовые понятия. Эх, делать нечего, иначе не скажет.

С видимым сожалением дочь Киевицы бросила на мокрую землю свою небольшую лаковую сумочку, встала на нее коленями и приняла позу просительницы, согнувшейся в глубоком поклоне:

— Светлая Водяница, прости, что тревожим тебя в час Макошья, в канун Кратуна. Но нам надобно знать, есть ли среди твоих вил новая, по имени Ирина Ипатина?

— Я не знаю такой новой вилы…

— Вода знает ее. Посмотри, — Акнирам достала из кармана ксерокопию «Чаек», аккуратно опустила бумагу на водную гладь и утопила ее, приближая к лицу Водяницы.

Волосы Водяной девы зашевелились — они злились, били, как кошка хвостом. Водяница не желала поднимать веки.

— Оставьте, я хочу спать!.. Мои глаза на той стороне, они незрячи… вода холодна, мне не понять ваших чувств. Зачем вы пришли?

— Прости нас, Светлая Водяница, — покаянно повторила Акнир. — Прости, что побеспокоили тебя. Пусть твоя смерть будет светлой.

— Ирина? — Внезапно вода помутнела. На краткий миг царица приоткрыла глаза.

— Да, — быстро отозвалась Акнир. — Так звать ту, что посмела нарушить покой Вечного Города.

— Туман знает ее! Идите в конец Провалля. Ступайте вслед за Туманом… И передайте моей Ясной Пани: сегодня она узнает то, что желает узнать!

Водяница ударила рукой по воде, и водная гладь стала мутной, совершенно непроглядной, а когда ил снова осел, днепровская дева исчезла. У их ног лежали холодные темные воды Днепра.

— Ясной Пани — это кому же из нас? — не поняла Чуб.

— Русалки сплетничают, что Водяница почитает лишь Катю. И это плохо.

— Плохо?

Акнир поднялась со своей лаковой сумочки и недовольно оглядела ее подмокший бочок.

— Конечно, плохо, что в Городе раскол. Демон влюблен в Машу, Вася предана исключительно Кате…

— А ты?

— Моя мама верила в Трех. И я верю. Жаль, вы никак не научитесь работать вместе.

Все это не было особой тайной для Чуб.

— А что значит в Провалле? Куда она посылает нас? В бездну?

— Дух Бездны находится в бездне. Красиво! — Акнир наскоро прочитала над сумкой заклятие восстановления. — Проваллем, — пояснила она, — в Киеве издавна называют несколько мест. И конец Провалля — аллея к Зеленому театру. Ты вроде говорила: при жизни Ирина часто гуляла там…

Джек-потрошитель с Крещатика

Около получаса спустя Даша и Акнир вышли из перехода на Европейской площади.

Возле металлической радуги за филармонией они свернули направо — но пошли не вверх, по ступеням, к бывшему Царскому саду и мосту Влюбленных, а вниз — на неведомую, не изведанную большинством киевлян нижнюю террасу горы и дорогу, вьющуюся в сторону Зеленого театра.

Пройдя метров двадцать, они и впрямь точно угодили в Провал — даже сейчас, в середине дня, людей на тропе не было вовсе. И не только людей, но и примет их пребывания здесь. Лишь в самом начале пути им встретилась яркая пара: на дороге у каменного парапета стояли две девушки: одна с макияжем и черными ногтями типичного гота в ослепительно белом длинноволосом парике и широкой бархатной юбке до пят, вторая — с большим длинноносым фотоаппаратом в руках.

— Фотосессия, — присвистнула Землепотрясная Даша. — К Хэллоуину девки готовятся… Самое место!

Место действительно было колдовское, в «двух шагах» — в двадцати метрах вниз от самого сердца Киева — Парламентской библиотеки, Верховной рады, администрации президента — Город вдруг превращался в лес, в безлюдную чащу.

Языческая красота отчаянно-желтой колдовской киевской осени навалилась на них со всех сторон.

Солнца не было, но желтизна заменяла лучи.

Мир вокруг неприлично походил на страшно-прекрасную сказку

Мир вокруг был желт — снизу доверху. Желтая гора поднималась вверх — к общественному парку, желтая гора падала вниз, дорогу им усыпало яично-желтое золото. Небо почти полностью перекрывали склон горы и кроны деревьев, лишь прямо над головой можно было увидеть небольшой просвет, но и его уже заволок туман. И они словно угодили в середину громадного яйца — с туманным белком и желтком из янтарных листьев.

Тотальная, всеобъемлющая желтизна действовала странно: настроение поднималось, становилось бравурным, точно тебе вкололи дозу витаминов. Или наркотиков! Безлюдность пленяла; ты ощущал себя владельцем бесконечно-туманной оранжевой тайны, спрятанной под самым носом у центрального — официального, президентского, депутатского — Киева.

И было трудно поверить, что в каких-то двух шагах от этой безлюдной тропы начинается центральный Крещатик, улица Грушевского, стоит Кабинет Министров и очередные демонстранты с плакатами, и депутаты привычно жмут пятью пальцами пять кнопок сразу, дерутся и самозабвенно бросают друг в друга дымовые шашки…

— А ты знаешь, что горожане считают Лысой Горой это место? И у них есть доказательство, — шутливо сказала Акнир. — На ее вершине стоит наша Рада, где собирается главная нечисть.

— А внизу, пока в Зеленом театре не открыли клуб, тусовались студенты и сатанисты, — показала осведомленность Чуб. — Хотя я слышала, клуб недавно снова закрыли…

Колдовская тропа не чуждалась людей — пару раз на обочине встречались семейства пеньков. Старший из них был столом, меньшие — стульями. Тропа ждала и привечала гостей, но лишь избранных и самых бесстрашных — любое преступление, случившееся здесь даже в самый разгар дня, наверняка бы прошло незамеченным. Как и встреча любовников…

Из-за поворота показалась еще одна парочка — он и она — девочка в красном вязаном шарфике и забавной шапочке с двумя помпонами-ушками, парень, приобнимавший ее так, словно ведет по дорожке самую ценную вещь на земле. Влюбленные — особые звери, водятся в самых непригодных для жизни местах, ибо сама любовь — непригодна для большого официального мира и нуждается в нычках и тайнах.

И Даша невольно вздохнула «Где ты, моя настоящая любовь?»

И спросила:

— А как по-твоему, Маша и Мир счастливы?

— Считаешь, что нет? — растолковала ее вопрос Акнирам.

— Ну, вроде бы да… такая сладкая пара, да еще и с дитем. Но иногда мне кажется, Маша его просто использует — прямо как некромант души мертвых. Хоть сама Маша этого не понимает, наверное. Думает, что любит его.

— Не любит?

— Не знаю… но что-то в их отношениях не так — слишком они сладкие! Будто они все свои проблемы глазурью сверху залили, чтобы их не видеть во-още!

Чуб подождала ответа. Она не сомневалась: Акнир есть что сказать. Но дочь Киевицы и Помощница Главы Киевских ведьм великомудро промолчала. И Даше пришлось сказать это самой:

— Ты не думай, мне плевать что он — привидение. Я вообще за все формы любви — голубую, розовую, призрачную. Но ведь Мир не влюбился в Машу. Однажды он выпил моей Присухи. Это я случайно приворожила его к ней… потом он умер и оказалось, что это, типа, уже навсегда. Но что будет, если кто-то все же его расколдует? Он будет любить ее?

Парень и девушка исчезли… Акнир остановилась, вздохнула.

— Любые отношения, замешанные на сильной Присухе, опасны. И у каждой привязанности есть два конца. Душа Мира привязана к Маше. Но и Маша привязана к Миру, и еще неизвестно, чья связь сильней — слишком у них все намешано: и Присуха, и смерть, и любовь. Лучше не лезь туда… И нам лучше не отвлекаться сейчас. Мы не на прогулку пришли. Мы ищем Ирину Ипатину. Или ее следы. Иначе, зачем Водяница послала нас в это Провалля?..

Дочь Киевицы достала из кармана дизайнерского пошитого а-ля украинская свитка пальто небольшой зеленый мешочек, а из него — маленькую костяную женскую трубочку, уже заправленную травяной смесью. Осторожно взяла тонкий мундштук двумя губами, чиркнула спичкой… и секунду спустя из трубки выполз тонкой красной змейкой дымок, и по необычному запаху Чуб поняла: это отнюдь не табак и не банальная травка.

Багряная змейка затанцевала, как кобра, исполняющая змеиный вальс под дудку факира. И, сделав несколько «па», вырвалась на свободу — оторвалась от трубки и полетела вперед, указывая им направление пути.

Некоторое время они шли молча.

Неровная горбатая дорога то подбрасывала их вверх, то круто опускала вниз. Порой казалось, что Провалля штормит и у волшебной тропы — качка.

Огненная змеевица оказалась не лишней. Преодолев еще метров двести, они оказались в огромном коконе туманной ваты — в отдельном маленьком мире, оторванном от всех. Теперь их единственной путеводной звездой стала розоватая змейка.

Но Даша Чуб никогда не боялась стрёмных городских нычек и лазов. В том числе и тропы, ведущей к овеянному городскими страшилками Зеленому театру, именуемому в простонародье «зеленкой».

Чем дальше они шли за змеей, тем бравурней был Дашин настрой, тем чаще Чуб радостно пинала ногами ворох листьев, подпрыгивала, напевала, тем лучше понимала, за что Ирина Ипатина любила эту дорогу. Тем больше верила, что убийство приемного отца было страшной, дикой ошибкой! Делом рук неизвестного Ангела зла.

Не может человек, влюбленный в эту колдовскую тропу, — быть таким уж плохим!

Тропа словно с каждым шагом заряжала ее первозданной природной силой.

— Здесь на самом деле есть точка силы, — прочла ее мысли Акнир. — Если Ирина была некромантом, понятно, почему ей нравилось здесь. Место давало ей энергию, — в отличие от Даши, пристрастие Ирины к тропе юная ведьма оценила отнюдь не в пользу последней.

— Я бы тоже любила гулять здесь, если бы рядом жила, — защитила девушку Чуб. — Это значит, что я — некромантка?

— Это значит, что ты — ведьма, — сказала Акнир. — Потому тебе здесь так хорошо. И мне хорошо. А поскольку каждая третья киевлянка обычно потомственная ведь…

— Про потомство расскажешь потом, — сказала Чуб и быстро показала пальцем куда-то вперед.

Огненная змейка тоже метнулась в указанном направлении — вперед и направо, вспыхнула и исчезла прямо над головой пятого человека, встреченного ими на этой бесконечной тропе.

Но в отличие от девушек-готок и вездесущих влюбленных, этот человек казался тут вопиюще неуместным. Он словно только что вышел из Кабинета Министров — темно-синее пальто, дорогой серый костюм, галстук и уже испачканные влажной грязью туфли из тонкой кожи не подходили для прогулок по тайным тропинкам. Зато поза его объясняла многое: он пристроился чуть в стороне от дороги, согнувшись и держась обеими руками за ствол дерева, рядом валялась пустая бутылка водки. Если он выпил ее в одиночку, не удивительно, что он едва стоял на ногах.

— Это же Егор! — нетерпеливо толкнула спутницу Даша. — Жених Ирины. Помнишь, вдова говорила, что он как-то держится. Она ошибалась… Он сейчас упадет. Вот!..

Не удержавшись на своих двоих, Егор рухнул во влажную перину из желтой листвы. Даша бросилась было ему на помощь… но замерла в позе бегуньи с выставленною вперед правой рукой.

Ибо случилось нечто странное… невозможное!

Белый туман ожил.

Даша почувствовала это раньше, чем увидела.

Туман, обволакивающий тропу мистическим коконом, вдруг превратился из колдовского пейзажа в портрет. Подобно Афродите, появившейся на свет из белой пены, в тумане рождалось нечто — и это нечто билось в тумане, как кот в мешке, вырываясь наружу, желая обрести свою жизнь.

А затем лежащая на кронах деревьев полупрозрачная перина сместилась, потянулась к мужчине десятками тонких и длинных пальцев.

Множеством человеческих рук!

«Туман — это души умерших?..»

«Мертвые приходят к нам в виде тумана?»

Полупрозрачные руки коснулись мужчины в пальто, упавший на землю забился, как эпилептик, суча ногами, издавая хрипящий и мучительный звук.

«Туман знает ее!

«Ступайте вслед за Туманом».

Туман, подобрался, поджал живот, слившись в огромный густой ком, и пал камнем вниз. Егор исчез в белой мгле, став размытым пятном. Пятно заорало — невыносимо, истошно:

— Помогите!

Словно холодный туман жег его адским огнем.

— Помогите мне!

Выйдя из ступора, Даша слепо побежала на звук.

— Стой, стой, — вцепилась в ее одежду Акнир. — Не подходи к нему!

— Почему? — рассерженно крикнула Чуб, отталкивая спутницу.

— Быстро рисуй над ним Круг Киевиц.

— Я плохо рисую…

— Хоть как-то!

— Я во-още не вижу его…

— Рисуй наугад!!!

— Помогите!!!..

Крик несчастного сбивал Дашу, мешая сосредоточиться. Неуверенной рукой она принялась описывать в воздухе Круг и почувствовала, как указательный палец наткнулся на непонятную преграду. И преграда эта была леденисто-холодной — как сама смерть, как треклятый мертвецкий туман. Кто-то словно схватил ее за палец мокрой ладонью. Она взвизгнула и отпрянула.

— Помо… ги… те! — выл в тумане невидимый Даше Егор.

Сделав усилие, Даша все же преодолела невидимое сопротивление и закончила Круг Киевиц. И едва она завершила окружность — отчаянный душераздирающий вопль прекратился, перешел в тихий стон.

Туман рассеялся — сбежал, будто его сдуло ветром.

Неподвижное тело Егора, утопая в листве, лежало чуть в стороне от дороги.

— Теперь ты дашь мне позволенье к нему подойти? — бурчливо спросила Даша Чуб и, не дожидаясь ответа на риторически-вредный вопрос, подбежала к лежащему, не раздумывая, рухнула перед ним на колени, склонилась…

Светлоглазый, верный и преданный («в тюрьму из-за нее сядет, но поможет») красавец жених понравился ей еще там, на фото в гостиной!

И на первый взгляд «эпилептик» был жив и здоров — лишь дышал тяжело и глядел в небо бездумными глазами человека, пережившего тяжелый мучительный приступ и еще не успевшего поверить, что страдание ушло. Погруженный в свою боль, он, кажется, только сейчас заметил их появление — посмотрел на Землепотрясную так, будто впервые увидел ее, не спросил ее ни про Круг, ни про Киевиц.

— Как вы себя чувствуете? Вы меня слышите? — сердобольно спросила Даша.

— Кто вы?

— Мы мимо шли… Вам нужна помощь?

— Не знаю, — Егор сел на землю, втянул голову в плечи, нервозно огляделся вокруг. Его пальто и серый костюм были безнадежно испорчены, но он не обращал внимания на влажные грязные пятна.

— Вам плохо? Может, вызвать вам скорую? — подошла к ним Акнир.

— Нет смысла. Мне уже лучше, — в его словах было лишь неприкрытое желание избавиться от них.

— Вы ведь Егор, — утвердительно сказала Даша Чуб.

— Мы знакомы? — осведомился он не слишком дружелюбно, но без раздражения и впервые посмотрел на нее внимательно.

— Мы утром звонили вам. Мы должны были встретиться в пять часов. Ваш телефон нам дала мать Ирины, чтобы мы могли помочь вам с похоронами.

— Спасибо. Но мне не нужна помощь, — он сразу потерял к ним интерес. Осторожно потрогал свое горло.

— Это ваша? — Акнир указала на лежащую неподалеку пустую бутылку.

— Нет, я не пил… она не моя, лежала тут… здесь много такого добра… я просто пришел сюда. Мы раньше часто гуляли с ней здесь… Ирина всегда назначала мне свидания рядом с «зеленкой».

— И сейчас назначила? — невинным голосом задала вопрос Чуб.

Он скривился, как от внезапного спазма:

— Что-что?

— Она ведь вам пишет? Ира прислала вам sms и назначила свидание? Здесь?

— Нет. Я не знаю, где сейчас находиться Ира, — сказал он быстро заученно-нейтральным голосом. — Я просто пришел сюда, потому что думал о ней… и мне стало плохо.

— Мы видели. У вас раньше были такие припадки?

Егор не стал отвечать:

— Прошу простить меня, мне нужно идти. У меня очень много дел. Завтра похороны.

Он встал, пошатнулся на нетвердых ногах, огляделся, скользнув по ним взглядом, уже не отличая их от неодушевленных предметов — стволов, пеньков, дороги, столбов… Рефлекторно, словно стараясь защититься, обнял себя одной рукой за плечо и с неподдельным, нескрываемым страхом посмотрел на туман, прятавшийся сейчас высоко в листьях деревьев, — лишь туман казался Егору реальным собеседником, живым, одушевленным и вызывающим ужас.

— Спасибо, что не прошли мимо, — почти скороговоркой сказал он. — Мне действительно не нужна помощь с похоронами. Пусть Ада Антоновна ни о чем не беспокоится. Помогите лучше ей, поддержите ее. Прошу прощения. — Он двинулся прочь быстрым шагом. Но через десяток шагов не сдержался, припустил, почти побежал прочь — стараясь поскорей унести ноги из туманного Провалля.

С минуту Даша и Акнир смотрели, как он удаляется от них по желтой дороге и скрывается в белом сумраке.

Затем Чуб недовольно оглядела свои грязные коленки.

— Тю!.. Чулки порвала! — она придирчиво изучила хэллоуинскую расцветку в виде кровоподтеков и ран и не расстроилась. — А вообще, так даже лучше — креативней. Дырки однозначно вписались в дизайн… еще бы настоящей крови добавить…

— Лучше обойдемся без крови, — мрачно сказала Акнир.

— Но ведь Егору теперь ничто не угрожает? — уточнила Даша, подтягивая чулки.

— Нет. Круг Киевиц защищает его. Теперь она до него не доберется.

— Думаешь, это она? Ирина заманила его сюда, чтоб убить? Она прислала ему sms с того света? Она сейчас здесь? — вмиг потеряла оправдательную версию Чуб. — Ты вообще видела эти белые руки? А на нас туман тоже может напасть? — она поежилась, на туманной аллее стало сыро и холодно. Тропа перестала быть радостно-желтой — туман опускался вниз, окрасив деревья в пегую марь, заключив их в белую клеть, окончательно отрезав от мира.

— Вот и Мамки пришли, — устало сообщила Акнир.

— Что же нам делать теперь?

— Ничего, — резковато ответила ведьма. — Для Егора мы сделали все, что могли. А нам туман ничем не грозит. Для того Киевицы и чествуют душечек, чтобы Мамки с Дедами служили не только некромантам, но и нам — помогали и защищали. Пора возвращаться в Башню, пригубить рябиновку, разделить с ними хлеб. А то душки обидятся… Да и у Маши как-никак день рожденья.

— Ну нашу Машу и угораздило родиться вообще, — Чуб присела на влажный от тумана пенек и принялась чепурить свои креативные дырки.

— И это объясняет в ее характере многое. Точнее, все, — сказала ведьма. — Акнир снова достала свою белую трубочку из кости с тонкой резьбой, распалила ее, вызывая к жизни путеводную змейку. — Все мы похожи на дни, в которые мы родились.

— Типа знака зодиака?

— Катя, например, родилась в ноябре, почти в полной тьме… И тьма в ней сильна. Тьма идет из нее. И еще неизвестно, победит ее тьма или она победит свою тьму и станет ее повелительницей.

— А я?

— Ты родилась в дни Перунового лета, в дни всесильного огня.

— Только что-то мой огонь не особо горит.

— Он-то горит. И не его вина, что ты до сих пор не поставила на него даже кастрюльку, чтобы сварить себе хотя бы завалящую кашку, — хихикнула ведьма. — Но Маша… — Акнир покачала головой. — Она появилась на свет в тот день, когда целый мир оборачивается назад и всматривается в Прошлое. Потому она и стала историком, потому видит Прошлое так ясно и так далеко. Так любит его… И еще потому она, единственная из вас, не боится смерти.

— А я что, боюсь? — оскорбилась Даша.

— Ты не боишься рисковать, а она — умирать. Ведь она родилась в Дни Смерти, в Дни окончания времен, когда заканчивается свет и начинается тьма. Вот кто мог бы познать настоящее Провалля, дойти до любой его глубины, даже до Ада. И вернуться обратно. Смерть — часть ее «я». Как и возрождение. Потому из вас Трех лишь она способна воскрешать мертвецов. Потому что в день, когда она родилась, жизнь и смерть сплетаются в единое кольцо Уробороса, вчера и сегодня становятся неразделимыми, и то, что было, — существует всегда.

— Угу, — не вняла ее патетике Чуб. — Умирать она не боится, а сказать мужику, что у них есть ребенок, так трясця от страха. Уй, класс! — хлопнула себя по креативным коленкам она. — У меня землепотрясная мысль!

Глава восьмая

Асенька

Джек-потрошитель с Крещатика

Сумерки сгущались, но серость приближающейся ночи разбавлял странный белый туман. И прежде чем Маша повернула выключатель и зажгла в гостиничном номере электричество, ей показалось, что вокруг неподвижного окаменевшего в своем страдании художника собрался размытый белый нимб.

Ковалева подошла, положила руки на плечи Вильгельму Котарбинскому:

— Когда умерла Ася? — спросила она.

— Вчера. Завтра похороны, — бесцветно ответил он.

— Знаете, я недавно читала газету. Там описывали удивительный случай. Умершая дама ожила на столе в прозекторской. У нее был летаргический сон. Такое случается.

— Да, чудеса случаются, — безнадежно сказал он. — Но очень редко.

— Неправда, в такие дни вы видите чудеса каждый день, — с нажимом сказала Маша. — Взгляните на меня, — он послушно поднял глаза. — Я не могу сказать вам, кто я такая, но… Я обещаю вам, это случится. Ася воскреснет.

— Воскреснет?

— В прозекторской. Одевайтесь. Идемте… Она воскреснет прямо сейчас!

Котарбинский вздрогнул, крепко и жадно обнял свою собеседницу взглядом, схватил за руки и повернул их ладонями вверх. С полминуты он смотрел на них — смотрел так, будто на каждой из Машиных ладошек лежали пригоршни драгоценных камней, видимых ему одному. Затем снова посмотрел ей в лицо — потрясенно, озаренно.

— Вы умеете воскрешать умерших? — вымолвил он полушепотом, и его похожее на скрученный осенней смертью листок, сведенное болью лицо разгладилось, засветилось утраченной верой в совершенство и бесконечность этого мира. — Вы, верно, ангел?

— Нет, — сказала она. — Но разве к вам приходят лишь ангелы?

— Нет, — улыбнулся он светло и сладко, будто заранее радуясь приходу новых чудесных гостей и смакуя память о старых.

— Я обещаю вам, слышите, обещаю, — сказала она, — ваша Ася будет жива. Идемте к ней!

— Подождите! Вы слышите это? — спросил Котарбинский.

— Нет.

— Прошу, помолчите!..

Не отпуская Машиных рук, Котарбинский повернулся, посмотрел через правое плечо.

— Ася? — его возглас был необъяснимо радостным. — Асенька!

Последовав взглядом за ним, Ковалева не увидела там ничего, никого, но он продолжал глядеть, приоткрыв рот, то кивая, то неуверенно улыбаясь.

Сухими горячими губами художник поцеловал Машину ладонь, встал и отошел в дальний угол, поднял руку, нежно касаясь чего-то или кого-то невидимого. Его лицо расцвело, губы растянулись в блаженно-счастливой улыбке.

— Я благодарю вас, благодарю за участие, — энергично вымолвил он, — но я ошибался… Я не видел. Боль сделала мое сердце слепым. Я не замечал… Она ведь здесь. Моя Асенька здесь, в этой комнате! Она пришла ко мне! Она говорит: теперь ни мой глупый брак, ни разница в возрасте, ни ее болезнь не помешают нам вечно быть вместе. Говорит, что ее смерть была неизбежна, так ей сказал доктор. Она старалась прожить подольше лишь ради меня. Но теперь, когда она знает, что может остаться со мной навсегда, она не желает возвращаться обратно. Возможно, вам покажется странной идея жить с призраком…

— Возможно, кому-то, — усмехнулась Маша, — но точно не мне.

Она вновь посмотрела туда, где еще недавно стоял Мир Красавицкий, и, помедлив, переместила взгляд на кажущийся совершенно пустым угол, улыбнулась в туманную пустоту, в неизвестность — туда, где стояла незримая восемнадцатилетняя девушка. Маша не могла видеть ее, но знала, как часто теперь ее лицо будет появляться на новых сепиях Вильгельма Котарбинского. Знала, что вскоре в ином ХХІ веке снова найдут невиданные раньше картины… И странный, невозможный, казалось бы, хеппи-энд их истории помог ей решиться:

— Простите, у меня есть одна просьба. Вы ведь знаете Михаила Александровича Врубеля? Мне известно: его давно нет в Киеве. Но если вы все же встретитесь с ним, передайте ему, пожалуйста, что у него есть сын…

Светлое лицо Котарбинского потемнело, угасло. Он с видимой жалостью посмотрел на нее.

— Вы, видно, не знали, — покачал он головой. — Мне жаль, что именно я должен сообщить вам столь печальную весть. Его больше нет с нами.

— Он… умер?

Киев снова привел Машу не в то время, не в то место! Точно сам Город не желал этой встречи — известного отца и неизвестного сына.

Конечно же, как она могла позабыть? Если гостиница «Прага» вымахала до 6 этажей и обзавелась буйной головой-рестораном, значит…

Ее Миши больше нет на земле.

«…ее Миши», — она давно не называла Врубеля так, но боль выскочила исподтишка, а вместе с ней — и забытая любовь.

— Вы, видимо, долго были заграницей? — предположил Котарбинский. — Увы, разум покинул Михаила Александровича намного раньше, чем отлетела душа. Последние годы жизни он не помнил уже никого, не узнавал даже близких. Даже если бы я передал ему ваше послание… увы и увы… — испустив горький вздох, он подошел к столу, принялся перебирать лежащие в беспорядке эскизы и книги, фотокарточки, открытки, деловые бумаги. — Помниться, я оставил эту богомерзкую статью где-то здесь, — сказал он.

И Маша внутренне сжалась в комок, как перед ударом.

— Взгляните, — Котарбинский протягивал ей старую измятую и выцветшую газету «Новое время», открыл заложенную статью:

«Декадент, художник Врубель, совсем как отец декадентов Бодлер, спятил с ума…» —

прочла она.

И вздрогнула.

— Подобные вещи случались давно, когда Михаил Александрович еще обитал в Киеве, — сказал Котарбинский. — Друг Праховых, профессор психиатрии Сикорский первым предсказал нам беду. Он сразу узнал печальные признаки надвигающегося безумия… Он сказал, чтоб мы не бередили Михаила Александровича зряшными расспросами о его многочисленных странностях. Взять, к примеру, его случай с отцом…

— Не надо, не надо… я все это знаю! — Маша сама не знала, почему испытала столь резкую боль от до боли знакомых ей фактов, почему импульсивно заткнула уши.

(«Нет, нет, Мише не нужен такой отец!.. не нужен!»)

И все же, с тех пор как она приняла решение закрыть тему Врубеля — тема точно вернулась из небытия и упрямо ходила за ней по пятам, как безумный преследователь. И никакое заявление в полицию с требованием не подходить ближе чем на 200 метров ей не поможет…

Там, во Владимирском соборе, Город не закрыл — он словно открыл перед Машей невидимую дверь нараспашку и ждал: зайдет она в нее или не зайдет?

— Последний вопрос, — голос младшей из Киевиц был сухим и жестким — она не подпустила к глазам закипающих слез. — Вы сказали, что здесь находится призрак убийцы.

— Да. Второй день подряд убийца приходит ко мне.

— И вы написали с убийцы «Дух Бездны»?

— Так и есть…

— Значит, вы знаете Ирину Ипатину, она представилась вам?

— Да, разумеется! Но в данный момент ее нет в моей мастерской. Отныне она совершенно в другом недоступном мне месте.

— Где же?

— Видимо, там, где ее портрет. И боюсь, эта картина таит в себе опасность…

— Опасность? Вашей работой опасно владеть?

— Мне трудно ответить. Но, полагаю, беда случилась с ее бессмертной душой, — произнес художник.

Вильгельм Котарбинский придвинул к себе зеленую папку и показал Маше седьмой, возможно, последний эпизод «Тихой ночи»: туманная дева прижималась к темнокудрому ангелу, оба они летели ввысь по звездному небу.

— Не могу объяснить, — сказал он. — Но ничего подобного уже не случится. Она изменилась. Быть может, сделала что-то ужасное… Но ее душа уже никогда не достигнет небес!

Джек-потрошитель с Крещатика

— Екатерина Дображанская? — открывшая дверь рыжеволосая художница застыла на месте и так тщательно прописала взглядом Катерину и Мира Красавицкого, будто решила написать в воздухе их портрет. — Простите, — извинилась за заминку она. — Я еще никогда не встречала такой красивой пары.

— Мы не пара, — равнодушно прояснила ситуацию Катя. — Мир помог мне донести картину. Позволите нам войти?

— Прошу вас… Не пара? — Взгляд «человека мира» Виктории Сюрской вцепился в Красавицкого, как спущенный с поводка питбультерьер. — Молодой человек, вы позволите мне нарисовать ваш портрет? — спросила она Мира, едва они прошли внутрь.

Несмотря на то, что, по утверждению Вадима Вадимовича, известная художница редко бывала в Киеве, она оказалась обладательницей обширной мастерской, переделанной из чердака в старом киевском доме со стеклянной крышей. Других источников света в помещении не было. И на квадратных стеклах громадного окна в небо уже разлёгся непроглядный туман.

— Простите, мне это не интересно, — отказался от предложения Мир.

Виктория оправдала свое победительное имя — она и не подумала отступать:

— О, я понимаю, с такой внешностью вас постоянно донимают предложениями… особенно женщины. Но меня действительно интересует только портрет. И я не прошу о бесплатной услуге. Я готова предложить достойную сумму за работу натурщика. Любую сумму. Просто назовите ее. Вы — превосходная модель. У вас невероятные брови. И глаза… и линия рта. А подбородок…

— Простите, я могу пока взглянуть на «Тайну» Вильгельма Котарбинского? — напомнила о себе Катерина. — Очень хотелось бы…

Она лгала: с того мгновения, как Катя перешагнула порог мастерской, она не могла думать ни о каком Котарбинском — ее сердце колотилось, дыхание участилось, кожу объял сухой жар, будто она была девчонкой, пришедшей на самое первое в жизни свидание с… алмазными серьгами огненноволосой художницы, встреченными ею на аукционе.

Сейчас уши Виктории были лишены украшений. Сияние исходило от груди, на которой покоился красный бриллиант, относительно небольшой в сравнении с другими, уже знакомыми Катерине камнями из коллекции Сюрской.

— Прошу вас, вот так выглядит «Тайна», — художница рассеянно махнула рукой куда-то вправо. Викторию Котарбинский интересовал столь же мало — она смотрела только на Мира.

Подавив в себе жгучее желание немедля заговорить о серьгах, Дображанская подошла к очередной сепии.

«Магическая, ирреальная вещь», — описал третью картину Вадим Вадимович.

В ней поистине было нечто притягательное или, скорее, затягивающее, заставляющее пристально всматриваться в полотно, вдумываться в каждую мелочь.

Ночь. Озеро или река. В воде на высоких сваях стояла избушка-часовенка с крестом на крыше и деревянной лестницей, уходящей прямо в воду. Из часовни лился умиротворяющий тихий свет. А из вечерней воды выступало почти неразличимое в темной ряби чистое и прекрасное лицо утопленницы… Лицо Ирины Ипатиной.

— Мир, — позвала Катерина, — пожалуйста, распакуй мою «Тихую ночь».

Мирослав быстро и ловко снял бумагу и бечевку с картины, прихваченной Катей из Аукционного Дома, и поставил «В тихую ночь» рядом с «Тайной».

И только теперь Катерина заметила, что в «Тихой ночи» на дальнем плане горит огонек. Огонь той самой часовенки!

«Это и правда комикс — графический роман! Девушка тонет, тело всплывает, а душа улетает вместе с туманом… Но где же в этой истории место Ангелу Бездны? И где она утонула? Много ли в Киеве часовен в воде?.. Много ли Виктория попросит за серьги? Я готова отдать за них… все. Все, что угодно!» — осознание настолько потрясло Катерину, что она замерла.

— Они прекрасно смотрятся вместе, — отметила Сюрская, разглядывая обе работы. — Хотите, я уступлю вам «Тайну»?

— Вы же только час назад купили ее, — удивилась Дображанская.

— Такой уж я человек, — самоиронично сказала художница. — Не выношу, когда кого-то или что-то уводят у меня из-под носа, — показала она на отвоеванную Катей на аукционе «Тихую ночь». — А стоит получить — сразу остываю. И в личной жизни все так же. — Она снова прилипла взглядом к Миру. — Наверное, у меня всего одна настоящая страсть…

— А почему вы не пожелали купить «Духа Бездны»?

— Не знаю, как вам объяснить, — сказала Виктория. — В нем есть что-то нехорошее… Какое-то неприкрытое обнаженное зло. Неподдельное. Я тоже художник, я знаю, о чем говорю. Дух Бездны — не аллегория, тот, кто писал его, видел то, что он пишет.

— А чем вам тогда не угодила она? — Катя показала на «Тайну». — На вид она сущий ангел.

Художница посмотрела на картину:

— В этом ангеле тоже есть нечто… сомнительное. Я предпочла бы избавиться от нее.

И Катя подумала, что «человек мира» правá — сейчас, когда она глядела не на открытки, а на оригиналы работ, лежащая в воде и воспарившая над ней дева смотрелась иначе. Из-под белизны ее кожи словно проступала какая-то тьма.

И сразу вспомнился Гоголь, игры утопленниц и та из них, что оказалась злой ведьмой: «…тело ее не так светилось, как у прочих: внутри его виделось что-то черное».

— Я подумаю над вашим предложением. А пока вы разрешите мне сфотографировать «Тайну»? — Катя достала из сумки мобильный телефон.

— Только если вы поможете мне уговорить этого красавца позировать мне. Ну, позвольте мне сделать хотя бы эскиз. Хотите, я встану пред вами на колени? — с шутливой мольбой обратилась художница к Мирославу.

— Тогда окажите и мне услугу. Продайте мне ваши серьги. Те, что были на вас во время аукциона. — За всю свою жизнь Катя поступала так прямолинейно и глупо всего раз, когда в десять лет сама призналась в любви однокласснику.

С полминуты Виктория молча изучала Дображанскую.

— Знакомо ли вам выражение «золотая лихорадка»?

— Конечно.

— Есть и бриллиантовая, — удостоверила Сюрская. — Я поздравляю вас, вы ее подцепили. Что вы готовы дать мне за них? — на миг в ее глазах мелькнуло презрение. И знание. — Я угадаю: все, что угодно! Настоящие камни всегда действуют так. Они овладевают человеком. За это я и люблю их… Они и есть моя настоящая страсть. И вы должны понимать меня как никто. Давайте проверим. Я не готова продать вам серьги, но могу поменять их на брошь или одно из колец, в которых вы были на аукционе!

Катерина рефлекторно прикрыла рукой лацкан пиджака, где еще недавно висела модерновая брошка.

— Я уже подарила брошь.

— А кольца? Вы молчите?.. Вот видите! — Виктория засмеялась. — Я слышала про вас и про вашу коллекцию. Ваша бабочка — прекрасная вещь. Но все же не такая прекрасная, как мои серьги. Простите, но я обманула вас. Я не отдам их никому, ни за что, — выговорила она по слогам. И засмеялась.

— Но ведь в них есть дефект, — сказала Катя. — Одна из них меньше другой.

Лицо Виктории Сюрской стало злым, в глазах мелькнула неприкрытая ненависть.

— Я знаю! И заметьте, не вынуждаю вас их покупать. С дефектом или без, это самые прекрасные камни на свете. Мне надоедают люди, города, страны, дома, вещи… Но еще ни один из камней мне не удалось разлюбить. Их нельзя разлюбить. Невозможно. Полюбуйтесь, и вы убедитесь в том сами…

Художница подошла к стоящему на столе большому бывалому дорожному кейсу для драгоценностей, открыла дверцы, выдвинула один из обитых бархатом маленьких ящиков, и Катя едва не получила удар от блеска драгоценных камней — отборные, неприлично огромные бриллианты нежились на красном бархате с видом полноправных хозяев мира. Голубые и желтые, синие, фиолетовые и изумрудные — с простейшей оправой и великолепной огранкой!.. В сравнении с некоторыми из них мог померкнуть даже Куллинан королевы английской.

Сюрская потянула за ручку нижнего ящичка и с видимым удовольствием достала оттуда крохотный мешочек, а из него — одну из вымаливаемых Катей сережек. В жесте, которым она обнажила прозрачную серьгу, было нечто вызывающее и одновременно бесстыдное — эротическое, словно сверкающий камень был тайным и сокровенным человеческим естеством.

— Взгляните на эту чистоту, игру света!

Катерина уставилась на 15-каратный бриллиант так, будто это был глаз самого Бога.

А может, так и было?

Не дьявола — Бога! Иначе как объяснить, что весь смысл Катиной жизни вдруг уместился в сверкающий прозрачный шарик, лежащий на ладони художницы.

Нежданно Виктория сжала кулак — и Катя ощутила боль от исчезновения камня, совершенно реальную, физическую.

— Да, — убежденно резюмировала рыжая дама. — Вы больны, как и я.

А Катя почувствовала себя совершенно больной, усталой и выхолощенной. Она поняла: существует лишь два способа забрать у Виктории вожделенные камни — убить ее или подчинить ее силой кольца Киевицы. Варианта просто забыть о серьгах больше не существовало. От принципов не осталось следа. Вот только кольцо с одолень-травой осталось в Башне.

— Пожалуй, я снова вас обманула, — Виктория сняла с груди красный бриллиант. — С одним камнем у меня любовь не сложилась. С красными бриллиантами вечно что-то не так. В них нет той чистоты, которую я ценю превыше всего. Я так долго желала его… Но оказалось: он слишком мутный, слишком кровавый. Не мой цвет. Хотите, я продам вам его? В нем есть своя прелесть… Но то ли дело вот этот! — она выдвинула еще один ящик, разделенный на ячейки для колец, и приподняла двумя пальцами перстень с алмазом цвета зари размером в сотню карат. — Чистейший, прекрасный… Подобные розовые бриллианты очень редки. Но ни один из них не сравнится по чистоте цвета с моим, — художница жарко поцеловала массивный камень.

И внезапно показалась Катерине невыносимо противной — она ощутила неконтролируемое желание ударить ее. Или…

Попросту проверить на ней свою силу!

После встречи с Котарбинским Катя успела забыть о своем новом даре, но сейчас вновь ощутила, как ее глаза наливаются гневом и ядом.

Катя почти увидела, как белые стены мастерской становятся красными от человеческой крови. Кровь ударила в голову. Алая злость ослепила глаза.

Невероятным усилием воли Дображанская взяла себя в руки.

— Мирослав, мы уходим, — сухо сказала она. — Так я могу сфотографировать картину?

— Я назвала свое условие. Фото в обмен на набросок. — Теперь художница поцеловала взглядом Мира. Она явно любила лишь очень красивые вещи.

— Он согласен, — решила за него Катерина. — Мир, подождешь меня здесь? Через час я вернусь и принесу пару любопытных вещиц на обмен. У меня тоже есть одно занимательное колечко… — Смертельная казнь для художницы была заменена принуждением с помощью кольца-одолень-травы. — Не сомневаюсь, оно вас переубедит.

Джек-потрошитель с Крещатика

— Катя, ты офигела во-още? Куда ты опять убегаешь? Так нельзя! Уже Мамки пришли! Где Маша? Где Мир? Присядь на минуту… — Дашины щеки раздулись, но не от возмущения — она как раз дорвалась до остывших вареников и лопала их теперь за обе щеки.

Готовила Глава Киевских ведьм так же хорошо, как и колдовала, любила повторять, что умение варить годное зелье начинается с умения приготовить борщ, а настоящий украинский борщ нужно готовить как приворотное зелье — в том и состоит его особый рецепт.

И, похоже, вареники Василиса лепила по тому же приворотному принципу.

— Акнил, хот ты ей скажи… — громко проворчала Чуб сквозь последний наспех дожевываемый вареник, — Катя, ты в окно хоть смотрела? У нас гости уже на пороге балкона!

И Катерина Михайловна понимала, что в данном случае Даша Чуб совершенно права: Башню Киевиц накрыло шерстяным колпаком, стекла балконной двери стали совершенно белыми, туман окончательно съел Город…

Но Дображанская ничего не могла поделать с собой — ее лихорадило:

— Я должна… ненадолго… Я успею вернуться на посиделки с Мамками. Ведь ко мне пришла мама. Приходила… Или она до сих пор здесь, не знаю. Я не могу пропустить встречу с ней!..

— Но бриллианты важней? — зафиналила Чуб. — Да сядь ты! — наконец прикончила вареник она. — Наша некромантка пыталась напасть на своего жениха. Точней, ее дух, поскольку она умерла. — Даша отставила пустую тарелку и с неподдельной любовью взглянула на продолговатое блюдо с жареной уткой. Любви суждено было стать взаимной. Но не сейчас. Чуть позже.

— Как умерла? — моргнула Катя. — Как именно? Когда она успела?

— Пока неизвестно…

— Известно одно: после смерти она не перестала убивать, — сказала Акнир. — Как я уже говорила, мертвые некроманты порой страшнее живых. Ирина продолжает нападать на тех, кто любил ее, — сначала на отца, теперь на Егора…

— И все-таки странно, — Катя нервозно затопталась на месте, поглядывая то на дверь, то на часы в телефоне, — если она так плоха, почему Котарбинский поначалу рисовал ее суть такой ангельской? Что он желал этим сказать? Он видел мою маму, он верно видит сущность людей. У мамы были крылья… бабочки, — Катерина взяла со стола уже подаренную Маше бабочку-брошь, внимательно вгляделась в нее и изумленно прищурилась. — И почему Ирина — утопленница, если она не утопла? Вы говорите, Водяница не знает ее.

— Ее нет среди вил, — признала Акнир.

— И что тогда значит церковь над темной водой? — спросила Катя.

— Не знаю, — ведьма смотрела на экран ноутбука, уже демонстрировавшего сделанный Катей снимок «Тайны». — В Киеве нет такой церкви. И никогда не было. Похоже на полный тупик.

— Но мы видели сами: Ирина обернулась туманом, — сказала Даша. — Что, если она все же утонула? У этой церкви, — ткнула пальцем в картинку она. — Просто эта церковь не в Киеве. И, отлетев накануне Дедóв, ее душа сразу стала туманом… И еще не прошла круговорот и не стала водой. Не успела вернуться в царство воды? Ты, вообще, в курсе, — вопросила она Катю, — что вода — переход в мир мертвых?

— Так же, как зеркало, — добавила Акнир. — Как любая отражающая поверхность.

— Как зеркало? — Катя подошла к зеркалу в полный рост, приколола брошку на лацкан пиджака, проверяя свою засомневавшуюся память.

Да, больше не было никаких сомнений: в течение дня осколок бриллианта в брошке увеличился! Втрое! Если не вчетверо…

Но как?

Почему?

Киевицы умеют выращивать бриллианты на собственной груди?

Эта новость поможет ей в моральной схватке с Викторией?

Нужно спросить у Акнир…

Но спросить и даже озвучить необъяснимую и наверняка весьма важную новость Катерина не успела.

— Я поняла! — громко вскрикнула Чуб. — Вода — мир мертвых! Ирина плавает не в воде, а в мире мертвых. Вот что нарисовал Котарбинский… Это метафора. И в ее загробном мире стоит церковь… Значит, ее душа чиста. Потому из туманного озера ее и забирает на небо ангел!

— Ее душа чиста? — изумилась столь фантастически алогичному заявлению Катя. — Мы с тобой говорим об одном человеке? Об Ирине Ипатиной — малолетке, зарезавшей на пьяную голову собственного папу?..

Джек-потрошитель с Крещатика

— Она убила своего отца, — вздохнула Маша, — полагаю, после такого поступка трудновато попасть на небо.

— Простите, о ком вы сейчас говорите? — вдруг совершенно перестал понимать ее Вильгельм Котарбинский.

— Мы с вами говорили об Ирине Ипатиной, — напомнила ему Ковалева, — убийце!

— Нет-нет, — мягко поправил ее художник, — мы с вами говорили об Ирине Ипатиной и ее убийце.

— Но вы нарисовали с Ирины «Дух Бездны».

— Вовсе нет, — твердо сказал Вильгельм Александрович. — «Дух Бездны» — не ее портрет.

— А чей же тогда? — опешила Маша.

— Ее отца. Мужчины, который приходил вместе с ней. Я сразу увидел: его душа летит в бездну… Его тащит дева с лицом Горгоны. Она — его ад. Его страх. Его боль. Но это его боль. Его чувства… Это он видит ее такой.

— Он считал свою дочь неким исчадием ада? А она им не была? Она — была ангелом? Она — не убивала его?

— Нет. Это он — убийца своей дочери. Ее губитель.

— Убитый отец Ирины убил свою дочь? — не смогла уразуметь Ковалева. — А кто же тогда убил его? Ее жених? Он защищал свою невесту?.. Погодите, но слуги ведь видели, как Ирина, живая, выбежала из дома уже после смерти отца!

— Не знаю, — сказал художник, — я лишь рисую то, что я вижу. Ее душа пришла ко мне чистой. Но теперь ей не сыскать покоя. Ей не спастись. Она попала в беду.

— Попала… — повторила Маша за ним. — Или попалась?

И вдруг закричала, согнулась пополам, от ужасающей боли, пронзившей ее, как крюк рыбака, и закричала опять, словно некто невидимый выдернул крюк обратно, вместе с мясом и кровью…

Джек-потрошитель с Крещатика

— Ясные Пани, — Василиса Андреевна выкатила из смежной комнаты-спальни коляску с Мишей-младшим. — Он плачет все громче, и я никак не могу успокоить его.

Зареванный мальчик сидел на лоскутном одеяльце, глядя на них круглыми глазами. Его светлые, почти белые волосы были взъерошены, маленькие ручки испуганно сжимали любимую игрушку-жирафку.

— Па… — громко выкрикнул он, и слезы двумя косыми струйками побежали по круглым фарфорово-румяным щекам.

— Что ты сказал, Мишенька? — Катерина с сомненьем склонилась к синей коляске, не слишком веря, что ребенок понимает ее.

— Па… — повторил он пружинисто. — Па!..

— Па-па? — неуверенно перевела Даша.

— Па… па!.. — голос мальчика сорвался на крик.

— Он переживает за папу? Но кого он имеет в виду? — спросила Катя.

— Уж точно не Врубеля, — фыркнула Чуб. — Где вообще сейчас Мир? Да успокойся же, масик, — принялась покачивать коляску она.

В ответ мальчик только заплакал еще отчаянней:

— Па-а-а-а-а-а-а-а-а…

— Мир остался в гостях у художницы. Она рисует его портрет, — сказала Катя.

— Портрет? — схватилась за щеки Акнир. — Портрет — то же зеркало! Отражение. Если портрет хорош, если во время создания прочитать заклятие, можно украсть с его помощью душу!!!

— Па-а-а-а-а-а-а… — заревел мальчик.

— Мы едем к Виктории, — всполошилась Катя. — Немедленно!

— Нет времени ездить… летим! Говорите адрес, — распорядилась Акнир.

— На метлы! — заголосила Чуб и первой бросилась к стенному шкафу в коридоре, заполненному помянутыми летными средствами.

Глава девятая

Черный бриллиант

Джек-потрошитель с Крещатика

Непроглядный туман скрыл от них Город и скрыл их от Города — никто не видел трех ведьм, летящих сквозь белую мглу.

Мгла не была безмолвной; она шептала, густой влажный туман хватал их за плечи рыхлыми ладонями, мятежные, неупокоенные, пробужденные праздником души желали удержать их, пытались сказать, размечая полет над Киевом обрывками фраз:

— Мое почтение…

— Дайте… прошу…

— Нет… не могу забыть…

— Я умоляю…

— Помолись, помолись за меня…

— Мы в опасности… в Киев пришел некромант!

Дашина верная подруга с двумя велосипедными седлами на древке взяла в попутчицы Катю, уже секунду спустя потерявшую где-то над Бессарабкой свою левую туфельку, правую Катя обронила уже над Ботаническим садом.

Мокрый туман лип к Дашиным ногам, и Чуб, задравшая при посадке мини-юбку на бедра, невольно задумалась: сколько покойников видят сейчас ее красные в черные черепушки трусы? Как вообще мертвые воспринимают дизайн с черепами? Как издевательство или как приветственный жест?

— О, прелестница! Озорница!.. — немедля получила она ответ на вопрос.

— Ясные Пани, попросите ваш Город…

— Мы все в опасности!!!..

— Сударыня, вы просто милашка…

Акнир вихрем неслась впереди.

— Стекло! — издала предупреждающий крик дочь Киевицы, и, готовясь к удару, слегка поджала ноги, обутые в крепкие ботинки с широкими каблуками.

Но идти на абордаж со стеклом не пришлось. Дображанская лишь глянула вниз, увидела стремительно проступающую из тумана стеклянную крышу над чердаком-мастерской Виктории Сюрской — и крыша лопнула, со звоном рухнула вниз.

Троица приземлилась на ощерившийся осколками пол.

Акнир с подозрением посмотрела на Катю.

— А отчего все развалилось? Заклятие? — не поняла Даша Чуб.

И тут же забыла свой вопрос:

— Мать моя женщина!.. Вот он! — Землепотрясная бросилась к мольберту с портретом Мирослава Красавицкого. — А здорово она его…

Набросок углем был необычайно хорош — вся сущность Мира: и глубина его глаз, и горделивая линия носа, и неумолимость рта, и лежащая на самом дне естества огромность любви, вернувшая его из небытия, победившая саму смерть, сотворившая его заново, — отразилась в этой работе.

Отразилась!

«Портрет — то же зеркало. Если портрет хорош…»

Катя поняла, почему Вадим Вадимович назвал Викторию гением. И еще поняла…

— Поздно, — сказала Акнир. — Она знала, что мы придем сюда, и ждала нас! — юная ведьма указала на висевший в центре белой стены большой плоский телевизор. Он был включен. Акнир взяла пульт, усилила звук.

На экране горел значок известного канала, а рядом с телеведущей сидела «человек мира» Виктория Сюрская.

— Черный бриллиант… — говорила художница, показывая висевший у нее на груди ирреальный камень блондинке-ведущей, неприкрыто раззявившей рот при виде подобного дива. — Мое последнее приобретение!

— Такой огромный? — искренне поразилась блондинка и невольно протянула руку к сверкающей цаце, но побоялась дотронуться — будто даже прикосновение к алмазу было ей не по карману.

— Ему нет цены! «Орлов», «Алмаз Шейха», «Тиффани» меркнут в сравнении с ним. Когда я увидела его, я сразу поняла: вот моя настоящая любовь! Моя истинная любовь. Я искала его всю свою жизнь… Как же долго я тебя искала, любимый! Мой самый, самый, самый красивый… Я сама дала ему имя — «Мир»!

— Мир? — зачарованно повторила ведущая.

— Это Мир… — хрипло сказала Акнир.

— Это Мир? — попыталась поверить Катерина.

— Черный бриллиант — душа Мира? — моргнула Чуб. — Наш Мир Красавицкий висит у нее на шее? — она тряхнула белыми волосами, стараясь уложить в голове невозможное.

— Золотоискательница! — хрипло произнесла Акнирам, и ее васильковые глаза изумленно расширились.

— Ты знаешь Викторию? — подобралась Дображанская.

— Не знаю, — ответила дочь Киевицы. — Я не знала, что она существует на самом деле. Она — легенда! Ей больше сотни лет. Ее называют золотоискательницей. Хотя это неверное название. Она равнодушна к золоту. Больше всего она обожает драгоценные камни. Но не обычные. Она обращает в камни человеческие души. И лишь самые чистые, светлые, очищенные жертвой, духовным подвигом, бессмертной любовью. С помощью зеркал она крадет души из могил…

— Так это она раскопала могилу монаха… или монашки? — возгласила Даша. — Она — некромант?!

Акнир показала на телеэкран:

— Видите кольцо с розовым бриллиантом у нее на руке? Мама говорила, что души истинно верующих она превращает в алмазы цвета зари. Души страстотерпцев — в голубые бриллианты. Она, как Дьявол, влюбившийся в чистоту человеческих душ, но влюбившийся именно по-дьявольски. Ибо ни один бриллиант мира не сравнится с истинно чистой человеческой душой… Ведь в каждой просветленной душе живет частица вашего Бога. Такие души редки. Она ищет их годами, десятилетиями. Говорят, она может жить вечно за счет бессмертия душ, которыми владеет. Закономерно, что она стала художницей-портретисткой. И портрет Ирины она купила не случайно. Наверняка с ее помощью она хотела получить душу умершей девушки. И, думаю, она получила ее.

— Значит, я права? — сделала лестный для себя вывод Землепотрясная Даша. — Ирина — невиновна?

— Золотоискательница — лучший оправдательный приговор для нее. Она чует чистоту на нюх. Могу поспорить, она сразу почуяла Мира: удивительную чистоту его любви, превратившую убийцу в ангела.

— Но почему она не купила «Тихую ночь» на аукционе? — не приметила логики Катя. — У нее было достаточно денег, чтоб перебить мою ставку.

— Она просто узнала вас, — сказала Акнир. — Узнала Киевицу. Она не была в Киеве много лет, столько, сколько правила тут моя мама. Она приехала сюда на разведку. И не стала вступать в поединок с вами. Она уступила вам лот и пошла обходным путем…

— Почему же теперь она рискнула перейти мне дорогу?

— Потому что Виктория уже получила все, что хотела!

— Вы верите, что камни имеют душу? — вещала тем временем с экрана Виктория, и взгляд ее был жарким и влажным от неподдельной, неистовой порабощающей страсти.

Она смотрела с экрана телевизора прямо на них — она словно видела их. Нет, она видела их — их растерянные взгляды, их бессильную злобу, видела поражение своих давних врагов — Киевиц!

— Возможно, — сдержанно сказала блондинка-ведущая, не сводя ошалевшего порабощенного взгляда с невероятного камня.

— И я уверяю вас: нет на свете души прекрасней, чем та, что заключена в этот камень! Черные бриллианты почти никогда не бывают прозрачны, не бывают чисты. Но этот… О, мой любимый, мой Мир, я клянусь, ты главная любовь моей жизни!

— Красный пар над горшком предупреждал нас о гибели Мира! — самобичующе сказала Акнир.

— Значит, Маша все же думала о нем, — отметила Чуб.

— Но почему о нем не подумали мы?! — взвилась ведьма. Она была неприкрыто зла на саму себя. — Ведь Мир — и есть душа! Возможно, единственная в мире душа, победившая смерть силой любви… Победившая тьму своей собственной души!..

— Видимо, потому что мы все как-то перестали считать его привидением. — вздохнула Землепотрясная. — Ой, как же Машка разозлится… — протянула она.

— Машка? — грозово сказала Катя. — Как разозлилась я!!! Я отдала ей Мира… своими руками! Но это стервь не поняла, с кем связалась. Она смеет дразнить меня?.. Она не боится сидеть тут, на экране, и раздавать нам щелчки по носам?

От гнева у Катерины Михайловны потемнело в глазах.

Чуб закричала. Акнир отскочила в угол как ошпаренный кот.

Большой плоский экран телевизора внезапно разлетелся на множество неровных кусков, подобно зеркалу Снежной королевы. Дображанской показалось: она видит в замедленной съемке, как темные осколки летят по комнате, кружатся в воздухе, а на месте экрана остается большой и глубокий след в стене, словно от взрыва гранаты.

— Я достану тебя!

Взгляд Кати оставил длинный и узкий ров на стене, вырывая куски штукатурки, взрезая стену до кирпичей и бетона, и пыльное крошиво летело надо «рвом»…

— Я уничтожу ее!

Катерина Михайловна испытала немыслимое облегчение от того, что может, наконец, выпустить силу — выпустить в свет свой секрет. И дать силу своему темному гневу.

Массивный угловой диван в мастерской Виктории с грохотом рухнул на пол, перерезанный пополам Катиным взглядом, лежавшие на нем подушки взорвались клочьями, синтепон разнесло по комнате искусственным снегом.

На низком столике одна за другой лопались большие и маленькие баночки с краской, светлый паркет окрасили разноцветные пятна, будто мастерская решила сама с собой сразиться в Пейнтбол.

— Что происходит во-още? — истошно заорала Землепотрясная Чуб.

— Она в прямом эфире! Я знаю адрес канала, он на Нагорной, летим туда. Я разорву эту суку на части!..

— Даша, беги на кухню, ложись на пол!.. — крикнула подруге Акнир.

Катерина Михайловна не почувствовала миг, когда гнев стал сильнее нее. Не сразу поняла, что, выпустив силу, уже не может смотреть на мир иначе… Ее рука полезла было в карман, где лежал футляр с очками, но, видимо, она обронила его над Городом вместе с туфлями.

Взгляд Кати заметался по комнате.

Скопление сплетенных меж собой полочек с сувенирами, ракушками, глиняными вазами и стаканами, полными кисточек, глиняными — разлетелось в куски.

Зеленая драпировка слетела со стены, превращаясь на лету в лоскуты.

Прикрывая голову руками, Даша Чуб бросилась из комнаты прочь.

Катя быстро опустила глаза… И увидела, как под ее босыми ногами паркет раздваивается, словно под бензопилой, как летят в стороны перерезанные доски, дымятся стружки…

Холодея от ужаса, она резко запрокинула голову, устремив взгляд наверх, сквозь разбитый стеклянный потолок, надеясь, что не уничтожит единым махом пролетающую прямо над ними стаю птиц, а заодно и самолет, парящий в небе где-то на высоте 8300 метров. И еще она вдруг подумала, что, зажмурив глаза, может разрезать и собственные веки.

— Мамочки, что же мне делать, мамочки?!.. — испуганно, жалобно всплакнула она.

— Я здесь…

— …мамочки…

— Я здесь, моя доченька… посмотри на меня!

Слова, похожие на неуловимый шорох осенней листвы, раздались одновременно со стуком брошки-бабочки, упавшей на пол.

И прежде чем Катя признала родной голос из детства, ее запрокинутый к небу взгляд залило слезами — теплой соленой водой, и она почувствовала, что острота ее взора гаснет, слабеет. Безбрежный, непобедимый и неуправляемый гнев присмирел, потесненный иным чувством.

— Не бойся, доченька… Катюша, посмотри на меня!

— …мама?

Катерина опустила полные слез глаза, и не поверила им.

Белая Дама стояла посреди мастерской — высокая, намного выше человеческого роста, сияющая лучезарным светом. Свет струился вокруг ее тела как длинные одежды, свет струился вместе с распущенными по плечам длинными светлыми волосами.

А в чудесной эмалевой брошке-бабочке больше не было блестящего камня.

Сияние исходило от Дамы… Хоть трудно было признать в этой прекрасной женщине Катину мать — невысокую, темноволосую и большеротую с неправильными чертами лица.

Но Катерина Михайловная Дображанская не заметила никаких перемен. Она никогда не воспринимала мать некрасивой. В детстве, как и каждая девочка, она считала маму самой прекрасной на всем белом свете, а позже, потеряв обоих родителей, лелеяла мамин образ — ставший лишь еще более недостижимо-прелестным.

— Мама, — охнула Катя. — Мамочка… — Дображанская неуверенно протянула ладони вперед. — Ты все же пришла… — ее голос стал тонким. — А у меня там, в Башне, для тебя угощение.

— Спасибо, доченька, я насытилась его запахом. — Женщина протянула к Кате обе руки, прикоснулась к ее лицу.

Но Катя не ощутила ее прикосновения.

Мать наклонилась и поцеловала ее…

И на мгновение Катя погрузилась в чистейший свет — чудный умиротворяющий свет, от которого не нужно жмурить глаза.

— Какая же ты у меня красивая!

— Мама…

— Времени мало, Катюша. Слушай меня. Она привезла нас в Киев…

— Виктория?

— Но утром, на Бабы́, ты заглянула в зеркало — в мир иной — и потянула меня за собой. А вторая Киевица позвала меня…

— Кто позвал тебя?

— Она, — Белая Дама указала на Дашу.

«Ау, привидения! Белая Дама, ты где? Выходи! Тебе повелевает твоя Киевица!»

Никогда еще Екатерина Михайловна Дображанская не испытывала такого раскаяния и такой бесконечной благодарности по отношению к Чуб! В этот момент она могла провозгласить Дашу своей кровной сестрой, удочерить и завещать ей все свое состояние!

— Силой двух Киевиц вы потянули меня… потянули к себе… Ты нашла сильный талисман.

Катя посмотрела на бабочку-брошь в магическом стиле модерн. Вспомнила: бабочка — символ женской души.

Душа притянула душу!

— Бриллиант в брошке! — осмыслила Катя. — Он увеличивался… Им была ты? Виктория украла твою душу?

— И душу твоего отца.

— Вы и есть бриллианты в ее серьгах! — окончательно осознала невероятное Катя. — И один из них стал меньше, потому что…

— Ты тянула меня к себе, — сказала мама. — Но бóльшая часть меня, как и прежде, принадлежит ей. У меня меньше минуты, чтоб сказать тебе правду. Ты из Великого рода. Ты — веда чистой воды. Но три столетья подряд, а потом еще триста лет ведьмы в нашем роду были лишены красоты и силы. Мы пошли на самоотречение сами. Мы копили наши силы, нашу красоту для тебя. Для той, что должна изменить этот мир. Ею станешь ты, моя девочка. Ты так прекрасна, что, когда смотришь на тебя, больно глазам. Ты так сильна…

— Она убила вас с папой? Виктория?! — прохрипела Катя.

Непреодолимая жажда бриллиантовых сережек, неконтролируемое желание перерезать горло рыжей твари… все объяснилось!

— Подумайте, Катерина Михайловна, какой чистотой души нужно обладать, чтоб самим отказаться от власти и красоты ради будущего, ради величия Киева — сказала Акнир. — Какой силой души нужно обладать, чтоб шестьсот лет хранить ваш секрет. По-видимому, он передавался лишь от матери к дочери.

— Не думай о мести, доченька, — улыбнулась Белая Дама. — Не думай о тьме. Думай о свете. У тебя отныне есть все. Красота, сила, власть Киевиц и наше наследство. Твоя сила будет безмерной. Она поможет тебе победить, если ты не позволишь собственной силе победить тебя… Прими же наш дар.

Мама протянула обе руки, положила их дочке на грудь, и на этот раз Катя ощутила влажное нежное тепло вокруг тела.

— Катюша, Тюшенька, моя девочка… помни, в огромной силе есть и огромная слабость… а ты никого не любишь… даже себя. Ты так и не купила себе золотую рыбку… помнишь, как ты мечтала о ней в детстве? И позавтракать ты постоянно забываешь…

— Рыбку? Позавтракать?.. Мама, кого я должна победить? Когда?

— В тот день, когда наступит твой час, у тебя не будет вопросов — только ответы.

— Мамочка… Что с тобой?!

Призрак матери таял: контур фигуры размылся, вытянутые руки превратились в два угасающих тонких луча, остались только глаза, — глаза, не успевшие наглядеться на дочь, все еще были живыми и яркими.

— Она улетает… — голос Белой Дамы стал слабым. — Ее метла как стрела… Я больше не могу противиться ей…

— Мама, останься!..

— Прощай, доченька… Больше не свидимся…

Глаза Белой Дамы погасли. Светлый призрак исчез.

— Мама! — крикнула Катя, бессильно хватая воздух руками.

— Боюсь, что передача закончилась. — Акнир посмотрела на осколки экрана. — И дела Виктории в Киеве окончились тоже. Она вряд ли вернется в Город при вашей жизни.

— Нет! — топнула босой ногой Катерина. — Думайте, и быстро… что делать? Это же душа моей мамы! Душа папы. Душа Мира! Мы не можем их отдать… никому! Акнир, ты — чароплетка…

— Я могу переплести чары этого мира. Но не мира мертвых…

— Не нужно подробностей. Времени нет! Она улетает…

— Я смогу догнать ее на метле! — вскинулась Даша. — Мы пошлем за ней в погоню всех наших ведьм!

— И все они не справятся с ней, — мотнула головой Акнирам. — Вы даже не отыщете ее в этом тумане, она повелевает им.

— Если так, Маша нас никогда не простит. Если прямо сейчас мы не вернем Мирослава… — запаниковала Землепотрясная. — Ты хоть понимаешь, что тогда будет вообще?! Весь союз Трех распадется!

— Маша сейчас с Котарбинским, — вспомнила Катя. — Нам нужно идти в Прошлое. Ведь пока мы там, здесь время стоит. Виктория не успеет улететь, пока мы ведем дискуссии о собственном бессилии, — приняла лучшее из возможных решений она.

— А ничего, что я в мини-юбке? — уточнила Даша.

— Хоть в римских латах, — махнула рукой Дображанская. — По-моему, Котарбинскому давно все равно. В такие дни на Деды к нему ходят и не такие гости… и без юбок, и без платьев, и без шляпок, и даже без головы.

Глава десятая

Преступление и наказание

Джек-потрошитель с Крещатика

— Душу Мира украли? — еле слышно повторила Маша.

Она опустилась на лавку, приложив два пальца к груди, будто проверяла свои чувства.

Вильгельм Котарбинский с интересом изучал новых гостей — Катя оказалась права: ни Дашино мини, ни леггинсы Акнир, ни метла с двумя седлами не вызвали у него удивления, — лишь живое любопытство, как и сам их рассказ о некромантах и закабалении душ (кто знает, о чем беседовали обычно его осенние гости без платьев «и даже без головы»?).

Рука художника сама потянулась к бумаге…

Маша сцепила пальцы в замок, пыталась связать воедино свои разрозненные и мятущиеся мысли.

— Ты, главное, не истери, помни: в Прошлом время стоит, — подбодрила ее Даша Чуб. — У нас есть сколько хочешь времени, чтобы сочинить план спасения. И нас трое, даже четверо — мы в таком суперсоставе не только Мира, мы весь мир спасем, если надо!

Но Маша и без того проявила предивное самообладание. Лишь насупилась, молча закусила губу и задумчиво приспустила веки, поспешно пытаясь сочинить помянутый спасительный план.

Катя развернула скрученный в рулон рисунок Виктории.

— Вот его портрет. Тот самый. Некромантка украла душу Мира с его помощью. Может, есть способ перетянуть через него душу обратно? У меня почти получилось — я, сама не зная того, потянула душу своей матери…

— Как? — деловито спросила Маша. Судя по морщинам, проявившимся на ее бледном пергаментном лбу, план спасения не сочинялся.

— С помощью зеркала, броши-модерн и призыва, который случайно произнесла Даша…

— Хоть ты меня за это ругала, — сочла нужным напомнить Землепотрясная Чуб.

— Интересно, — приняла информацию Ковалева. — Но картина некромантки нам вряд ли поможет. Это ее магия, а не наша. Если бы картина имела обратный эффект, она бы не оставила ее нам на память.

— А если мы попросим Вильгельма Александровича написать портрет Мира? — предложила Катя. — У тебя должны быть его фотографии.

— Нет, — судя по убежденности в голосе, Маша успела продумать и такой вариант. — Вы так и не прочли главу о некромантах? Украсть душу через портрет можно лишь в тот момент, когда его пишут с оригинала. Выкрасть душу своей матери через зеркало ты смогла лишь потому, что у вас кровная связь, любая дочь — своеобразный портрет своей матери. Да и то ты перетянула ее только на время…

— Так и есть, — подтвердила Акнир. — Зато силы истинного некроманта безмерны. Он может украсть душу через старое полотно, через фото, через могилу на кладбище, через спиритический сеанс, через след ноги, через отпечаток руки… возможностей тысячи. Даже если мы вчетвером попытаемся перетянуть душу Мира — мы не сможем победить одного урожденного некроманта.

— Но ведь есть и другой способ, — не пошла на попятную Катя. — Маша может попросту воскресить Мирослава по портрету. Могу поспорить, ее дар воскрешения сильнее любой некромантии!

Все присутствующие устремили пристальный взгляд на младшую из Киевиц.

Искушение свело ее лицо словно судорога. Казалось, сейчас ничего не помешает ей осуществить свое давнее желание — снова сделать Мира живым человеком!

— Я не могу… не могу воскресить его против его воли, — сказала Маша, не без труда поборов мучительный искус.

— Не понимаю твоей позиции! — гневно свела брови Катерина Михайловна. — Пусть лучше по собственной воле он канет в тартарары? Достанется залетной некростерве, которая будет носить его как изящный аксессуар на приемах? Ты любишь его или нет?

— Погодите бодаться, — подала голос Чуб. — Ты говорила про кровную связь. А сексуальная — не-е? Не подходит?

— О чем ты? — не поняла ее даже Акнир.

— Ну ладно, не сексуальная — брачная… гражданский брак тоже считается? Маша и Мир — считай, муж и жена. А «муж и жена — одна сатана», тоже, считай, портреты друг друга.

— Нет, у нас ничего такого… — Маша Ковалева внезапно зарделась и отрицательно затрясла головой.

Но сей жалкий эвфемизм никак не устроил возмущенную Дашу.

— В смысле «ничего»? Вы до сих пор не переспали? Ты чё? Ты о чем во-още думала?.. Ты даже ради его спасения с ним переспать не могла? Ты не в курсе, какая секс великая сила?! Мы бы сейчас его враз перетянули обратно! Я так и знала, что ты его на самом деле не любишь! И не ценишь… все лишь слова «я — это ты, ты — это я…» Ерундень! Притворство! Блуждание ежика в словесном тумане!

Сама Чуб не притворствовала — дав волю чувствам, она точно пыталась компенсировать неестественную Машину сдержанность. Мир Красавицкий заслужил беспокойство, сочувствие, и, пожалуй, лишь сейчас Землепотрясная поняла, что давно считает его другом, соратником, неотъемлемой частью их общего мира. Но шанс на его спасение выскользнул у них прямо из рук! Хоть, судя выражению, мелькнувшему на лице Акнирам, брачная связь и впрямь была не хуже кровной!

— Но это правда, правда! — Маша утратила вдруг всю свою сдержанность. — Мир — часть моей души, я чувствую это. И я не виновата, что моя душа порой словно двоится, рвется пополам… Но это не просто слова! Он — это я. Когда Мира нет рядом, мне кажется, что у меня нет души… Когда некромантка украла душу Мира, я это почувствовала… даже здесь, в Прошлом… точно она не его, а мою душу украла!

— Почувствовала? — Акнирам стала похожа на кошку, стремительно навострившую уши при шорохе мыши. — Что ты почувствовала? Пустоту, боль? Удар под дых?

— Наоборот… из меня точно вырвали кусок… вместе с мясом.

— Присуха! — ведьма подпрыгнула и захлопала в ладоши от радости, как маленький ребенок. — Их души связаны Присухой, приворотным зельем! Навечно! Вот чего не учла некромантка… У них есть магическая, нерасторжимая связь. Нам нужен не портрет Мира — нам нужен Машин портрет. Портрет перетянет его, как Катя притянула свою маму.

Маша мигом утерла еще не проступившие слезы:

— Мы должны приковать мою душу заклятием к портрету!..

— И, если твоя душа присушена к душе Мира, портрет закабалит их обеих, — поддакнула ей Акнирам.

— Вильгельм Александрович, — встрепенулась Ковалева. — Сколько вам нужно времени, чтоб набросать мой портрет?

— Он почти готов… — послышался мягкий обволакивающий успокоением голос Вильгельма Котарбинского.

Как оказалась, потянувшись к своему карандашу, художник не терял времени даром, пока они спорили, его грифель тихо шуршал по бумаге, и теперь с белого листа на них смотрел облик Марии Ковалевой.

Художник с улыбкой поставил рисунок на один из мольбертов и слегка поклонился, словно принимая их благодарные аплодисменты.

Маша отошла на пару шагов, неторопливо потерла ладонью о ладонь, собирая в ком свою силу, и зашептала громко и четко, наказав:

— Повторяйте за мной!..

Заклятие загремело:

— Я, дочь Отца моего, повелеваю всем, что растет из земли, всем, что лежит в его земле, всем, кто ступает по его земле, всем, что парит над его землей, живым и мертвым. Таков наш закон! Я, дочь Отца моего, выйду, из избы не дверями, из ворот не воротами, выйду подвальным бревном и дымным окном. Я, дочь Отца моего, стану на Городе Кияне…

И Катя, и Даша, и Акнир послушно повторяли за младшей Киевицей. Вильгельм Котарбинский склонился над мольбертом, поспешно завершая Машин образ.

И сейчас образ младшей Киевицы был грозен и мрачен:

— Я, дочь Отца моего, позову, семьдесят буйных ветров и семьдесят вихров, и семьдесят ветровичей, и семьдесят вихоровичей, и семьдесят змей и змеиц, и семьдесят милых душек, и семьдесят вещих птиц, помогите мне, душу изымите. Достаньте душу Киевицы Марии из белого тела, из горячей крови, из черной печени, из жил и костей, из ретивого сердца. Заберите душу Киевицы Марии, в свиток сверните, печатью запечатайте, замком заприте, дверью закройте, доской подоприте, — спрячьте душу мою в парсуну!

Обе старшие Киевицы не слышали раньше заклятие некроманта. Но Даша помнила, что парсуна — это портрет. И невольно нахмурилась. И Катя нахмурилась тоже. Нечто стремное, темное было в закабаляющем заклятии-заговоре, — опасность тихо заползала в комнату, сворачивалась в углу кольцо за кольцом. Каждая из них по-своему почувствовала это, каждая — как могла, отмахнулась. Никто не был готов отдать залетной некромантке душу Мира и Машину душу в придачу, никто не знал иного способа ее покорить.

— …Ключ и замок к словам моим!

Заклятие завершилось.

Несколько секунд все в молчаливом ожидании смотрели на Машин портрет работы Вильгельма Котарбинского.

Ничего не происходило.

— Вильгельм Александрович, — с мольбой сказала Ковалева, обращаясь к художнику. — Помните, вы говорили, что рисуете души своих гостей… и их любимых!

«Их историю… их душу… или же тех, кто живет в их душе после смерти. Кто был и остался частью этой души».

— Прошу, взгляните на меня еще раз! Может, хоть вы видите Мира?

— Кажется… да…

Художник не слишком уверенно перевернул лист с Машиным портретом другой стороной, бросил взор на дальний угол рядом с балконом, где слились воедино самые темные тени, — на миг он стал похожим на сокола, высматривающего дичь в километре от них, прищурился, лихо крутанул светлый ус и начал водить карандашом по бумаге.

Сначала на белой стороне листа проявились темные глаза Красавицкого, затем хищные крылья бровей, рот, нос, абрис фигуры… Мир приходил постепенно, как постепенно перетекал бриллиант в Катину бабочку-брошь — магический символ женской души.

Ныне магическим талисманом стал портрет Маши и его отражение на обратной стороне — портрет Мирослава.

Порой пальцы художника приостанавливались, выжидали, но с каждым новым штрихом его руки становились все более уверенными, властными, движения молниеносными — точно он не писал, не творил, а подобно верховному Творцу заново рождал Мира на свет.

А затем Маша не выдержала.

— Ты здесь… Ты ведь здесь? — закричала она, глядя в пустой угол рядом с балконом.

— Еще минуточку! — карандаш Котарбинского добавил трагический штрих в уголки рта, сгустил тьму вокруг глаз, прорисовал неуловимые для простых смертных точки в зрачках, сделав взгляд Мирослава Красавицкого почти демоническим.

«Вон он какой…» — Маша, стоявшая у правого плеча Котарбинского, словно впервые увидела Мира со стороны.

«Неужели Маша не видит, как он страдает?..» — печально думала Чуб, заглядывавшая через левое плечо живописца.

«Да! Теперь портрет лучше работы Виктории… — восклицательно подумала Катя, когда карандаш добавил теней на подбородок, сделав его непримиримым, когда два глаза Мира стали подобны пропастям. — Потому он победит… Победит!»

Но Котарбинский не останавливался — и взор Мира стал еще печальнее, скулы показались обугленными от темных теней, а тьма за его плечами стала напоминать черные крылья…

И Катерина осознала: знакомый им, уравновешенный, умный, удобный, повседневный Мир, с которым они вели дела столько лет, — верхушка невидимого и неведомого айсберга… и интуитивно почувствовала, за что невзлюбил его Киевский Демон. Мир силен.

Сильнее их Трех?

И опасен.

Но для кого?..

Ей показалось: еще пару штрихов — и она прочтет по портрету всю будущую судьбу Мирослава Красавицкого, и узнает, что судьба эта…

— Мир… Мир!!! — радостно закричала Маша.

Мир Красавицкий материализовался в темном углу у балконной двери.

— Я здесь… — тихо, придушенно сказал он. — Я думал, я уже никогда не вернусь. — Сейчас его лицо было изможденным, усталым. — Как вы сделали это?

— Я вернула не тебя — я вернула себя! — на круглом лице Маши прописалось такое счастье, что даже Даша Чуб отогнала свои сомнения и уверовала в их хеппи-энд. (Уж я-то позабочусь, — пообещала себе Землепотрясная, — раз уж я виновата в Присухе, я их и разрулю! Все будет о’кей.) — Мы — неотделимы. Ты сам сказал это сегодня утром!

— Это действительно так? — спросил Мирослав.

— Вот сейчас и узнаем, — удовлетворенно сказала Акнир.

Худое вострое личико дочери Киевицы стало хищным, теперь она походила на самодовольную кошку, меж лап которой уже билась толстая и жирная мышь:

— Маша, можешь перенести нас сейчас в Настоящее? Нужно проверить…

Младшая из Киевиц кивнула и щелкнула пальцами, возвращая их в XXI век.

Джек-потрошитель с Крещатика

Вместо мастерской Котарбинского их окружила холодная пыльная гулкая пустота комнаты в старом заброшенном отеле «Прага».

Дверь, сорванная с петель, сломанный стул, стены с наполовину оборванными старыми обоями советских времен, грязные стекла балконных дверей, пустые картонные коробки и строительный мусор.

Но у них не было времени рассматривать сей скорбный дизайн — все пятеро мгновенно закрыли уши от рева, зажмурились от невыносимо ярких цветов.

Нестерпимый истошный женский стон, перерастающий в мучительный отчаянный крик, накрыл Город… Казалось, легче умереть самим, чем услышать его! И Три Киевицы сразу вспомнили: именно так, немыслимо, дико, ужасно, кричала когда-то умирающая ведьма Кылына, передавая им свою силу!

— Что это? — выдохнула Даша.

— Помните договор с некромантами, заключенный моей матерью, Киевицей Кылыной? — сказала Акнир. — Мать поклялась не преследовать некромантов за пределами нашей земли, а они, в свою очередь, дали клятву никогда не покушаться на душу Киевицы… Конечно, Виктория не подозревала, что душа одной из Трех Киевиц привязана к Миру…

«Возможно, она даже не знала, что Киевиц нынче Трое, — подумала Катя, Но…»

— …кто ей теперь доктор?! — подытожила Чуб. — Сама виновата! Но почему цветомузыка? — спросила она, непроизвольно щурясь и прикрывая лоб ладошкой, как козырьком.

Белый туман за окнами разорвала невиданная ослепительно-яркая радуга. Чуб выскочила на черный ажурный балкон. В небе над Киевом переливалось многоцветное северное сияние.

— Что это?!

— Самые светлые, самые чистые души на свете, закабаленные Викторией за сотню лет. Она утратила силу… Теперь они снова свободны, — сказала Акнир.

— И мои родители тоже? — спросила Катя.

— Не знаю… Лишь надеюсь, что вся ее бриллиантовая шкатулка пуста.

Широкая Владимирская улица окрасилась нежным цветом зари.

Маленький желтый кубик дома Грушевского на другой стороне дороги порозовел, как обитель богини зари Авроры.

Огромная серая сталинская махина — «Служба безопасности Украины» — стала похожа на сверкающе-розовый кукольный домик.

Весь Город озарился светом души неизвестной монахини с забытого кладбища на Лысой Горе.

А секунду спустя розовый Киев стал лазоревым… Город точно упал на морское дно. Все дома были сделаны из бирюзы. Лишь бордовый барочный дом на углу с Прорезной стал фиолетовым от смешения цветов.

Несколько минут все пятеро восхищенно взирали на невероятное зрелище: Город, непрерывно менявший цвета, свет, разогнавший туман.

Мгновение — и Киев засиял как солнце, стал золотым, превратившись в отлитое из чистейшего золота заветное Эльдорадо. Банк напротив сиял золотыми стенами, барочная лепнина на углу с Прорезной слепила глаза, а ужасающий своими размерами золотой сталинский кирпич СБУ мог бы покрыть собой весь государственный долг Украины.

— В желтые бриллианты превращаются души, познавшие истинное счастье или прозрение, — сказала Акнир. — Души невинных жертв — в красные…

— Суперкрутое шоу во-още! — восхитилась Землепотрясная Даша и недовольно почесала засомневавшийся нос: — Мне одно непонятно. Что же на самом деле случилось с Ириной Ипатиной?

— Я могу рассказать вам это… — раздался девичий голос.

Джек-потрошитель с Крещатика

И в тот же миг Город стал кроваво-красным, как будто дома, улица, люди, деревья враз провалились в ад. Сталинский Дом напротив стал похожим на горящие пламенем ворота в преисподнюю. И Катя сразу вспомнила про красный бриллиант, — слишком мутный, чтоб прийтись по вкусу Виктории. Слишком кровавый.

За их спинами в красной рубахе стоял «Ангел бездны» — Ирина Ипатина.

— Мне было 12 лет, когда мой отец стал моим мужем, — сказала она.

Маша открыла рот:

— Он… тебя…

— Изнасиловал?! — догадалась Даша.

— Он не применял силу, — Ирина смотрела сквозь них. От ее пребывания комната забытой гостиницы озарилась тревожным красным, и от мигающего кровавого света было больно глазам. — Я не понимала тогда, что происходит. Он не был жесток. Был осторожен. С тех пор он был со мной почти каждый день.

— А твоя мать? — закипела Чуб. — Ну, эта, приемная…

— Она не догадывалась. Или не хотела догадываться. Она жила не с ним, а с его деньгами. А он жил со мной. Позже я поняла: ему нужна была именно такая жена.

— И все это в нашем Городе… такой беспредел… Ужасно! — вспыхнула Даша Чуб.

— Ужасно стало, когда я подросла и поняла, что сплю с отцом, — глухо сказала девушка. — И в комнате стало темно — лишь объятая адовым пламенем фигура Ирины сияла в кромешной тьме. — Все думали: он меня страшно любит… И он любил меня… страшно. Только не как отец. Баловал. Все прощал. Все покупал. А мне казалось, что я схожу с ума. Нет, не казалось… Я сходила с ума день за днем. В 14 лет я начала пить. Пила каждый день. Тогда, когда он приходил ко мне ночью, мне было почти все равно. — Сумрак в комнате стал прозрачно-серым. — Когда в 16 лет он сказал мне, что я — их приемная дочь, мне стало легче. До того я ненавидела себя. После — стала ненавидеть его. Я мечтала сбежать…

Мир изменился — посветлел от забрезжившей было надежды.

И сам облик Ирины Ипатиной постоянно менялся, излучая то свет, то видимую глазу густую ауру тьмы, менялись цвет ее глаз и волос, и даже кожа — то смуглая, как у Демона Врубеля, то светлая, как взгляд Котарбинского.

Ангел бездны и ангельская дева боролись в ней, и каждое слово, сочащееся болью, ненавистью или смирением, меняло расклад сил.

«В каждом из нас живут два волка, черный и белый, — вспомнила старую истину Катя, — а побеждает всегда тот волк, которого ты кормишь».

— Почему же ты не сбежала? — воззвала Даша.

— Потому что влюбилась, — сказала Ирина, и стены окрасились в цвет влюбленного сердца, — радостно-алый, знакомый Чуб по десяткам «валентинок». — Егор был помощником отца. До него я никого никогда не любила. И я не знала, как ему все рассказать. Я думала, узнав мою тайну, Егор меня бросит. А когда о нас с ним узнает отец, он выгонит Егора с работы. Я долго не решалась… но все же решилась. И Егор не отвернулся от меня. Он сказал, что поговорит с отцом, припугнет уголовным делом. После того разговора я словно переродилась! Отец дал согласие на брак. Он оставил меня в покое. Свадьба должна была быть через неделю…

— И что же случилось? — Чуб подалась к ней.

— Мой день рожденья, — сказала она.

И ярко-алые стены сменили цвет, стали бордовыми — цвета запекшейся крови.

— Это мы знаем.

— Я была в спальне, когда пришел мой отец. Он был пьян. Он сказал, чтоб я легла на кровать, сказал, что хочет меня. Я сказала, что позову на помощь Егора. А он засмеялся… и позвал Егора на помощь. Он попросил его помочь подержать меня. Он сказал: они отлично договорились тогда, все решено. Он делает Егора партнером по бизнесу, чтоб остаться моим партнером. Егор не против.

«Теперь мне нужно говорить: “У нас один бизнес”…» — вспомнила Даша фразу вдовы.

Почему никто из них не подумал о главном: кому все это выгодно?

«После похорон вдова чхурнет из страны, а несостоявшийся зять будет всем заправлять», — постигла нехитрый план Землепотрясная.

— И тогда ты убила его? — с готовностью поняла ее Даша.

— Я хотела убить своего жениха!

Черный волк злобы и мести зарычал в ее словах, волосы потемнели, в глазах скопилась красная тьма…

Ангел Бездны оскалил зубы.

— Нож лежал на блюде с арбузом. Я схватила его, я бросилась на Егора, но он вывернул руку. Он ударил меня первым, моим же ножом. Я закричала. Отец бросился на Егора. Егор ударил его. Отец упал — он был мертв. А я побежала… Я прибежала на наше с Егором место. Про него знали лишь он и я… Лишь тогда, когда я сделала это, я поняла, что должна была бежать куда угодно, но не туда. Только двигаться я уже не могла. Кровь текла из раны… Когда он пришел, я была еще жива, — сказала она.

И им показалось, что по старым обоям потекла полосами свежая кровь, густая, мокрая, яростно-красная!

— Он убил тебя, — с ужасом угадала Даша, — взял твой мобильный и послал sms себе и твоей приемной матери… Быстро воскреси ее, Маша! — приказала она.

— Нет, не надо! — Ирина отступила, выставила бледные руки, словно защищаясь от них. — Я не хочу… Не хочу больше жить. Я хочу лишь туда… Там покой. Я вижу там свет. И любовь. Я вижу ее только там. И только этой любви я теперь верю. Я хочу знать, что она есть… настоящая! Прошу, не держите меня!

Ее лицо побелело и стало почти прозрачным, рубаха — лазорево-розовой, волосы превратились в клубящийся туман, а в глазах зажглись две тихих свечи…

Белый волк победил.

— Останься, ты должна отомстить! — взмолилась Даша.

— Мы не держим тебя, — сказала Маша. — Иди… Теперь Твоя душа свободна.

Ирина кивнула им на прощание, и в то же мгновение забыла о них — или она впрямь перестала их видеть, преступив невидимый порог, оказавшись в совершенно ином — недоступном им мире.

Точно так же, как они не могли увидеть посланника, на которого смотрела сейчас Ирина Ипатина.

Она подняла голову вверх, протягивая руки навстречу невидимому им существу, ее лицо сияло.

Маша быстро покосилась на Мира, его лицо побледнело… Мир видел его!

Видел то, что не могли увидеть они.

То, что видел и написал Котарбинский: как ангел спускается с небес и девушка в розовом с надеждой тянет к нему руки… и они уносятся туда, где нет ничего, кроме отцовской любви, которую Ирина так никогда и не познала при жизни.

Полупрозрачные одежды Ирины Ипатиной превратились в небольшое пятно и медленно растворились, оставив на память лежащий на стенах розоватый вечерний свет. Город за окном вновь сделался серым.

— Зачем ты так?! — бессильно возмутилась Даша Чуб. — Ирина не понимала! Она должна была жить! Должна была отомстить Егору!.. Мерзкий мерзавец. Убить невесту и шефа, чтоб заполучить какие-то вшивые бабки. А до этого продать невесту в шлюхи ее же отцу. И я своими же драгоценными руцями обвела его Кругом Киевиц, чтобы она не могла отомстить!..

— Если бы Ирина желала мстить, она б не ушла, — сказала Маша.

— Но мы видели, как в Провалле туман навалился на Егора…

— Это была не Ирина, а ее отец, — сказала Акнир. — Он преследует Егора. Видимо, там, в Провалле, где мы повстречали его, Егор закопал тело Ирины и хотел убедиться, что скрыл все следы. Мне позвонить в прокуратуру?

— Зачем? — вскинула брови Катерина Михайловна. — Достаточно снять с Егора Круг Киевиц, и отец Ирины закончит свое дело. Судя по всему, его страшная любовь к приемной дочери и после смерти осталась слишком сильной и неизлечимой. Но, судя по «Духу Бездны» Вильгельма Котарбинского, отец тоже наказан достаточно… И главное — навечно!

Глава заключительная

Джек-потрошитель с Крещатика

В Башне Киевиц горели красные свечи, а огонь в камине был синим, пламя обнимало дрова и благоухающие волшебные травы, и запах в круглой комнате был тревожным, сладким, интригующим и обещающим счастье…

Но вот настроение их небольшой компании мало соответствовало красотам вокруг.

— Это худшие Мамки, которые мне довелось обустраивать, — встретила их укорами Василиса Андреевна. — Вы все ушли. Никто, кроме пани Дарьи, даже не пригубил, не прикусил ни еду, ни питье. Душечки могут решить, что вы брезгуете разделить с ними пищу. Часть душек прогнал этот жуткий ослепительный свет, другие прилетели в пустую Башню…

Никто не слушал бурчания Василисы Андреевны — каждый из них, казалось, находился тут лишь наполовину.

Мир еще не оправился от пребывания в черном нигде.

Маша бросала взгляд на Мира, и под ее высоким готическим лбом катались, как костяные биллиардные шары, тяжелые мысли, и все никак не могли прийти к единению, отталкиваясь друг от друга.

Катя думала о душе своей матери, обретшей… или все же не обретшей свободу? Она прибыла в Башню Киевиц позже других, ненадолго задержавшись в гостинице «Прага». Пришла оттуда с двумя картинами, озадаченным сумрачным лицом и, отозвав Мира в сторону, зашептала ему что-то на ухо.

Лишь Землепотрясная Даша Чуб выглядела неприлично довольной, слегка пританцовывающей — словно не видимый никому театральный занавес должен был вот-вот приоткрыться, явив всем присутствующим новое невероятное и чудесное диво.

— А вы ничего не забыли, Василиса Андреевна? — въедливо и нетерпеливо спросила она. — Не хотите, например, поздравить Машу с днем рождения?

— О-о… простите меня, Ясная Пани, Мария Владимировна, — опомнилась Глава Киевских ведьм. — С днем рожденья! Прошу принять от меня скромный подарок, — мгновенно преобразившись, Василиса с поклоном подала младшей из Киевиц небольшую шкатулку, обтянутую золотистой парчой.

— Благодарю вас, — открыв ее, Маша Ковалева извлекла на свет перстень, украшенный узором из драгоценных и полудрагоценных каменьев цвета летней листвы и травы.

— Гиероглифическое кольцо, — просветила ее Василиса. — Состоит из камней, заглавные буквы которых составляют ваше имя. М — малахит, А — зеленый алмаз, Р — родонит, И — изумруд, Я — зеленая яшма.

— А вот и Катин подарок, — исчезнувшее и вновь образовавшееся в Башне привидение Мира Красавицкого протянуло Маше бабочку-брошь, забытую на полу мастерской Виктории.

— Какое счастье, что она нашлась. Спасибо тебе, — поблагодарила Мира Катерина.

— И тебе, Катя, еще раз спасибо за прекрасный подарок, — поблагодарила Маша Дображанскую. — Но, думаю, я должна вернуть ее. Эта брошка — символ души твоей матери. Кто знает, может, с ее помощью ты еще отыщешь свою маму.

— Тогда подарок за мной, — сказала Катерина. И, помолчав, добавила нехотя: — Не к празднику будет сказано. Но когда вы ушли, я вернулась в Прошлое, к Котарбинскому, хотела приобрести у него ваши портреты — твой и Мира, ну и мой портрет с мамой… и отблагодарить его, оплатить его труд. Но твой портрет он не смог найти. Вильгельм Александрович был убежден, что мы забрали его… но ведь у нас его нет?

Катерина Михайловна поставила на каминную полку последний финальный эпизод графического романа «В тихую ночь», помеченный в нижнем углу характерными буквами W. K., и отметила, что тьма под кожей ангельской девы исчезла… Ирина обрела свет. И покой.

— А вы хоть поняли все, до чего я оказалась права? — как всегда сама обратила на себя внимание, сама похвалила себя Землепотрясная Даша. — Я ведь сразу говорила: Ирина невиновна! И как я очень не зря газету купила?! И хоть бы кто-то мне во-обще спасибо сказал…

— Ах да, специально для вас, Дарья Владимировна, я приобрела следующий номер «Неизвестного Киева», — Василиса подала Чуб газетный листок. — Взгляните на обложку. Тут напечатано продолжение истории и фото привидения Белой Дамы.

Землепотрясная взяла газету и выпучила и без того круглые глаза.

— Так это же я! Я на нашем балконе. Я что, похожа на привидение? Я — толстая? Нет, правда, ну разве… — Даша вскочила и завертелась на месте, безуспешно пытаясь оглядеть себя со всех боков.

— Может, мы обсудим твой вес чуть попозже? Сегодня все же день рожденья у Маши, — сказала Катя.

— Точно! — Землепотрясная вмиг забыла о собственных округлых боках. — Садись, Машуха, а то упадешь. У нас с Акнир для тебя землепотрясный подарок! — объявила Чуб. — Малая, ты уже сбросила видео?

— Да, — Акнир развернула к Маше экран своего ноутбука.

— Только не падай в обморок сразу, — предупредила именинницу Чуб. — Я сняла все на мобильный… Ну, поехали! — дала отмашку она.

Акнир запустила видео, и Маша угодила взглядом в XIX век и неизвестный ей артистический буфет. Возможно, цирковой — мимо прошествовала чья-то обтянутая трико спина и расшитая блестками юбка, за ней бежал белый пудель. Лица идущей не было видно, камеру интересовало происходящее ниже: сидящий за столом белокурый молодой человек с тонкими и нервными чертами лица. Он кого-то ждал… Но явно не того, кто пришел.

— Здравствуйте, — объявилась в кадре Акнир. На ней была дореволюционная шляпка с вуалью и серебристым пером. — Вы — Михаил Александрович Врубель?

Изображение вздрогнуло.

Или это вздрогнула Маша?

— Да, — сказал белокурый молодой человек.

— А вы в курсе, что у вас есть ребенок? Сын?

— От кого?

— Подумайте, может, и вспомните.

— О нет! — вскрикнула Маша. — Зачем вы?.. Он не сможет вспомнить меня! Когда мы сошлись, ему было за сорок.

— Да не переживай ты, он найдет кого вспомнить, — указала Чуб на богемно-цирковое окружение художника. — В чем был цимес? Чтоб он знал, что не умер бездетным. Теперь знает. И ты ему ничего не должна. Ты вообще ни при чем.

— Но это практически ложь.

— Так ведь соврала не ты! А для нас это вообще не проблема. Проблем вообще больше нет. У твоего сына есть папа, у Мира — есть сын, а у Врубеля — знание. Все счастливы, как ты и хотела. Это тебе мой подарок на ДээР. Скажешь «спасибо» позже, когда поймешь, как все круто.

Чуб вновь запустила раздобытое видео.

— Я могу увидеть его? — сказал белокурый молодой человек, заметно сомневаясь в своем желании.

— Если Киев захочет, увидишь, — юная ведьма на видео шагнула в сторону, камера машинально скакнула за ней, захватив сидящих за соседним столом.

— Останови изображение! — вскричала Акнир. — Мамочка!..

Чуб послушно нажала на клавишу и только потом поняла, что слово «мамочка» не было пустым восклицанием — за столом неподалеку от Врубеля сидела мать Акнир, покойная Киевица Кылына, в шляпке с откинутой длинной вуалью и платье в сине-серую клетку. Ее было трудно узнать: золотоволосая — она была знойной брюнеткой. Но сама Кылына узнала… Не свою дочь — неизвестное жителям ХІХ века средство, которым Даша вела съемку. Мать Акнир ухмыльнулась, помахала телефону рукой и повернулась к своему соседу по столику.

— Мама, — тихо прошептала Акнир. — Как же я ее не заметила?..

— Ты была к ней спиной. А потом, парик. Или это она покрасила волосы? Вот прикольно, — показала Чуб на экран, — так или эдак, ты все равно увидела на Бабы́-Деды́ маму.

— Сегодня воистину Мамки, родительский день. — Катерина положила руку на бабочку-брошь. — Я тоже встретила маму.

— И маму… и отца, — договорила Акнир.

— Нет, к сожалению, отца я не видела, — сказала Катерина Михайловна.

— А я — видела… своего, — мертвенно сказала юная ведьма, не сводя глаз с изображения. — Вот он каков…

И лишь сейчас все, наконец, заметили, что сидящий рядом с Кылыной мужчина дивно похож на Акнир, не унаследовавшей от своей матери ни округлого овала лица, ни пухлых губ, ни пышных форм — лишь васильковый цвет глаз. И нос, и подборок, и резковатая линия рта, и худоба достались ей от родителя.

— Мать моя, неужели я все же увидала его? — сказала дочь Киевицы.

— Ты хочешь сказать, что никогда его не видела раньше? — поразилась Катя. — Даже на фото?

— Никогда, — подтвердила ведьма. — Я не знала, кто он — ни лица, ни имени. Выходит, мой папа тоже из Прошлого, — Акнир посмотрела на Машу. — У нас с твоим сыном много общего.

— И что б ты посоветовала ему?.. Или мне, — беспокойно спросила младшая из Киевиц. Кажется, несмотря на все заверения подруг, вопрос отношений ее сына и его отца, жившего и умершего больше ста лет назад, так и остался для нее безответным.

— Не лги ему, — попросила Акнир. — Когда он подрастет, скажи, что у него есть второй отец, но его нет — он давно умер. И если им должно встретиться… Наш Отец, Город, сделает это. Просто положись на Него. Вот и все.

Джек-потрошитель с Крещатика

На Байковое кладбище следует ходить осенью — именно осенью, когда земля покрыта рыжей чешуей, как невиданный зверь. Когда за каждым листом прячется чья-то душа…

Но именно осенью Байковое часто остается безлюдным, и можно долго гулять по его дорожкам, не встретив никого из людей.

Такси привезло Машу и Мира на узкую улицу Байковую, зажатую между двумя оградами красно-кораллового кирпича — старым и новым Байковым кладбищем.

Следующий день Дедóв выдался пасмурным. С утра солнце лишь изредка протискивалось сквозь облака. Но кладбище вдруг улыбнулось им ярким и радостным солнцем.

А потом случилось чудесное…

Дунул ветер. И сотни листьев стремительно побежали, помчались навстречу Маше, как живые зверьки, как маленькие рыжие белки, намеревающиеся дружно вскарабкаться, заскочить ей на грудь.

Друг за дружкой, целыми стаями оранжевые листья перепрыгивали через кирпичную ограду кладбища, выскакивал на дорогу — навстречу своей Киевице.

Маша вылезла из машины и помахала им рукой, она слышала шепот упокоенных тут душ и знала, что они рады ее приходу.

Украшенный полустертыми от дождей и ветров православными образами главный вход поманил их на центральную аллею. Но Маша и Мир прошли чуть выше, к тонким и острым, устремленным в небо зубцами башен воротам польского кладбища.

— Оказывается, он похоронен на Байковом. На польском участке, — сказала она. — А я и не знала…

— Вот так должна выглядеть его могила, — сказал Мир, показывая на экран смартфона. — Крест из черного гранита. Он где-то здесь.

Они пошли по аллее. Осень делала ее прекрасной и печальной. Мир польского Байкового был почти идеальным миром Вильгельма Котарабинского, миром, исполненным шопеновской грустью.

Сколько образов для своих полотен и сепий он мог найти тут!

Мраморная мадонна с отрубленной, отсеченной вандалами головой. Могильный крест, сквозь который уже проросло толстое дерево — так что металлическая ножка креста оказалась в деревянной сердцевине. Склеп, с обвалившейся стеной и открывшимся проходом прямо в пещеру могилы.

Полустертые польские буквы на мраморных гробницах… Маша тщетно искала среди них знакомое имя Wilhelm Kotarbiński. Увы, многие памятники здесь походили на черный крест, под которым должен был покоиться Вильгельм Александрович, но, подбираясь к ним ближе, они находили иные забытые имена.

Добравшись до конца польского участка, Маша и Мир остановились у согбенной мраморной плакальщицы в белой тоге.

Несколько минут Мир Красавицкий стоял, облокотившись на чью-то темную ограду, оглядываясь по сторонам глазами человека, оказавшегося в густой, почти непроходимой толпе.

— Ты видишь их? — догадалась Маша. — Видишь все эти души? — она видела лишь совершенно безлюдный погост, слегка промерзшие за хмурое полузимнее утро, сиротливо жавшиеся друг к другу могилки.

— Да… я вижу… ведь я такой же, как и они… И все же иной.

— Ты знаешь, что я могу воскресить тебя… я предлагала тебе тысячу раз.

— А я тысячу раз объяснял тебе: став человеком, я стану чересчур уязвимым. Ты же слышала слова Василисы, сейчас я практический непобедим. Пока я мертв, меня не в силах победить даже твой Демон.

— Зато тебя может украсть у меня любой некромант! Золотоискательница была не единственной. И даже не самой сильной! Рано или поздно нам придется пройти через это.

— Значит, моя свобода воли уже ничего не меняет? Я не хочу быть человеком! Готова ли ты это принять?

Маша не ответила.

— Давай разделимся, — предложил Красавицкий, — ты смотришь налево, а я — направо… так мы найдем его могилу скорей.

Он деловито пошел вперед.

Ковалева вскоре отстала. Ее расстраивала неухоженность центрального кладбища Города. Он вспомнила, как полтора года назад безуспешно искала на старом Байковом кладбище могилу единственного сына Врубеля — маленького Саввы, умершего и похороненного в Киеве, и нашла так много безымянных детских могил, что беспамятство показалось ей вторым именем Байкового. Могила Савушки канула в Лету, ее могли просто снести… как чуть не снесли однажды, лет 20 назад, могилу Котарбинского, на том основании, что у него нет наследников вКиеве.

Но могилу защитили. У них есть фото креста. Они найдут его.

Маша вернулась к зубчато-красным готическим воротам.

Рядом с ними высился массивный заброшенный склеп, украшенный статуями Христа и Богоматери — лицо Иисуса было наполовину отбито и могло вдохновить на сценарий фильма ужасов… но не сегодня, не в этот осенний солнечный день, когда они пришли в гости к Вильгельму Котарбинскому.

Когда каждый осенний листочек, упавший на эти могилы, был подобен дружеской ладони, утешающей тех, кто давно лежал в этой земле. Когда ласковые ладошки желтых листьев и сияющий свет делали мир похожим на полотна Котарбинского — и грусть была радостной, и в печали таилась улыбка.

Маша еще раз оглянулась назад, надеясь разглядеть средь густого леса памятников черный крест Котарбинского… И подняла глаза к небу, к высокому древу над склепом.

— Вильгельм Александрович, где же вы?! — позвала она. — Отзовитесь, я уже полчаса вас ищу!

И в ту же секунду, словно в сказке, ветер перечеркнул тишину, широкая крона старого древа над склепом громко зашумела, запела… а из-за серого склепа послышался голос Мира Красавицкого.

— Маша, иди сюда… Я нашел его!

Джек-потрошитель с Крещатика

Черный могильный крест был перевязан длинной красно-белой лентой — цветами польского флага:

WILHELM

KOTARBINSKI

1848–1921


— Спасибо ему, — искренне сказал Мирослав. — Он был превосходным художником. Недооцененным!

— Не таким, как Врубель… — Маша еле слышно вздохнула. И было неясно: сказанное ею — упрек или, наоборот, комплимент? — Оба они глядели сквозь реальность, но видели разное. Один видел бездну, другой видел мир во всей его истинной, невероятной красе и был счастлив как ребенок. Он слишком легко уживался со всеми тайнами мира, включая и главную: что есть зло и добро, печаль и радость, жизнь и смерть, — и они неотделимы друг от друга. Лишь один раз Смерть причинила ему боль… Возможно, Катя права, и гений должен видеть ад. Тот, кто избежал ада и прожил жизнь в теплой гармонии с собой, никогда не достигнет гениальности… К собственному счастью.

— Мне все равно. Своим талантом он спас меня, — сказал Мир.

— Спас нас, — поправила Маша. — Я не смогу еще раз пережить твою смерть, потерять тебя… — она собралась было продолжать их старый спор.

Но, словно желая предотвратить неотвратимую ссору, на гранитную плиту могилы Котарбинского спрыгнул с неба солнечный зайчик.

— Видишь? Это же он! — радостно вскликнула Маша. — Он тут, — завертела она головой. — И при жизни его душа словно излучала свет… Вот откуда был свет в душе Котарбинского — он знал, что смерти нет, все бесконечно… Почему об этом порой забываем даже мы, Киевицы?

— Ой, — на мгновение Мир исчез и вновь объявился с книгой в руках. — Я забыл вернуть ее в библиотеку. — Подожди, я сейчас…

— Дай на минутку, — Маша взяла из его рук потертое издание. — Я тоже забыла рассказать тебе… Странно, но я оказалась права. Когда он второй раз встретил Ангела Смерти, он узнал его. И принял как старого доброго друга, — осторожно, словно боясь спугнуть солнечный зайчик, Маша погладила неровное пятнышко света на черном гладком камне и зачла окончание главы:

«Умирал Вильгельм Александрович Котарбинский в полусознании. Каждое утро грезилось ему, что кто-то приходит в его комнату, садится на кровать в ногах, играет с ним в шахматы «вслепую», без доски, и каждый раз проигрывает и молча уходит.

Однажды, когда сестра принесла больному дневной завтрак, он сказал ей:

— Сегодня он опять приходил, играл со мной, и сегодня он выиграл, значит, сегодня я умру.

Сказал это так спокойно, точно говорил ей:

— Сегодня я пойду погулять.

Умер под вечер, спокойно, в полном сознании»[5].

Джек-потрошитель с Крещатика

Городское пианино стояло прямо у подножия короткой двухмаршевой лестницы на Старокиевскую гору.

Играть на нем мог кто угодно. Хоть бомж, хоть известный композитор (который, усевшись однажды за знаменитый среди киевлян инструмент, не преминул заснять и выложить свой демократический творческий порыв на YouTube). Последнее время, с наступлением осени, пианино все чаше прятали от непогоды под защитной тканью.

Но нынче во второй половине дня вдруг распогодилось, хмурый осенний день приоделся, сбросил унылый покров, стал солнечным, ясным, и инструмент был открыт, и сейчас за ним сидел черноволосый мужчина в черном пальто.

Уличная полубомжовая жизнь не пошла на пользу инструменту, его крышку украшали боевые царапины, несколько клавиш западали, иные утратили голос. Но пальцы неизвестного мужчины в черном пальто бегали по клавишам так стремительно быстро, а исполнение было столь блестящим, что даже не посвященные, незнакомые с классической музыкой, мало разбиравшиеся в азах виртуозной игры — невольно приостанавливались, ощущая то, что не могли сформулировать — абсолютную гармонию звуков, накрывших площадь перед Андреевской церковью, дом, где жил некогда Врубель и умирал Котарбинский, и Старокиевскую гору, у подножия которой стоял городской инструмент.

От малознакомых слепым произведений уличный пианист перешел к «Лунной сонате». И вокруг неизвестного виртуоза в черном пальто уже успела собраться небольшая толпа почитателей, когда к нему подошла крупная женщина в красном пальто.

Не прекращая игры, пианист обратил к ней вопросительный взгляд.

— Ваш расчет был верен, — Глава Киевских ведьм облокотилась на крышку инструмента. — Некромант единственный, кто способен его победить. Но план не удался.

— Удался, — Дух Киева указал взглядом на свернутый в рулон белый лист, лежавший на крышке пианино.

И, развернув его, Василиса Андреевна увидела Машин портрет.

— Здесь ее душа? — догадалась Василиса Андреевна.

— Половина. И я догадываюсь, где обитает вторая… Мне нравятся его работы. Он видит. Он сразу увидел: она будет великой Киевицей.

Демон закончил игру.

За его спиной послышались бравурные аплодисменты и чей-то восторженный свист.

Он не обернулся.

— Вам известно мое мнение, — Василиса Андреевна наклонила упрямый лоб. — Величие ждет Катерину Михайловну. Ясной Пани Марии не стать истинной ведьмой. Она никогда не примет сраженья, убийства, ад войны и победы… Она предпочтет быть счастливой. Сам ее дар воскрешения, дар добра противится боли и смерти.

— Ей еще доведется пройти через ад. И вернуться обратно. И этот ад — не будет метафорой. Время «Ч» приближается. Время рассудит нас, — сказал Киевский Демон.

— У вас нет времени, — возразила Василиса Андреевна. — Ваш шанс упущен. Мир остался жив. Ни жив ни мертв… Вам никогда не победить его.

— Я и не собираюсь сражаться с ним. Та, что одолеет его, находится сейчас рядом с ним. Теперь, когда она так обеспокоена судьбой этой Нежити, она сделает все своими руками.

— Мария Владимировна или Дарья Андреевна? — помолчав, спросила Василиса.

— Скоро узнаете сами, — сказал Киевский Демон и провел пальцами по развеселившимся клавишам.

Тень демона

«Демон» значит «душа».

Михаил Врубель

Художник Михаил Александрович Врубель, я верю, что Бог простит тебе все грехи, так как ты был работником…

Священник Новодевичьего монастыря во время похорон Михаила Врубеля

Джек-потрошитель с Крещатика

Вместо предисловия

Джек-потрошитель с Крещатика

Только осенние листья умеют умирать так красиво.

Бордовые, красные, желтые, красно-желтые, красные с зелеными прожилками, они переливались колдовским золотом и тревожным кровавым багрянцем в ослепительном свете электрического фонаря.

Кладбище было старым, почти мертвым. Кладбище тоже может умереть. Вторая смерть приходит тогда, когда живые забывают своих мертвецов — и могилы уходят в землю, и кресты кренятся как деревья, готовые пасть.

Это кладбище постигла иная участь — его закатали в землю, оставив «в живых» лишь малую парадную часть. Но в одну из ночей после первой Великой Пятницы пришло воскрешение.

Их было двое. Старшему исполнилось двадцать четыре, его волосы были светлы, а мысли — похожи на умирающие листья: багрянец мешался с зеленью, золото с ржавчиной, жажда правды с жаждой мести, а боль с затаенным страхом. И каждая, возжелавшая приголубить это лицо, могла порезать ладонь о его скулы; каждый, возжелавший заглянуть ему в глаза, мог проплыть через вечность и вынырнуть в аду или раю — как повезет.

Второй — невысокий и чернявый, с приятной, но совершенно незапоминающейся внешностью, был пьян, и в данный момент это было главной особенностью его характера.

— Не-е, ты по чесноку считаешь, что получится? — протянул он, поправляя красные дьявольские рога на макушке. Пластмассовые рожки подсвечивались изнутри и мигали во тьме.

— Да, — сказал светловолосый. Он неподвижно сидел, прислонившись спиной к прямоугольнику старого надгробия.

Чернявый скучал рядом, допивая бутылку пива. Было неестественно тихо. Пахло влагой, но приятно — так пахнет в старом саду. Деревья, высоченные, старые, уходили голыми стволами-колоннами вверх, чтоб раскинуть свои ветви уже в небе.

— Я думал, мы так, ради шутки… — заныл чернявый.

— Ты вообще не думал.

— Так, может, пойдем?

— Хочешь — иди.

— Да ладно, — протянул чернявый не очень уверенно. — Уж посижу… интересно… наверное.

— Что тебе интересно?

— Посмотреть, как у тебя ничего не получится, — чернявый гоготнул, радуясь собственной шутке. — Не-а, ты по чесноку хочешь увидеть тут мертвяков?

— Такая ночь. Увижу, — сказал тот убежденно.

— А какая сегодня ночь? Ты что-то рассказывал… я не все помню, — чернявый тщетно сморщил лоб, по правде он не помнил совсем ничего, кроме одного: он что-то забыл.

— Глухим два раза обедню не служат. Ты слышишь? — светловолосый встрепенулся, как охотничий пес, от тихого шороха листьев, но то было только дуновение ветра. — Есть в Украине поверие. Тот, кто хочет узнать, умрет ли он в этом году, должен прийти в эту ночь на кладбище к родным могилам и ждать. В полночь из земли выйдут твои предки, все они пройдут пред тобой, и если последним в цепи окажешься ты сам…

— Ух ты! — испуганно ухнул чернявый, огляделся и понял, что почти протрезвел. — По чесноку? По-честному, трупы мимо пройдут? Ты с ума сошел? Или не шутишь?.. Так ты хочешь себя увидеть или своих трупаков?

— И себя, и предков.

— А оно тебе надо? У тебя что, дома альбома семейного нет?

— Альбом есть… а в альбом кое-чего не хватает.

— Вот мраки. И типа все мертвяки сейчас встанут? — чернявый отвел гибкие ветви ивы, занавесившие фасад надгробия рядом с ним, опустился на корточки, поднес неверный, дрожащий в его руке огонек зажигалки к надписи на старой могиле. — Она, например? — 188… не пойму, какой-какой год? Дарина… или Ирина? Первые буквы затерты…

— Не смей произносить ее имя! — обрезал светловолосый так горячо, словно кровоточащий порез прижгли каленым железом, больно и наверняка.

— А чего нельзя?

— Ты мне надоел. Уходи отсюда!

— Да пожалуйста!

Опершись на надгробие, чернявый с трудом встал на ноги, пошатываясь, пошел прочь. И зачем только увязался за этим чудилой?

В юности они были друзьями, но, став старше, бывший друг слишком часто молчал, слишком многое недоговаривал, а когда договаривал, как сейчас, становилось лишь хуже. Но час назад, когда они гуляли по Крещатику в общей компании, разрядившись в маски и отмечая канун Хэллоуина, чернявый был весел, бесстрашен и пьян, и ему показалось, что идти пугать покойных на кладбище — это смешно. Теперь он был зол и ругал себя на чем свет — сидел бы сейчас рядом с той веселой студенткой, обнимал бы ее, а не надгробие какой-то Даши, почившей в 188… черт знает каком-то году.

Он все никак не мог найти выход.

Когда они пришли на «Аскольдову могилу», кладбище представлялось совсем небольшим, символическим, но тьма обманула его. Он пошел по изгибу покрытой мхом темной дорожки вверх, а оказался внизу — и кладбище шло вниз вместе с ним, спускаясь по горе ярус за ярусом, куда ни глянь — бесконечные белые кресты и надгробия, мраморные вдовы и плакальщицы. И на каждом дереве прибита икона — Божья Матерь, святитель Никола. Чернявый хотел перекреститься, да передумал — неудобно как-то креститься с пивом в руках. Он никогда не был тут, только проезжал много раз мимо круглой церкви-ротонды, напоминавшей ему карусель. И правильно, что проезжал.

«Аскольдовая могила» — гниловатое место. Все равно что могила Авеля… А неподалеку «Зеленый театр», еще отец рассказывал, как ходил туда в юности — там, у стен старой крепости после Второй мировой был построен театр под открытым небом, он давно закрылся или сгорел, и на его остатках тусовались подростки, искатели приключений, сатанисты, влюбленные. Отец называл это место «зеленкой» и любил повторять историю, как они с пацанами взъелись на одного хряка с их двора, послали его на слабо в Зеленый театр, а сами там заранее спрятались… хряк пришел, а они как завоют — тот чуть не наделал в штаны. В те годы про «зеленку» говорили всякое, мол, там и привидения, и нечистая сила, и тайные подземные ходы в иные миры, и многие мальчишки будто бы уходили туда, да не возвращались обратно, как и милиция, отправившаяся их искать.

Чернявый увидел среди крестов небольшую деревянную церковь — к счастью для него, там горел свет. Отлично, сейчас он спросит, как выбраться отсюда к метро «Арсенальная», еще ведь не поздно.

Он зашел в приоткрытую дверь и невольно остановился — заслушался. Церковный хор из чистых мальчишеских голосов пел: «Вечная память…»

Он вспомнил о своих неуместных дьявольски-красных рогах и поспешно снял их, надеясь, что никто не заметил.

У алтаря энергично махал кадилом молодой бородатый священник в парчовой ризе и митре. Людей было много, все как один держали в руках зажженные свечи, прислушиваясь к непонятным староцерковным словам. Было почему-то много военных… и он вначале не понял, что в них не так — лишь ощутил толчком беспокойство и страх.

У всех на лбу были бумажные венчики — и на старухе в странном чепце, и на юных военных, и на красавце летчике в кожаной куртке, и на самом священнике с дышащим паром кадилом.

Все они были мертвы…

Как и кладбище — чернявый вдруг вспомнил, что кладбища на «Аскольдовой» давным-давно нет, его сровняли с землей, как и могилы похороненных тут белогвардейцев и красноармейцев, немецких солдат, и солдат, освобождавших Киев от них.

И тогда он закричал, закричал изо всех сил, надеясь проснуться, отказываясь верить, что скорбная лития посвящена и ему:

Со святыми упокой, Христе, души усопших раб Твоих, идеже несть болезнь, ни печаль, ни воздыхание, но жизнь бесконечная.

В блаженном успении вечный покой подаждь, Господи, усопшим рабам Твоим и сотвори им вечную память.

Вечная память.

Вечная память.

Вечная память…

— Не-е-ет!!! — крикнул он и, попятившись, упал обратно, в благословенную тьму странной ночи, побежал, не разбирая пути, вверх, к «карусели» Аскольда, к огням шоссе, к домам, к ресторанам — к живым!

Джек-потрошитель с Крещатика

Сухой как фольга желтый лист клена ударился о посеревший мрамор надгробия, царапнул страхом душу.

Светловолосый юноша резко повернул голову и замер.

Их шаг был тихим, как вздох… и громко испуганно втянув в себя воздух, светловолосый сделал его неслышным.

Он думал, что будет готов к увиденному, но он ошибся — нижняя челюсть упала на грудь, губы задрожали, ставшие округлыми глаза наполнил холодный ужас.

Они шли бледной цепью, словно нарисованные белым мелом на черной доске колдовской октябрьской ночи.

Впереди всех брел высокий старик, седой, с космами до самых колен, в истлевшей рубахе, расшитой непонятными знаками. А за ним — много-много мужчин и женщин. Иные были без рук, иные несли в руках свои головы, иных, расчлененных заживо, волочили в мешке. Широкоплечий мужчина в тусклой кольчуге, с грудью, пробитой копьем, взглянул на него темными провалами глаз. Женщина в темной боярской шапке подалась к нему, и он позволил ее почти невидимым пальцам коснуться его груди — не отпрянул, не вздрогнул, почувствовав невыносимую пустоту, порожденную прикосновением рук мертвеца.

Он стоял, ожидая явления последнего из рода, того, ради кого он сидел на холодной земле… И когда цепь замкнулась им как застежкой, сразу узнал это лицо, слишком похожее на его собственное — свои бездонные глаза, свои тонкие губы, свой заострившийся нос.

Он вздрогнул, бездумно, неприкрыто, всем телом отпрянул назад — хотя хотел податься к нему, прижать к груди этот скорбный дух.

Но страх прошил тело тысячами нитей, широкими стежками приковав его к черной нерушимой стене октябрьской ночи.

— Ты?.. — с ужасом выговорил он. — Где душа твоя?

Сотканная из белых линий фигура обернулась к нему, провалы глаз воззрились на вопрошавшего, тонкие губы беззвучно зашевелились.

Но светловолосый умел читать по губам.

Он понял ответ:

— В аду…

Джек-потрошитель с Крещатика

26 октября, канун первого праздника Параскевы Пятницы

Когда в детстве одна старая ведьма сказала ей, что люди не любят убирать свои дома, она не поверила, думала взрослые смеются над ней. Конечно, люди слепые, но не настолько же… когда повзрослела и ей позволили общаться с людьми, поняла: правда. И правда слепцы!

Это же самая простая и самая сильная магия, подобная выстрелу из пистолета, — и ребенок может нажать на курок и убить человека. Так и тут, заплетешь косу — ровно да гладко заплетешь и судьбу свою. Вышьешь рубаху — сложишь всю жизнь свою в нужный узор. Сделаешь грязное чистым, избавишься от грязи — ненужных мыслей, недостатков, бессилия, ошибок, и все в твоем доме пойдет по-твоему!

В детстве она чего только не делала, чтобы ей позволили самой убрать дом или сготовить обед — дали поколдовать хоть немного. Вот и сегодня ведьма проснулась радостная, нетерпеливо перечисляя в уме все, что нужно сделать, как и для чего. Разобрать разбежавшиеся по дому вещи — разобрать мысли и чувства, смести пыль — отмести все сомнения, вымыть — вылить из дому с грязной водой все сглазы, порчи, дурные пожелания. Еще даякские жрицы, обмакнув метлы в отвар из риса и белой травы, выметали из дому вместе с пылью беду, складывали мусор в маленький бамбуковый домик и отправляли его по реке, дабы вода унесла все невзгоды далеко-далеко в океан.

Ведьма вычистила и натерла до блеска квартиру, и особенно тщательно — стекла, чтобы собрать в чашу последний солнечный свет. Смешала его с зерном, ячменем, маком и медом… Зерна сажала, собирала сама, они словно проросли сквозь нее — как сквозь землю. На скатерти сама вышивала символы Матери-земли — ромбы и точки. И полотно соткала сама — только слепые могут позволить себе постелить на стол, на семейный алтарь, чужую работу, позволить чужому формировать рисунок их Рода.

Солнце старело. Она поставила на стол-алтарь миску с кутей и коливом, блюда с пирогами и рыбой, кувшин с алой Рябиновкой — сама сварила ее, смешав кровь Макошь с медом Велеса и дубовым огнем Перуна.

Жертва — недаром сродни слову «жерти». Большинство ежедневных ритуалов творятся под час застолья, многие иностранцы до сих пор молятся перед едой, а местные слепые даже о собственном Боге забыли — ну да их Бог им судья.

Веда положила на скатерть горький маточник, благоуханную разрыв-траву и посыпала сверху отборные зерна пшеницы. Села, едва не поставила ноги на перекладину под столом, забыв, что на ней, как птицы на ветке, собираются души усопших. Верно говорят: поведешься со слепыми — не заметишь, как ослепнешь сама.

Солнце уходило. Свет таял, как тусклые гроши в кошельке мотовки. Ведьма ждала. Ее руки, казавшиеся внешне спокойными, с трудом могли унять дрожь.

Скатерть была бела, ночь — черна, а душа — натянута словно струна.

И когда в мире совсем не осталось белого — пришло время красного. Она взяла нож и провела им по левой ладони быстро и сильно.

Кровь хлынула сразу, смешалась с коливом, сделав золотые зерна колива красными, сделав старую боль — новой.

Ведьма сунула горсть каши в рот, проглотила и произнесла:


Мое слово сильное

Из Ирия синего

Приди же ко мне

Пусть кровь моя красная

Как солнце свет-ясное

Светит во мгле…

Нужен дух — бери мою душу

Нужна плоть — бери мою кровь

Приходи…

Призываю Любовь!


Джек-потрошитель с Крещатика

27 октября по новому стилю, первый праздник Параскевы Пятницы — светлой Макошь

— «Прощай, светлая Мать Макошь… пришла пора встречать Темную Мать…»

Ветер распял на оконном стекле красный кленовый лист. Сумерки окончательно победили неверный солнечный свет. Но в Башне Киевиц было уютно. В высоком черно-мраморном камине горел огонь. В колыбели безмятежно спал полугодовалый сын Миша. Сложив ноги по-турецки, его мать, младшая из Киевиц — Мария, сидела на ковре у домашнего очага.

В углу стоял накрытый домотканой скатертью стол с поминальными коржами, печеньками, испеченными из соленого теста лестницами «в небо», позволяющими усопшим, застрявшим во тьме, выбраться из ямы. На Первые врата — первый осенний праздник Бабо́в-да-Дедо́в — следовало привечать усопших в доме. На Вторые врата следовало оказать им помощь и облегчить загробную жизнь.

— «Тьма — не наказание. И не в наказание от нас уходит свет, и приходят темные дни. Тьма нужна нам…» — продолжал читать голос Мира Красавицкого. Его голос появился в Башне раньше него. — Я все же нашел эту книгу в библиотеке искусств!

Привидение Мирослава материализовалось на диване, в руках у него была толстая старая книжка в обложке из потертой коричневой кожи.

Маша подняла голову — ей почудилось, что Мир, словно Демон, образовался из сгустившейся тьмы. Или просто с его появлением в круглой комнате Башни сразу стало светлей?

— «Почему чистая магия творится ночью? Потому что тьма — естественное состояние Земли, в тот час как даритель света — Солнце, далекий, инородный предмет, чьи лучи касаются то одной, то другой части Земли, разрушая ее естественную Тьму… Солнце не враг нам, без него ни одно семя не станет колосом, но Солнце — не часть Земли…» — Мир замолчал.

— Уже пора гасить свет? — спросила Маша и торопливо сделала пометку в блокноте. Вокруг нее на ковре в три ряда лежали раскрытые книги, справочники, древние манускрипты.

— Нет, еще пятнадцать минут. Занятный обряд «Погружение во Тьму».

— Возможно, это главная проблема современных людей — электрический свет, — сказала Маша. — Создав свою цивилизацию, люди сделали все, чтобы жить не по законам природы, а вопреки — ложиться не с закатом, а с окончанием ток-шоу, вставать не с солнцем, а когда нужно идти на работу, лечиться не травами, а таблетками. Но, оборвав все связи с Великой Матерью, они утратили и ее мощь. Лишь живя единой жизнью, став единой плотью с природой, с Великой Макошь, можно получить ее силу…

— Маша, а тебе не кажется, что ты слегка перепутала Великий обряд с курсовой? — иронично спросил Красавицкий, показывая глазами на ее обширную напольную библиотеку.

— Если ты узнаешь, что твой день рождения 21 октября — начало Дней Мертвецов, — сказала она, — поневоле задумаешься: что это за дни?

— И что ты надумала? — Мир вопросительно взглянул на исписанный блокнот в ее руках.

— Все логично, — с удовольствием выговорила любимое слово она. — Бабы́ и Деды́ приходятся на Осеннее Макошье — время сватанья, свадеб, зачатия детей и одновременно дни мертвых. Ведь и новые души нерожденных младенцев, и души мертвых приходят к нам из Иного мира — из Ирия. И на Первые врата — неделя перед первым праздником Параскевы Пятницы, и на Вторые врата — неделя перед второй Параскевой. Ведь Параскева заняла место Великой Макошь — повелительницы смерти и жизни, покровительницы брака, рождения… Отсюда и заговор «Батюшка-Покров, мою голову покрой. Матушка Пятница Параскева, покрой меня поскорее».

— Это цитата? Или ты читаешь заговор, потому что решила, что тебе, наконец, пора выйти замуж? — то ли пошутил, то ли подловил ее Мир.

Но Маша замялась, не нашлась что ответить, уткнулась носом в блокнот, и несколько секунд он молча смотрел на ее профиль, пергаментно бледную кожу и рыжие волосы, кажущиеся золотыми в свете огня.

— А я вот думаю, — сказал Красавицкий, — что сказки, где феи слетаются к колыбели новорожденного и дарят ему подарки, — имеют глубокий архаический смысл. Возможно, изначально это были души предков, которые в момент зачатия наделяют нового потомка своими дарами. И раз уж наш Миша — сын гения Серебряного века Михаила Врубеля, в эти дни он тоже может передать малышу свою гениальность.

«…или свое сумасшествие», — Маша не стала произносить это вслух.

Она сказала:

— Если бы ты был жив, ты бы стал отличным историком, Мир!

— И что мне мешает стать им сейчас? — пожало плечами привидение Мира Красавицкого, упрямо отказывающегося воспринимать свою смерть как проблему. — Я думаю так, — продолжил мысль он. — И ночь на Ивана Купала, когда был зачат наш Миша, — он бросил взгляд на младенца в кроватке, — и Деды́ считаются лучшим временем для зачатия, потому что на эти праздники Врата в мир иной открыты нараспашку. И только в эти дни представители Рода могут присутствовать при зачатии нового потомка, благословить его и поделиться с ним своей храбростью или умом… своими талантами…

— Или своими грехами?

Маша неодобрительно посмотрела на возвышающийся в самом центре поминального стола необычной формы пирог, принесенный утром Василисой Андреевной, Главой Киевских ведьм, вместе с прочими ритуальными яствами.

— Ты не обязана есть его сама, — утешил ее Мир.

— А я в принципе обязана есть его? — наежилась Маша. — Я слышала про эту английскую традицию… когда вместе с пирогом ты съедаешь грехи усопшего, тем самым освобождая его душу и помогая ей попасть в рай. Но понятия не имела, что Киевицы тоже наследуют ее.

— И тут, и на противоположном конце земного шара Дни Мертвецов отмечают на удивление похоже.

— Нет, я понимаю. — Маша встала и с несвойственным ей раздражением прошлась по комнате, продолжая недружелюбно коситься на пирог. — Обычно наследницей Киевицы становилась дочь или ближайшая родственница… логично, что на Бабы́ наследница поедала ее грехи, облегчая той загробную жизнь, а покойная Киевица обещала ей взамен свою помощь. Но бывшая Киевица Кылына — убийца! Которая к тому же мечтала убить меня. И я не хочу брать ее грехи на себя. И мне не нужна ее помощь… да она и не станет мне помогать. Если она и придет сюда, то лишь для того, чтобы опять навредить мне… Почему я должна ее звать?

— Пора гасить свет, — примирительно сказал Мир, снова берясь за книгу.

Маша подошла к выключателю, стало темно. Теперь комната была освещена только светом камина — огонь в очаге должен был погаснуть сам.

— «Тьма нужна нам, чтобы вернуться к истокам — к рождению и творению мира. Мать-Земля родилась из космической Тьмы, ребенок рождается из тьмы материнской утробы… Наше “я” рождается из Тьмы подсознания. Три вещи следует делать во Тьме: зачинать детей, познавать себя и творить магию, способную изменить этот мир…» — возобновил чтение он.

А Маша почувствовала колкие иголки озноба на плечах и коленях. Они с Миром были одни в полутьме, его облик казался сотканным из сумрака и огненных отблесков. Едва воцарившись в Башне, Тьма сразу породила тревогу и интригу, напряжение и притяжение, и вопрос, который почему-то ни разу не приходил к Маше при свете: «Когда погаснет огонь в камине и станет совсем темно, он подойдет ко мне? А я…»

— «Чтоб принять в Макошь-день Великую Мать, погасите огни… и вы поймете, зачем нужна Тьма».

Она поняла! Не умом, нутром поняла, почему Осеннее Макошье — период свадеб, зачатий, вечерниц и девичьего колдовства: Тьма — действительно идеальное время, когда и природа, и тело сами знают, что делать, нужно лишь не мешать им!

Она хотела шагнуть к Миру, запустить руки в его черные волосы, закрыть глаза и принять правду Матери-Макошь как единственно верную… но не сделала этого.

Ее остановил голос Мира.

— «Но лишь избранные могут использовать Тьму на Великую Пятницу. Ибо помни, есть у Макошь светлые ночи, а есть страшные — когда Тьма порождает лишь Тьму…»

Маша почувствовала опасность спиной, шеей, лопатками — точно воздух стал упругим и навалился на спину. Комната, высокие книжные шкафы, диван, кресла, камин точно изменили состав — став пружиной, сопротивляющейся тому, не названному, но ощутимому, навалившемуся на комнату Башни… Она не видела, не слышала, не чуяла, но ощущала его, словно само время стало упругим.

А потом случилось немыслимое — раздался глухой сильный удар, и через середину Башни прошла трещина, не по потолку и стене — трещина шла прямо по воздуху, будто круглую комнату Башни разделили пополам невидимым прозрачным стеклом, и стекло это треснуло, а на той, другой, стороне Маша увидела мертвую Кылыну.

Бывшая Киевица еле шевелила губами, как будто на губы ее давил многотонный слой воды. Медленно-медленно она подняла руку и указала на колыбель Миши.

— Не смей… Только попробуй! — грозово крикнула Маша.

— Владимирский… твое… Провалля… — сказала Кылына.

Маше показалось, что пространство рассыпалось — с тихим звоном опало на пол, трещина в воздухе исчезла… в углу стояло рассеченное трещиной зеркало.

И в том ином зеркальном пространстве Кылына склонялась над колыбелью ребенка.

— НЕТ! — закричало все внутри Маши. Схватив ближайшую статуэтку бронзовой богини Дианы, она ударила по зеркалу.

Стекло разлетелось на десятки осколков — они взвились в воздух, как остроугольная пыль. И Маша, и Мир одновременно бросились к ребенку в кроватке, закрывая его собой. Мальчик проснулся, заплакал — на его левой ладошке алел кровавый порез.

«Зеркало разбилось — будет беда…» — невольно вспомнила вечную истину Маша.

Младшая из Киевиц прошептала заклятие Воскрешения, восстанавливая зеркальную твердь, а вместе с ним и гармонию мира. Присела, поднесла к губам маленькую ручку сына.

— Ничего, ничего, — заклятие Воскрешения могло восстановить города, излечить мертвых, подняв их из могил — не то что небольшую царапинку.

А затем на глазах у нее случилось ужасное. Миша вздрогнул, изогнулся, зашелся плачем. Его лицо покраснело, кожа стала горячей, словно температура повысилась вдвое, тело сына превратилось в раскаленную печь, готовую пойти трещинами от чрезмерного жара.

— Мир! — закричала Маша в отчаянии. — Мир… Кылына отравила его!

Глава первая,

в которой мы отправляемся в цирк

Джек-потрошитель с Крещатика

28 октября, по старому стилю, 1888 года, второй праздник Параскевы Пятницы — темной Макошь

— Гордость Парижа, неподражаемые и обворожительные сестры Мерсье, mademoiselle Коко, mademoiselle Мими и их веселые ножки. Смертельный эквилибристический трюк «Канкан на шесте». Исполняется без страховки! — громко огласил цирковой шталмейстер.

Публика зааплодировала, первые цветы упали на круг манежа, уже неделю француженки были главной сладостью — конфетой монпансье всей программы.

Две девицы в расшитых золотыми блестками розовых трико и коротких шальварах-фонариках, взявшись за руки, выскочили на манеж. Были они светловолосыми и светлоглазыми — но во всем остальном отличались настолько, что споры, склоки, драки, дуэли, мордобои и прочие сугубо местные виды дискуссий на тему какой образчик французской прелести вызывает наибольший аппетит успели стать делом привычным.

Старшая Коко была, как говорят у нас, «кровь с молоком» — феерическая грудь ее, большая, высокая, молочно-белая, подпрыгивала в украшенном шелковыми цветами корсаже и танцевала во время выступления свой собственный танец, да так, что и резвые, веселые, обнаженные ноги ее привлекали меньше внимания. Вторая же, Мими, тонкая как тростинка, гибкая как прутик, с осиной талией, брала особенной прелестью нераскрытого бутона, еще не испробованного пикантного французского блюда, а вызывающе васильковые глаза ее снились многим во снах разнообразного — и романтического, и эротического, и философического, и даже сапфического — содержания.

В руках у девиц были длинные шесты — в сверкнувшее молнией мгновение обе они разбежались, подпрыгнули и оказались на вершине стоящих перпендикулярно трехсаженных палок. Мими возвышалась на одной ноге, задрав вторую до самых небес и придерживая себя за тонкую щиколотку. Старшая, Коко, сделала изящную «ласточку», и при наклоне полушария в ее корсаже полуобнажились, заманчиво затрепетали, как два горячих, пышных хлебца, поданных «с пылу, с жару» честной публике прямо на блюде. Венский дамский оркестр под управлением господина Ульмана заиграл веселую мелодию.

Необъяснимым чудом удерживаясь на верхушке шеста, девицы взвизгнули громко и весело, послали пару воздушных поцелуев и принялись подбрасывать коленца в розовых чулочках, мило картавя разудалую песенку:


Мсье Пьету шел на опушку

И там нашел себе пастушку…


Ножки мамзелек в блестящих атласных туфельках с помпончиками поочередно взлетали вверх в парижском канкане. Высокие шесты подрагивали под ними, словно колеблющиеся от ветра деревья, но продолжали стоять. Как сестры удерживались на них, продолжая петь, плясать и рассылать воздушные поцелуи толпе, как могли рисковать жизнью так беспечно, так радостно, словно удерживаться на одной десятой дюйма не представляло никакого труда?

Как бы там ни было, эквилибристки полностью затмили цирковую царицу первых дней — наездницу Анну Гаппе и ее лошадь Зизи, выступающую в номере перед ними. И теперь все поклонники французских красавиц мечтали, что контракт с «гордостью Парижа» продлят еще на месяц, а лучше на целый сезон, и «веселые ножки» будут вновь и вновь радовать зрителей цирка Альберта Шумана, гастролирующего в Киеве с начала октября 1888 года и уже снискавшего здесь невероятную популярность.

Номер закончился. На манеж фонтаном полетели цветы.

— Мademoiselle Коко, вы моя королева! — крикнул самый преданный поклонник более объемного «парижского шика» поручик Дусин. — Бис, бис! — закричал он безнадежно — сестры никогда не повторяли свой номер.

Взявшись за руки, светловолосые Коко и Мими раскланялись на три стороны и упорхнули за малиновый с золотом бархат кулис.

Здесь, в широком дощатом проходе у арены, пахло тальком и потом, честолюбием, тяжелым трудом, навозом, тырсой и мылом «Конек» «для получения нежной белой кожи и прелестного цвета лица у дам и господ». Справа раздавалось угрожающее рычание тигров Юлиуса Зетте, слева отзывались тревожным ржанием лошади господина Шумана.

Высокий, до неприличия широкоплечий атлет Дори Смит в подвязанном леопардовой шкурой черном трико, громко захлопал при их появлении — цирковые не награждали друг друга аплодисментами, но для старшей сестры силач ежедневно делал исключение. Номер, в котором усатый красавец атлет работал с гирями, гнул подковы и рвал цепи, был следующим, и Коко, она же Землепотрясная Даша Чуб, знала, что, ожидая своего выхода, Смит каждый вечер стоит за кулисами и, не отрываясь, смотрит на ее веселые… ну, в общем, не ножки.

Чуб подняла ладонь, игриво пошевелила пальцами в приветствии. Подбодренный силач неумело улыбнулся, сконфузился, робко шагнул к ней и сказал, словно стесняясь выпирающих шаров своих мышц и вопиющей мускульной силы:

— Mademoiselle Коко, вы девушка выдающихся дарований… позвольте сказать: если господин Альфред не продлит ваш контракт, я буду счастлив видеть вас в своем номере.

— Ой, не извольте беспокоиться, все он продлит! — заверила Даша и поспешила вслед за Мими. — Видала, как он меня поедает глазами?

— Кабы можно было взглядом сожрать, от тебя бы одни кости остались, — подтвердила дочь бывшей Киевицы Кылыны — Акнир, она же Мими. — Отменный мужчина. Попробуешь?

— Подумаю, — капризно ответила Чуб, опуская лицо в букет поручика Дусина.

Даша и Акнир понимали другу друга с полуслова, совместный номер окончательно оформил их спайку, их единый дуэт, когда все мысли и желания в лад и каждое движение тела и души происходит синхронно и точно, а от точности зависит твоя жизнь.

Впрочем, говоря откровенно, двум ведьмам, способным благодаря тирлич-траве парить над землей хоть на метле, хоть на шесте, хоть совсем без шеста, во время их смертельных эквилибристических трюков угрожало только одно… чрезмерная популярность, несовместимая с их конспирологической миссией.

— Mademoiselle Коко, — Дусин уже прорвался за кулисы. Его лицо походило на усатое яблочко — тугое и румяное. Сапоги были идеально начищены, штаны отлично сидели на крепких ляжках, и каждая зеркальная пуговица на его мундире отражала Дашу как единственное божество на земле. — Сегодня вы будете не в силах мне отказать… нынче день моего ангела. По этому случаю позвольте пригласить вас с сестрой на скромный праздник в нашем полку!

— Праздник в вашем скромном полку? Пфуй, Дусин… удумали бы чего поизящней. Удивите меня! Пошли, Мими, — Даша потащила «сестру» в их уборную.

Никаких развлечений — гулянок, вечеринок, попоек с поручиками им тут не полагалось, задание состояло совершенно в ином: день за днем они сидели в цирковом буфете, бесплодно карауля Кылыну и мистера Х — предполагаемого папу Акнир, которые за неделю их звездных гастролей не сунули в цирк даже кончика носа.

— Хочешь на праздник, иди, — сказала младшая «сестрица» сквозь плотно сжатые губы.

— Я сюда не за тем пришла. Я пришла помочь тебе, — мужественно преодолела искушение Даша, но на пути немедленно обрисовался второй змий-искуситель — похуже первого.

Словно из-под земли перед ними вырос сам господин Альберт Шуман — высокий, статный, напомаженный и недовольный всеми, как тень отца Гамлета.

— Вы думали над моим предлозением? — сказал он твердо, с жестким немецким акцентом. Языком он владел превосходно, но некоторые буквы ему так и не удалось приручить.

Как всегда в преддверии выступления, директор был одет истинным джентльменом, во фрак и цилиндр, — его конный аттракцион имел всемирный успех, и когда замечательно дрессированные лошади Альберта Шумана выходили на арену, он не пользовался даже кнутом, одно незаметное движение руки с зажатой в ней белой перчаткой заставляло животных менять фигуры и выделывать разные штуки. Он считался непревзойденным мастером конной дрессуры… но за кулисами почитал себя не меньшим мастером в дрессировке людей, и сейчас в руках его был шамбарьер, а глаза казались безжизненными, точно две устрицы, заключенные между бледными раковинами век.

— Я дал вам дебют. И дал вам неделю. Зелаете остаться в моем заведении — долзны, не медля, сменить шальвары на юбки!

Даша надменно посмотрела на директора с шамбарьерным бичом, как на последнего карабаса-барабаса.

— Уже шьем, завтра будут готовы, — покорно сказала Акнир и даже сделала книксен.

— И еще кое-что, — шамбарьер затанцевал в обтянутых белыми перчатками пальцах. — Скоро у меня будет особая премьера… небольшое представление для изысканной публики… И для нее долзен быть особый канкан, а-ля натюрель… Без панталон.

— Без трусов? С какого такого прибабаха? — презрительно переспросила Землепотрясная Даша.

— Это вчера вас носили на руках, а сегодня здесь новый дебют Мистрисс Фей Эббот. Узе завтрашним утром публика позабудет о вас. Позаботьтесь о себе, пока мозете, — Шуман скривился в сторону бородатой женщины-клоунессы мадам Пепиты, печалящейся в дальнем углу. — Если не зелаете закончить зизнь так…

— Почему бы и нет? — вскинула брови Даша. — Вы, милый, не в курсе последних тенденций. Про Кончиту Вурст не слыхали?

Хозяин цирка не понял, о чем она — понял главное:

— Не сметь дерзить мне!

Шамбарьер Шумана обвил Дашино запястье — обвил как змея, больно ужалив ударом.

— Либо делаете, как я сказал, либо — вон! У меня и без вас полный аншлаг. Мне не нузны неизвестно откуда взявшиеся своевольные девки.

— Я что тебе, лошадь?!.. — угрожающе взревела Чуб, наступая.

Акнир, удерживая, схватила ее за руку.

Мастер конной дрессуры усмехнулся:

— Нет-нет! Лошадь — благороднейшее создание, умное и прекраснодушное от природы. О вас я такого сказать не могу, — змея бича отползла так же быстро, как и напала, постукивая шамбарьером о ладонь, господин Шуман пошел по коридору.

Даша стояла, глубоко и громко сопя, держа перед собой руку с покрасневшим запястьем, и, судя по взгляду, желала директору отнюдь не здоровья и счастья. Акнир нежно взяла ее за ладонь.

— Прости меня. Потерпи немого.

— Не могу! Можно я колдону по нему?

— Можно. Но позже… Он получит свое! Но он — директор, весь цирк держится на его отношениях с людьми. Изменим его, изменим и отношения, и, возможно, изменим саму историю, ради которой сюда пришла… точнее еще не пришла моя Удача. — «Удачей» из соображения конспирации они договорились именовать на людях мать Акнир.

— И чё, ты согласна танцевать без порток?

— Ну, эта классика канкана — его самый цимес.

— Я не готова показывать цимес, хватит им цыцек. Ты в курсе, я вообще без комплексов, но мой цимес не для этого балагана эпиляцию делал!

— Боюсь, что придется, если Любовь и Удача сюда еще год не придут. — «Любовью» они нарекли гипотетического отца Акнир. Для конспирации. Хоть обе постоянно сбивались.

— Подумаешь — год. У нас хватит бабла хоть сто лет здесь прожить!

— Я ведь говорила…

— Дело не в деньгах — в конспирации, — уныло повторила сто раз оговоренное Даша.

— Нам нельзя привлекать к себе внимание, нельзя чересчур выбиваться из цирковых, иначе мама нас сразу приметит.

— И я должна для конспирации светить своим цимесом… Землепотрясно! А Шуман в курсе, что нас уже зовет к себе цирк Никитиных и антрепренёр Гулькин в Москве?

— Но Удача-то придет не в Москву и не в цирк Никитиных, а сюда, на Крещатик. Ты обещала мне помочь, — просяще напомнила Акнир. — И чтобы отыскать здесь Любовь, я должна как минимум понять, что тут делала мама.

— Да говорю я тебе: она пришла к Врубелю, — устало ответила Чуб. — Как и мы… Океюшки. Что у тебя там сегодня?

Желая отвлечься, Даша вырвала из рук Акнир букеты от ее обожателей. Втайне она даже немого завидовала юной ведьме: Коко — неприкрыто вожделели, Мими — писали стихи, пускай и дурного толка.

В первом букете лежало послание от студента Анемподиста Краснобубенского:


Диана, Афродита и Венера,

Ах, если бы я мог тебе сказать

Или хотя бы тихо прошептать:

Пусть будут в такт сердца наши стучать

Одной судьбой двум нашим судьбам стать

Единою дорогой нам шагать

Бог знает как чисты мои желания

Ах, подари мне, милая, свидание…

Ты ж поняла мои признанья эти

И я сделаешь меня счастливейшим на свете?


— Пошляк! — сморщила острый носик Мими, не оценив романтичнейшие поэзы студентика. Обычная шутка дореволюционных студентов, — пояснила она. — Прочти одни заглавные буквы сверху вниз…

Чуб прочитала и возмутилась:

— Да за такое Краснобубенскому надо по бубну!

Акнир заглянула в букет от второго верного обожателя — почтового служащего Люсинова.

К цветам всегда прилагалась записка с неподражаемыми стихами его собственного сочинения. Люсинов не подвел — повеселил и на этот раз:


Вы — моя прекрасная богиня,

Вижу вас и помираю, гину.

Тону в очах ваших, горю в огне

Не дай, Мими, словно Муму утопнуть мне! —


прочла Акнир, и обе «сестры» с наслаждением заржали.

Джек-потрошитель с Крещатика

Переодевались они за занавеской в общей уборной, которую мадемуазельки делили с мадам Пепитой, балериной-акробаткой Марсель и прочим низшим цирковым составом. Сквозь огромные щели наскоро сколоченных цирковых помещений дул сквозняк и подглядывали все, кому не лень.

— Я заговор раздобыла, — успела заговорщицки шепнуть Даше балерина Марсель, пока «сестры» снимали цирковые костюмчики. — Нужно сегодня на Пятницу Параскеву читать… для любови! — «француженка» Марсель говорила с ярко-выраженным волжским акцентом. — Дать тебе?

— Позже перепишу у тебя.

Заглянув в ближайшее зеркало, Даша Чуб тихо вздохнула. Одеваться приходилось до обидного скучно — согласно времени и их официальным доходам. Темные юбки, жакетки, не слишком кокетливые шляпки с невыразительными перышками и непременные перчатки — без перчаток по Прошлому разгуливало лишь простонародье. Даже шлюхи на Думской вышагивали исключительно в перчатках и митенках, не слишком чистых, но непременных. Акнир безукоризненно соблюдала данное правило, почти не снимая черные нитяные перчаточки. Даша же уже успела посеять пар шесть, перчатки раздражали ее примерно так же, как мужчин презервативы, — они мешали ей чувствовать мир.

Хотя реальность, данная ей в ощущениях, не слишком пленяла воображение.

Они переместились в буфет, где Акнир, как обычно, заказала три чашки чая, а Чуб, как обычно, закатила при том «очи горе», не сказав ничего.

— Мамзелечки, родненькие, — подскочил к ним пьяный клоун Клепа, едва они заняли привычную вахту за круглым, покрытым присборенной скатертью столиком напротив входа. — Молю, облагодетельствуйте старика стопулечкой. Одной стопочкой, вам, я знаю, Шуман еще вчера заплатил…

— Зажал. Не дал пока ни копейки. А обещал два рубля за выход. Ну ладно… Бобо, — окликнула Даша бывшего мастера вольтижировки и нынешнего хромого буфетчика-арапа, — выдай ему шкалик и запиши на мой счет.

— Кикишечка, голубчик мой, век не забуду твоей доброты… Бога молить буду, чтобы ты на своем шестке удержалась!

— При чем тут доброта, это единственный способ от тебя отбрыкатся. Сам знаешь, еще раз подойдешь, завтра ничего не получишь, — хихикнула Чуб.

— А вы, родимые, все ждете его? А он все не идет? — клоун поглядел на третью чашку и сочувственно тряхнул напомаженным рыжим коком. — Лишняя чашка постоянно привлекала внимание, но Акнир оставалась неумолима: нельзя есть и пить на Бабы́ и не делиться с душами мертвых. — Придешь к нам завтра на repetition?

— А то!.. — закивала Чуб. — Я уже песню нам подобрала русско-французскую. «Что французик ни взболтнет, выйдет деликатно. Ну, а русский как загнет, берегись, понятно…» — напела она.

— Не вздумай, — жестко прервала Акнир.

— Мне чё, даже порепетировать немного нельзя?!

Даша снова вздохнула всей своей грудью четвертого размера, и вздох был такого же размера — большой и печальный. Отказываться от попоек с офицерами было нетрудно, да и светить цимесом, говоря откровенно, не составляло большого труда. Но конспирация, главнейшим правилом коей было «не звездить!» — запрещавшая выделяться, выбиваться, привлекать к себе внимание — оказалась почти невыносимой. Даже петь Даше приходилось в треть голоса, чтобы никто не обнаружил ее выдающихся, почти шаляпинских данных! Даже шальвары вместо юбок Акнир изобрела для того, чтобы номер пользовался чуть меньшим успехом. В то время как душа Даши рвалась петь в дамском оркестре, учудить новый трюк на шесте, но особенно ей хотелось выступать вместе с клоунами и распевать сатирические куплеты.

Старорежимные цирковые куплеты Чуб разучила еще будучи студенткой музучилища им. Глиэра, и теперь, имея почти готовый номер, рвалась показать его, но…

— Если номер на репетиции выйдет хорошим, ты сразу привлечешь дополнительное внимание, — извинительно объяснила Акнир.

— Охохонюшки… — Чуб испустила вздох в третий раз.

К концу их первой гастрольной недели она только и делала, что вздыхала, а Акнир становилась все более напряженной и нервной. Даша уже не могла понять, желает юная ведьма встречи с отцом и матерью или боится ее, но с каждым пустым днем веда становилась мрачней, настороженней, точно непрестанно ждала неминуемой и неизвестной беды.

— И сколько еще нам быть жертвоносцами? Как мы так лоханулисьс вообще? — приглушила голос Землепотрясная Даша. — Когда мы первый раз пришли сюда к Врубелю, мы попросили Киев: дай день, который нам нужно знать. И в момент вышли и на Врубеля, и на твоих маму с папой. И когда второй раз сюда шли, сказали то же самое… Почему же второй раз не сработало? Почему мы пашем тут на Карабаса, как две Буратины? Можно я себе хоть юбку погламурней пошью, как у Грейс Келли?

— У кого? — Акнир сосредоточенно крошила на блюдечко третьей чашки кусок сахара.

— Келли.

Ведьма кивнула и, быстро наклонившись над чашками, зашептала:

— Великая Пятница, Пяточка-маточка, сама приходи, да гостей приводи, Ирина, Марина, Анна, Иоанна, Катрина, Дана, Милана… — перечень имен женщин из рода Акнир был долгим, и после «Миланы» Даша почти всегда сбивалась, спохватываясь на финальных словах приглашения Бабо́в: —…все приходите и приводите с собой тех, кто не видит свой дом. — К счастью, никто из цирковых не сомневался, что, как положено доброй католичке, mademoiselle Мими просто произносит положенную молитву перед едой.

— Видимо, за эту неделю нам следовало что-то узнать… или что-то увидеть, — завершила Акнир.

— Что?

— То, что мы должны были увидеть, но проморгали, — сказала та, оглядываясь по сторонам, и взгляд ее в который раз остановился на наезднице Анне Гаппе.

Женщина, ради которой знаменитый в будущем и мало кому известный в настоящем художник Михаил Врубель и повадился в цирк, сидела за столиком в компании собственного мужа — циркового жонглера. И, глядя на нее, Даша неделю безуспешно пыталась понять, что гениальный художник разглядел в ней такого особенного?

Наездница выступала пред ними, и они не раз лицезрели ее парфорсную езду: Анна стояла в пышной пачке на панно скачущей лошади и прыгала через затянутый бумагой обруч. Ничего особенного — стандартный номер. И сама она была совсем не особенной, слишком простой — сильное крестьянское тело, черная коса вокруг головы, мягкие темные глаза итальянки и в нагрузку к ним — законный супруг, с коим циркачка была почти неразлучна. Типичная порядочная женщина! Она и ее муж-жонглер принимали Врубеля исключительно как друга семьи, да и он казался скорее увлеченным, чем влюбленным. Скорее усыновленным этой цирковой семьей, чем страдающим от очередной неразделенной страсти. Они часто видели, как эта троица беседует и оживленно смеется над какими-то шутками и цирковыми историями, видели, как Врубель просто сидит и смотрит на Анну, точно сам образ ее приносит ему утешение. Однако сегодня, впрочем, как и вчера, художника с ними не было.

— Твоя мать пришла к Врубелю, — устало ответила Чуб, — трехсотый раз тебе говорю.

— А я трехсотый раз отвечаю: тогда бы она не конспирировалась в брюнетку. Вспомни историю. Врубель влюбился в жену своего начальника Эмилию Прахову. И не знал, что Эмилия и моя мать — как две капли воды. Такой уж у нас род, все бабы как под копирку… Прекрасные были женщины, все как одна — неимоверной красоты и силы, — добавила она обязательное восхваление покойных. — Кроме меня, похожей на отца. Видно, у папы тоже сильная кровь. Он и сам из колдунов, не иначе. Понятно, почему мама скрывала его имя — она опять нарушила Великий запрет, мы не сношаемся с ведоками, нам нужны девочки, а ребенок всегда того пола, чья кровь посильней.

— Тогда он не колдун. Ты по ходу не мальчик. Или ночью меня ждет сюрприз? — пошловато пошутила Чуб.

Веда пропустила шутку мимо ушей:

— Прикинувшись Праховой, мать приворожила его и склонила Врубеля изобразить ее, чистокровную ведьму, в роли Богоматери для иконостаса Кирилловской церкви. Таким образом мама испоганила храм. А заодно испоганила всю жизнь Врубеля, навлекла на него наказание Города[6]… Ясно теперь, что она от него прячется. Он ей больше не нужен, а объяснять, почему она не Эмилия, а Эмилия ее копия — ей тоже без надобности. Она в цирке для чего-то другого. Но для чего?

Раздался жалобный звук. Третья чашка тихонько тренькнула, точно кто-то решил размешать в ней ложечкой сахар. Золотистый напиток слегка подрагивал в белом фаянсе.

— К нам кто-то пришел, — негромко сказала Акнир.

Джек-потрошитель с Крещатика

Нежданно самозваная mademoiselle Мими, сидевшая в королевской позе, выпрямив спину, высокомерно задрав подбородок, сложилась вдвое, сгорбилась, втянула голову в плечи и быстро-быстро заморгала глазами.

— Мама, там мама, — прошептала Акнирам, окончательно забывая про конспирацию, кривясь и дергая правым уголком рта, как бы желая указать его острым концом себе за спину.

Чуб посмотрела в указанном направлении и узрела новую героиню истории — в буфет зашла статная брюнетка, не цирковая и не очередная сомнительная «дамочка от буфета» — великосветская дама чистой воды в дорогом муаровом платье с массивным cul de Paris — «парижским задом», именуемым также турнюром.

(«Пфуй, модная тупость!» — мысленно прыснула Чуб. Турнюры казались ей редким уродством — будто фея спьяну ошиблась, и вместо кареты задницы всех золушек разом превратились в громоздкие тыквы!)

У дамы были темные волосы, подобранные в замысловатую прическу, и маленькая шляпка с такой густой темной вуалью, что Даша никогда бы не узнала Кылыну в подобном маскараде — но Акнир, похоже, чуяла маму на нюх.

Однако на видео в их телефоне Кылына была совсем в другом туалете — выходит, и сегодняшний день был другим — этот они еще не посещали. Да и мужчина рядом с ней был другой, судя по массивному, глуповатому виду — телохранитель, которого взяли с собой для соблюдения приличий и отпугивания случайных приставал, как зонт от дождя.

Акнир превратилась в соляной столб. Даша навострила уши и пошире открыла глаза. Но ничего любопытного не случилось. Кылына спросила у буфетчика стакан лимонада и села за столик вместе с прихваченным вместо зонта амбалом, молча ожидая чего-то или кого-то.

Врубеля? Или?..

Клоун Клепа не смог обойти вниманием новую гостью.

— Прекрасная медам, — поковылял он к Кылыне, — вижу, вы впервые посетили нашу обитель смеха и слез. Облагодетельствуйте во славу всех муз…

Кылына едва заметно шевельнула рукой в черной ажурной перчатке, и клоун поперхнулся, попятился назад, как провинившийся, поджавший хвост пес, — и Чуб стало жалко бедного старого Клепу, и без того часто и слишком безропотно сносившего все потешные оплеухи на сцене и нешуточные за кулисами, от любого, кто пожелал бы обидеть его.

Но Акнир отметила совершенно другое.

— «Впервые…» — тихо повторила слова Клепы она. — Удача впервые пришла в этот цирк. А значит, это самое начало истории.

— Мое почтение, mademoiselle Мими, — они не заметили, как к ним подошла Анна Гаппе. — Позвольте узнать, вы не видели сегодня Михаила Александровича? — она бросила взгляд на злополучную третью чашку. — Вы тоже ждете его?

— Нет, — Чуб с любопытством воззрилась на бледное лицо наездницы с чистой и нежной кожей. Может это вовсе не он, а она тайно влюблена во Врубеля? Однако черты циркачки выражали только усталость и легкое беспокойство: — Нет, я не знаю, где он.

— Если вы увидите Михаила Александровича, прошу, передайте, что мы не дождались его и пошли к себе в номера, — супруг Анны Гаппе подошел к ней, положил руки на плечи жене.

— Вы не пойдете смотреть номер Мистрисс Фей Эббот? — удивилась Даша.

— Это вам следует посмотреть его, чтобы вы осознали, как часто в цирке зажигаются новые имена… и гаснут прежние, — резковато сказал жонглер, внезапно обнажив природу своих истинных чувств к двум мадемуазелькам, укравшим успех у его темноглазой супруги.

Развернувшись, чета циркачей пошла к выходу. Кылына тоже встала и в сопровождении массивного «зонтика» направилась прочь — в зрительный зал. Выждав секунду, Даша решительно пошла за ней, проворчав:

— Погляжу-ка я номер этой Мистрисс. А ты сиди, конспирируйся дальше. Мы же не знаем, сколько сейчас твоей маме лет, родила она тебя уже или нет?

— Если здесь она встретилась с отцом, то меня еще и даже не зачали.

— Если здесь она впервые повстречалась с твоим отцом, — подчеркнула ключевое слово Даша. — А если у них все уже было, как у Маши и Врубеля? Если это вообще твой отец. Мало ли кто на кого похож… Твоя мать вон тоже похожа на Эмилию Прахову, но Прахова же не ее мать. Хочешь правду узнать, лучше не рисковать.

Джек-потрошитель с Крещатика

— …изучавшая секреты индийских магов, восточных шаманов, магнитные бури и тайны электрических импульсов Мистрисс Фей Эббот, повелевающая Ангелами бездны! — с пафосом объявил новый номер шталмейстер.

Дамский оркестр заиграл нечто тревожное и интригующее.

Мистрисс появилась не из-за кулис, а из мрака — возникла из ниоткуда в центре манежа, маленькая, очень худая, не очень молодая, со светлыми волосами и глазами из тьмы. И от одного ее вида Даша почему-то поежилась — хотя и знала отлично сам трюк, в темноте ты неожиданно снимаешь такой же темный плащ, вот и все.

Но сейчас, в сумраке, казалось, что вместо глаз у Мистрисс Фей Эббот два темных провала в бесконечность — две засасывающие дыры в никуда, замаскированные мишурой цирковых блесток. Расшитый голубыми и серебряными звездами, светлый балахон Мистрисс колыхался и трясся, точно в подоле и складках его рукавов непрерывно шмыгали невидимые юркие мыши.

Мистрисс заговорила… и холод пробежал по Дашиной спине! Словно кто-то прошел по твоей могиле, — говорят про такие стремные чувства. И впервые в жизни Чуб посетила несвойственная ей, неуютная, вроде бы не к месту явившаяся мысль: «А вдруг я уже умерла и все это только посмертный сон, где рядом ходит давно умерший Врубель и «карабас» Альберт Шуман… и клоун Клепа, чьи кости давно сгнили в земле на каком-нибудь кладбище под плакучей ивой… Вдруг нас всех давно нет, мы погибли в сражении с рыжей некроманткой, и этот цирк — мой собственный ад?»

«Фу-у…» — выдохнула она нелогичный страх.

Но он не ушел — сгущался все больше от обволакивающего голоса Мистрисс:

— Я повелеваю тайнами бездны, и все Ангелы бездны будут со мной, стоит мне призвать их. И ни один из живущих не в силах сразиться со мной… Сейчас я продемонстрирую вам свою мощь! Есть ли в этом зале мужчины, готовые оспорить мои слова и померяться силой с Мистрисс Фей Эббот?

Ропот, смешки, хохоток сквозняком пронеслись по рядам, и минуту спустя из галереи на сцену спустился плечистый парень, похожий на заводского рабочего — в картузе, косоворотке, суконном пиджаке и сапогах-бутылках. Переступив порог арены, он замялся, нерешительно улыбаясь.

— Идите ко мне, — поманила его Мистрисс.

Парень приблизился, и стало видно, что он едва ли не вдвое выше и шире хрупкой блондинки.

— Прошу вас, — в обтянутых длинными светлыми перчатками руках Эббот оказался бильярдный кий, — попробуйте вырвать его у меня из рук.

— Как бы мне ручки-то вам не оторвать, — с сомнением почесал парень в затылке. Он нервничал, то и дело оглядываясь по сторонам и явно боясь пришибить неловким движением худенькую циркачу. Он не был похож на подставного.

«Но в том и соль, — напомнила Даша себе, — чтобы не был похож!»

— Не бойтесь… я облегчу вам задачу. — Мистрисс встала на одну ногу, легко держа кий между пальцами вытянутой правой руки.

— Ну, коли так… — парень схватил за кий, резко дернул и от неожиданности упал задом на желтый песок манежа.

Кий не только не поддался рабочему — и он, и рука Мистрисс Эббот даже не пошелохнулись, остались совершенно неподвижными, непоколебимыми — как будто и сама магиня, и рука, и кий в ней сделались бронзовой статуей, нерушимой скалой!

Рабочий встал, отряхнулся и повторил попытку, на глазах впадая в азарт, затем в злость, раздражение, он дергал и дергал кий, пытался трясти его, взять двумя руками, согнуть — бесполезно. Статуя с кием была неправдоподобно окаменелой. И если рабочий был подставным — он должен был быть, минимум, гениальным мимом, разыгравшим пред ними великолепную пантомиму отчаяния. Его лицо побагровело, пошло красными пятнами, на лбу вздулась жилка, но что б он ни делал — Мистрисс все так же стояла на правой ноге, улыбаясь восторженной публике галантной улыбкой.

Когда под свист зрителей парень ушел прочь «не солоно хлебавши», на смену ему вышло еще двое желающих, но ни у одного не получилось не только вырвать кий, но даже слегка пошевелить живую статую Мистрисс Фей Эббот.

Дамский оркестр врезал победный марш.

— Вы видите теперь, какова моя сила?! — сказала магиня, оживая, и с легкостью сломала несокрушимый кий о колено. — Верите ли вы теперь, что одной лишь магнетическою силою мысли я заставлю этот стул совершить вольный полет по воздуху? Или желаете доказательств?..

— Желаем, желаем! — охотно закричали из зала.

Цирк разразился овациями, требуя новый невиданный трюк.

— Тогда прошу сюда еще одного человека из зала… он должен быть настоящим смельчаком, который не убоится самих Ангелов бездны!

Под крики и аплодисменты на сцену вышел крупный господин в отличном костюме — в пиджаке, в поблескивающей золотой цепью жилетке, в темно-вишневом котелке и перчатках такого же цвета. Публика встретила его довольными криками, мужчина снял шляпу, раскланялся и зачем-то снова надел котелок.

В тот же миг из тьмы появился стул с гнутой спинкой «Братья Тонет». Жестом Мистрисс предложила мужчине занять место, и едва тот уселся, подняла свою тонкую руку и легонько ударила его по «куполу» головного убора. Стул с упитанным господином оторвался от пола, господин ухнул и непроизвольно вцепился толстыми сосисочными пальцами в сиденье… его рот так и остался приоткрытым от удивления, глаза медленно и упрямо лезли на лоб, точно надеялись спрятаться под котелок.

Приподнявшись на два метра, стул медленно полетел по кругу манежа. Круглоротая публика молча провожала его взглядом людей, еще не видывавших ни аэропланов, ни дирижаблей.

Облетев полный круг, стул приспустился и завис в полуметре от земли.

— Кто желает проверить, что над стулом нет никаких невидимых нитей, милости прошу! — пригласила всех Мистрисс.

Несколько человек, включая Дашу, рванули на манеж. Землепотрясная знала, как и где нужно искать, и могла поклясться, что не нашла никаких признаков ловкого трюка — стул висел в воздухе без каких бы то ни было технических приспособлений.

Взъерошенный студент рядом с ней даже залез на плечи своему другу в студенческой шинели политехнического.

— Нет, ничего нет, — крикнул он тому, на ком сидел. — Ничего, клянусь Богом!

— Ой, не гневи Бога-то, — с омерзением сплюнул стоявший рядом купец в шелковой рубахе. — Тьфу, чертовщина! — перекрестившись, он быстро пошел прочь на возмущенно поскрипывающих сапогах. — Сегодня же напишу околоточному, потребую прекратить беснования!

— Кто еще желает совершить полет? — вопросила Мистрисс. — Дам я не приглашаю, еще нарекут вас ведьмами, — Мистрисс многозначительно посмотрела прямо на Дашу и отвернулась. — Есть среди господ еще храбрецы?

— Я! — звонко крикнул очередной смельчак с галереи.

— Нет я!!!! Возьмите меня…

Стул с вишневым «котелком» громко плюхнулся на землю, «котелок» вскочил, не удержавшись, просел на занемевших от страха ногах, едва не упал, вызвав общий смех, и, спотыкаясь, побежал к выходу.

Джек-потрошитель с Крещатика

— Ну и что эта Мистрисс? — с обреченным видом Акнир пасла их столик в совершенно пустом буфете.

— Она — ведьма.

— Точно?

— Но нашей работе не угрожает вообще. Старая грымза, тощая как доска, почти без достоинств, — Чуб с достоинством поправила бюст, — у нее балахон прямо до пят. И даже руки в перчатках. А голые ноги, это голые ноги… считай, что у нас с ней разная целевая аудитория.

— А чего ты такая бледная?

— Я же говорю, она — ведьма! Мы намазали летательной мазью шесты. А она стул тирличем окатила, и он летает теперь как метла и выполняет все ее указания. А сама она не летает лишь потому, чтобы ее ведьмой не назвали… она прямо так и сказала.

— Обычное дело, — равнодушно восприняла новость Акнир. — Раньше, когда в цирке работали без страховки, почти все циркачки были из ведьм. В первую очередь — укротительницы и эквилибристки. Это ж наша парафия — летать, повелевать животными. Слепые не справлялись, рано или поздно они всегда разбивались. Либо их раздирали хищники.

— Потому мне и не нравится цирк! — Даша поняла, что давно намеревалась сказать это. — По крайней мере, этот, столетней давности. Он слишком жестокий… У нас на эстраде и в театре, знаешь, тоже не ягодки-цветочки, все ненавидят друг друга, интригуют, отравят, если надо. Но хоть хлыстом ни людей, ни животных не бьют. И во-още мне все здесь не нравится… все ваше Прекрасное Прошлое — Пфуй! — («Пфуй!» — единственное словечко, подцепленное Дашей Чуб в 1888-м, так приглянулся ей, что она пфуйкала к месту, и не к месту). — Всюду вонь, цирковой зоопарк… Я полжизни готова отдать за нормальную ванную! Или душ… кстати, душ хоть изобрели уже? Во-още ничего тут хорошего нет… кроме сапожек. — Чуб села, задрала юбку и подняла правую ногу, с огромным удовольствием разглядывая свою обувку — чудесные высокие ботиночки со шнуровкой. Тонкая кожа облегала ступню и щиколотку так плотно, что назвать ее «второй кожей» едва ли было преувеличением, а маленький каблучок-рюмочка и заостренный носок делали ножки столь изящными, что обе они могли претендовать на звание произведения искусства.

— Этого я и боялась, — печально сказала Акнир. — Возвращайся домой! Не бойся, я справлюсь сама, я могу и сама танцевать на шесте. Я знала: рано или поздно ты сорвешься… Дореволюционный цирк и правда жестокий. Тебе лучше уйти, пока никто у тебя на глазах не пристрелил цирковую лошадь со сломанной ногой.

— Пусть только попробует, я ему…

— Я не дам тебе никому ничего тут сделать! — железно сказала Акнир. И Чуб поняла: все это время ведьма боялась именно этого — ни маму, ни папу, а ее, Дашу Чуб, ее непредсказуемого срыва. — Я не позволю устраивать тут революции. Я пришла сюда за отцом… Признавайся давай, что случилось уже? Что за внезапная истерика?

— Да ничего, — Чуб достала из кармана портсигар, сунула в рот папироску. В Настоящем она никогда не курила, а тут — постоянно… возможно, потому что амбре лишенного дезодорантов Прекрасного Прошлого Даша могла воспринимать лишь сквозь полотно табачного дыма.

— Тогда чего тебя так трясет?

— Из-за этой Фей Эббот. Она ведьма.

— Мы тоже. Ты что раньше ведьм не видела?

— Не знаю, у меня от нее мурашки по коже. Монструозная тетка. С таким диким кладбищенским шармом, аж плющит. А я, ты в курсе, не из пугливых.

— Мурашки… — заинтересованно протянула Акнир. — А мысли о смерти возникали?

— Откуда ты знаешь?

— Все ясно… она некромантка!

— Еще одна? Наша или залетная?

— Неизвестно. Какая разница?

— Разница есть, и большая. Твоя Удача пришла сюда, как только в Киев прилетела миссис Кладбищенский Шарм — в первый же день ее киевских гастролей… Твоей матери нужен вовсе не Врубель. Ей нужна Мистрисс Фей Эббот!

Глава вторая,

по ходу которой появляется главный герой

Джек-потрошитель с Крещатика

Возле двери в уборную Мистрисс как страж стоял директор Альберт Шуман, привычно постукивая шамбарьером о ладонь в лайковой белой перчатке. При виде него Акнир, как по волшебству, превратилась в подобие болонки на задних лапках:

— Господин Шуман, сделайте нам одолжение, познакомьте нас с Мистрисс.

— Исключено. Я не стану пускать к миссис Фей Эббот всякую шушеру!

— Пропустите нас всего на одну минуточку… и я буду очень-очень-очень признательна вам! — Чуб показалось, что ведьма обвилась вокруг «карабаса» вьюнком, хотя могла бы решить дело одним крепким заклятьем. — Мы даже согласимся на особенный танец, о котором вы говорили.

— Вот как? — видимо, канкан для особенной публики имел для директора больше значения, чем он хотел показать. Шуман посмотрел на дверь Мистрисс — он колебался. Сильно, но не долго — ровно столько, сколько понадобилось на подсчет выручки от их жаркого танца без порток.

— Ладно, но чтобы без глупостей… И если миссис погонит вас вон, я собственноручно вышвырну вас. Здите, у нее сейчас знатная дама.

Дама в лиловом муаровом платье с турнюром вышла минуты четыре спустя — прикрытая густою вуалью Кылына обожгла их взглядом сквозь темное кружево, ненадолго задержала взгляд на Акнир и пошла прочь.

Слегка побледнев, дочь Киевицы толкнула дверь в уборную, прочитав на ходу заклинание «логус», позволяющее понимать иностранную речь без перевода, и добавила к нему «радуницу». Но ни то ни другое не помогло им — более того, оказалось без надобности.

— О-ля-ля… в Киеве действительно так много ведьм! — встретила их Мистрисс. Прижимая ладонь к бледному лбу, магиня в отороченном пушистыми перьями марабу узорчатом халате полулежала на обтянутой парчой оттоманке.

Они точно угодили под переплет «Тысячи и одной ночи» — восточная роскошь ее апартаментов делала их сказочными и ирреальными. Стены были затянуты дорогими тканями, пол покрывал огромный и пестрый персидский ковер, а с потолка свисали на золотых цепях сразу семь чадящих благовониями «ламп Алладина» с разноцветными стеклышками. Под ними на низком золоченом столе стояли два десятка наполненных жидкостью чаш-пиал… для кормления душ?

— Хорошо, что вас много. Мне все равно, с кем заключить эту сделку. Только без канители, я очень устала, — поторопила их Мистрисс.

— И чего ты устала — стул тирличем брызгать? — буркнула Даша. Ее раздражал страх, который эта маленькая хрупкая женщина насылала на нее, словно порчу. Как наркотический дурман, помимо воли заставлявший ее, Дашу Чуб, казалось бы, без всякой причины нервничать, подрагивать, притопывать ногой.

— Управление душами мертвых забирает много сил, особенно в подобные дни, — сгладила грубость лестью Акнир. — Простите великодушно. Моя сестра чрезвычайно впечатлена вашим номером. Вы Королева некромантов!

Мистрисс неприятно улыбнулась:

— Я тоже не разочарована публикой. Я читала, летом вы с грандиозным размахом отпраздновали в Киеве 900 лет Крещения Руси, — некромантка нарочито скривила худое лицо. — А я вот уверена, именно в 1888-м начинается новое — совершенно новое время! Через два года весь Киев станет электрическим. В моем отеле уже есть электрический свет… и он все изменит! Все! И аплодисменты сегодня — тому доказательство. Раньше ведьмы и маги-алхимики отвергали Бога, и за это нас жгли на кострах. Но пришел прогресс… И теперь мы ничего не опровергаем — мы просто занимаемся наукой. Достаточно сказать не «магия», а «магнетизм», «месмеризм», «электрические импульсы», и слепые уже не кричат «сожги их!» — они рукоплещут нам. И с восхищением глядя на нас, сами низвергают Бога в душе. Я могу поспорить, что в 1000-летний юбилей христианской Руси все-все будет здесь по-иному… их Бог будет мертв. Электричество и все, что изобретут с его помощью, заменит слепым и Бога, и Дьявола! — она засмеялась.

А Даше Чуб стало до странности пусто от ее слов — не потому ли, что часть из них стала правдой и Мистрисс верно оценивала ближайшее будущее?

— Вы упоминали о сделке, — повторила главное Акнир.

— Сделка. Обмен! Я уже сказала той, первой, Кылыне… я готова поменять заклятие «vele», неизвестное вам, киевским, на проход в Провалля. Но Кылына, похоже, не знает, где он. А вы?

— Проход в Провалля… Какое именно?

— То, которое осуществляет желания.

— Нам бы и самим не помешало такое, — снова буркнула Даша. — А оно у нас есть?

— Его нет, — сказала Акнир. — Третий Провал — легенда.

— Кылына сказала то же самое. Значит, вы тоже не знаете, где это… узнаете, приходите ко мне, без церемоний. «Vele» — хорошее предложение.

— «Vele» — это?.. — приценилась на всякий случай Чуб.

— Лучшее заклятие для управления душами, — перевела Мистрисс. — Подобного нет даже в Книге Киевиц.

— А какое желание вы хотите осуществить? — спросила Акнир.

— Я хочу познать будущее.

— Для этого вам нужна лишь гадуница. Я предоставлю вам лучшую!

— Кылына сказала то же самое. Но мне не нужна гадуница. Мне нужен вход в Третий Провал. Я здесь до конца Дедо́в. Найдете его — приходите в любое время!

Джек-потрошитель с Крещатика

— Провал, Провалля, — повторила вслух Даша… — слова были знакомые, слышанные.

Услышать ответ Акнир оказалось трудней — ветер заполнил уши, как вода заполняет чаши. Фанерные афишные доски, на одной из которых громадным шрифтом значились и их имена — «Первый раз в Киев прибыли на короткое время mademoiselle Коко и mademoiselle Мими…» — дрожали на ветру. Деревянное, временное, хотя и весьма основательное здание цирка поместилось в сердце Крещатика на Думской площади — прямо в сердцевине подковы полукруглой городской Думы с архангелом Михаилом на шпиле. Подкова немного защищала от ветра, но стоило отойти на сотню шагов, и они утонули в шуме и свисте, как в волнах огромного океана.

— Бабы́ беснуются! — прокричала Акнир, безуспешно кутаясь в теплую шаль.

— Что-что? — Чуб попыталась перекричать ветер.

— …что-то не так, не по ним!

Киев освещали тусклые газовые фонари, лишь «Гранд-отель», «Шато», «Купеческое собрание», знаменитая кондитерская «Жорж» озарились дивным электрическим светом, сияющим ореолом подчеркивающим их статус заведений для шикарной публики… Прочий Киев тонул в мутной осенней тьме.

Одна радость — идти от цирка до нового дома было недалече. Они свернули на Козиноболотный переулок, прозванный местными улицей Козинкой, — здесь ветер был чуть тише, а вот брусчатка оставляла желать лучшего, грязь от вчерашнего дождя пластами липла к ногам, и из-за первого же угла перед ними образовался сомнительный типчик.

Тьма делала его полустертым, далекий свет единственного на весь переулок фонаря обозначал лишь детали — летнее, не по сезону, канотье на взъерошенной голове, старушечий платок на плечах и недобрый, не предвещавший ничего хорошего взгляд.

— Рупь или в морду! — не без аффектации объявил он печально известную присказку ночных киевских нищих.

В поминальные дни-задушницы Акнир упрямо подавала милостыню всем попрошайкам. «Неизвестно, в каком виде придут к тебе души предков, соберутся туманом, птицами прилетят за окно или в дом постучит толпа калик перехожих, — повторяла ведьма, — потому всем несчастным следует дать хоть грош в эти дни». Но мизерабли, просившие милостыню не при свете дня, а во тьме, и именовавшие себя «свободными художниками», мало чем отличались от обычных воров — отказывать им в подаянии было просто опасно.

— Ты ж моя душечка… ты мне и нужен! — с умилением всплеснула руками Землепотрясная Даша, весь вечер безуспешно пытавшая найти хоть кого-то, на ком она могла бы сорвать злость, скопившуюся после малоприятного общения с Мистрисс и местным «карабасом».

— Хочешь убить его? — немного удивилась Акнир.

— Пока нет…

— Тогда зачем ты назвала его покойником — душкой?

— А он точно — не душка? Не какой-нибудь твой померший дед? — на всякий случай уточнила Землепотрясная.

«Свободный художник» был смущен и собственным ласкательным прозвищем, и их ненавязчивой светской беседой.

— Вы меня не поняли, б…и? Белены объелись? Сейчас будет чик, чик-чирик! — сказал псевдонищий почти задушевно. В его голосе не было ни раздражения, ни злости, ни угрозы, было нечто намного страшней — предвкушение. Он вытянул руку — во тьме Даша не могла рассмотреть, что в ней, нож или лезвие, но внезапно она всей кожей предвкусила его остроту. Потешный на вид мизерабль был опасным!

Дальнейшего не смогла бы предсказать даже Акнир: Чуб молниеносно выхватила из кармана шариковый дезодорант с тирлич-травой для полетов, свернула крышечку и выплеснула его содержимое в лицо мужчине.

Господин в канотье неуверенно оторвался от земли, как наполненный гелием воздушный шарик. Его ноги в истоптанных, покрытых грязью штиблетах поравнялись с лицами двух Киевиц, наполовину оторванная подошва затряслась в воздухе, словно махала им ладошкой на прощание. А-о-у… — нечленораздельно вскрикнул «художник» и стремительно исчез в темном небе.

Ветер быстро погнал его невесомое тело к Днепру.

— Сегодня ночью в Киеве станет больше на одну легенду о ведьмах, с воплями летающих ночью по небу в задушницы, — усмехнулась Акнир.

— Он назвал нас шлюхами!

— Да кроме них по Козинке в такое время никто и не ходит. Это ж их улица.

Словно в подтверждение ведьминых слов, из задворок выпорхнули две помятые «бабочки» — порыв ветра тут же сорвал с одной из них шаль, залез другой под подол, заголив ее ноги до самых чресл. Но за поворотом улицы дома укрыли «сестер Мерсье», словно стеной — стало тихо, и можно было наконец-то продолжать разговор.

— Значит, Мистрисс прибыла к нам на Деды́, — подвела подсчет Акнир. А еще сегодня Великая Пятница. Редчайшая штука — Пятница в пятнице. 28 октября — праздник святой Параскевы Пятницы, занявшей место нашей Великой Матери Макошь. Пятница накануне Параскевы считается Вторыми вратами Дедо́в. Но в 1888 году Пятница впервые за много лет совпала с праздником Пятницы… И в этот день моя мать пришла в цирк в надежде раздобыть заклятие «vele»… Но у нее ничего не вышло.

— Откуда ты знаешь?

— Это просто. Она не умела некромантить по-крупному. Выходит, Третьего Провалля все-таки нет.

— Откуда знаешь?.. а, догадалась! Если бы он был, Кылына нашла бы его. По-моему, ты слишком боготворишь свою мать. Вдруг у нее просто не получилось? А у нас все получится! Неужели ты вообще никогда не слыхала про место исполнения желаний?

— А как же, слыхала… что все это выдумки слепых.

— Погоди… Провалля — так ты назвала тропу под Мариинкой. Может, нам опять прогуляться туда? Она какой Провал по счету? И сколько их всего?

Акнир кивнула:

— Точно мы знаем лишь два — Башня Киевиц, иное измерение, куда может войти лишь Киевица. И, конечно же, Малоподвальная, которую писатель Булгаков не зря назвал в своем романе «самой фантастической в мире улицей» Мало-Провальной. Но слепые, киевляне именовали Проваллям не эту улицу, а место рядом с ней.

— Какое?

— Да, собственно, это, — они как раз дошли до пересечения Козиноболотного переулка с помянутой Малоподвальной, круто устремившейся вверх, на гору, и веда остановилась. — И еще Ирининскую улочку рядом.

— То есть мы сейчас тоже идем по Проваллю? — Даша с проснувшимся любопытством осмотрелась, разглядывая «улицу Желаний». Название было сомнительным, учитывая, что та же Козинка слыла в Городе и улицей шлюх, но Чуб сие не смутило. — Ну а желанье… как оно типа осуществляется? — она пару раз стукнула подошвой ботинка по земле, словно надеясь, что под ногой у нее образуется «кроличья нора», описанная другим дивным писателем. — Есть ритуал какой-то? Что нужно делать? — на всякий случай она даже подпрыгнула пару раз, из соображенья «не провалюсь, так согреюсь».

— А знаешь шутку про колокольню? — хохотнула Акнир. — Ее моя прапрабабушка Милана придумала — она сразу по всем газетам как анекдот разошлась, — рассказывать истории из жизни любимых душечек было обязательной частью празднования Бабо́в-да-Дедо́в. — Она веселая была. Подошла как-то раз к колокольне Софии… а там паломники стоят да дивятся, до чего же колокольня красивая да высокая. А прапрабабка моя говорит: «Высокая? Тю… А хотите я выше подпрыгну? Так дайте мне рубль». Дали ей рубль. Бабуля моя, труболетка, могла бы в небо взлететь… но она просто подпрыгнула, — Акнир сделала невысокий прыжок. — Все возмутились, что она подпрыгнула низко. А бабка говорит: «А пусть ваша колокольня хоть так подпрыгнет!»

Чуб засмеялась — ей нравилось слушать похожие на сказки былички о ведьмацком роде Акнир. И правило вспоминать на задушницы о подвигах и приколах из жизни предков — нравилось тоже.

— А у моего деда по маме, — не ударила она в грязь лицом, — была фамилия Печуй-Хмельницкий. Так мама рассказывала: деда как-то сильно бухнул с друзьями и забрался на памятник к Богдану Хмельницкому, уселся вместе с ним на коня… Все, естественно, в шоке. Милиция его оттуда снимает, а он им: «Имею законное право почтить таким образом родного прадеда!» — и предоставляет им паспорт. Менты читают «Хмельницкий…» — делают «ой!», извиняются и отпускают, — внесла свой вклад в традицию Чуб. — Так что с Проваллям? — она снова запрыгала, теперь уже исключительно с целью «сугрева».

— О Провалах существует много легенд… Одни говорят, что это ход на тот свет, другие — что ход в иной Киев, третьи — про пещеру желаний, которая всегда дает тебе то, что ты хочешь. Но если Третий Провал существует, точно я знаю одно: туда не стоит ходить!

— Почему? — Даша, уже согнувшая колени для очередного прыжка, замерла.

— А почему возникла сама легенда о Третьем? По мнению слепых, не только улица Козинка, но и Думская площадь, на которой стоит сейчас цирк, издавна именовалась Козьим болотом… а болото, по определению, может засосать тебя вовнутрь. Так и про Третий Провал говорят, мол, он не отпускает обратно. Есть ведьмы, которые верят в него. К примеру, моя прабабка Ольга верила. Она говорила: веды утверждают, что Третьего Провала нет лишь потому, что никто его не видел. Но дело в другом: ведьм, увидевших Третий Провал, не видел больше никто, никогда! Они остаются там навсегда… Так говорила моя мудрая бабка, — Акнир перешла на декламацию восхваления, — и сама Великая Мать внимала ей. И пусть род мой великий и мудрый будет прославлен в веках, ибо все женщины в нем были как отборный жемчуг в ожерелье царицы!

— И мой род пусть будет прославлен, — присоседилась Даша на всякий случай и выпрямила колени. — Правильно?

— Правильно. Знаешь, откуда у слепых выражение «О покойниках либо хорошо, либо ничего»? От празднования Бабо́в-да-Дедо́в, когда даже слепые помнили, что в особые дни к ним приходят все их предки и нужно непременно уважить их, принять, накормить, похвалить. В эти дни вся родня собиралась, садились за стол и вспоминали подвиги, благие дела и добрые качества своих усопших. Чем больше вспомнишь, чем лучше похвалишь — тем больше они будут помогать тебе в твоих повседневных делах. Не похвалишь — сама знаешь…

— Жаль, я никого кроме дедушек-бабушек не знаю, даже имя ближайшей прабабки, — вздохнула Даша. — Но я верю, все мои бабки — были суперстар бабки! И пусть они мне помогут и покажут Третий Провал! Хоть, знаешь… — она задумчиво потеребила свой пухлый нос, — сегодня у меня было такое богомерзкое чувство, будто мы уже провалились в Провалля… Будто нас уже как бы и нет… это из-за встречи с некромантом, наверное… Ой, что это такое? Ты видишь?!

Она изумленно огляделась. Во всех окнах темных домов — и в маленьком домике-хатке напротив, и в большом деревянном доме чуть выше — в одночасье зажглись огоньки: один или сразу несколько, застывшие и двигающиеся — похожие на мерцающие огни светлячков, чудом залетевших в городские квартиры.

— Душки в гости пришли, — с теплотой в голосе пояснила Акнир. — Людям в домах их не видно. Но если заглянуть с улицы через окно…

— А давай посмотрим!.. — загорелась Даша Чуб и шагнула к дощатому забору одноэтажной хатки, но замерла на полушаге, уставившись вдаль — туда, где вдалеке уже маячило их собственное временное пристанище. — Ты видишь это?

В окне их комнаты тоже зажегся мерцающий свет.

— Бежим! Скорее… — припустив что есть силы, Чуб промчалась к двухэтажному желтому дому, заглянула в окно первого этажа и увидала внутри темный силуэт молодого человека.

Джек-потрошитель с Крещатика

— Привет, ты уже здесь? — сказала Акнир, открыв дверь их меблирашки.

Снятая в целях все той же конспирации, носившая незаслуженно ласкательное прозвище меблированная, комната с хозяйским отоплением представляла собой жалкое зрелище: отклеивающиеся от сырости голубые обои, занавешенное ситцевой тряпицей окно, одна железная кровать на двоих. Здесь, в пропахших кислой капустой и подгоревшей жареной рыбой частных меблированных комнатах мещанки Нимфодоры Кукишикиной жили самые бедные из цирковых: бородатая Пепита вместе с единственной любовью ее жизни — кенаром в плетеной клетке, клоун Клепа, два жокея, униформисты, ламповщики, конюхи. Анна Гаппе с мужем уже снимали номера порядком лучше. Сам господин Альберт жил в «Национале». А Мистрисс Фей Эббот, бравшая, по слухам, за выход аж пятьсот рублей серебром, сняла номер в наилучшей из киевских гостиниц — расположенном рядом с цирком «Гранд-Отеле» с электрическим светом.

Впрочем, после того как Акнир отпугнула заклятьем всех тараканов, клопов и мышей — Чуб смирилась с неудобствами. А появление нового необычного друга и подавно сделало их унылый меблированный мир разноцветно-волшебным.

Пол меблирашки был завален изрисованными бумагами, картонами, клочками ткани. А на полу, под скупым светом керосиновой лампы, сидел человек в ярко-желтых гамашах, в черном сюртуке со свежим белым воротничком и тонким галстуком под острым, измазанным зеленой масляной краской носом и увлеченно ел из миски кутю с маком и медом.

— Что ты ешь? Ты на подоконнике взял? — набросилась на него с порога Акнир. — Это не для тебя поставлено, а для…

— Покойников. Знаю. Но я уже близок к ним… такой голодный, что боялся: вот-вот начну есть собственные краски. Вчера я съел хлебный мякиш, который употребляют для стирания угольных контуров!

Молодой человек отставил пустую плошку, удовлетворенно вздохнул и тут же привычно потянулся нервными пальцами к простенькой деревянной шкатулке, в которой Чуб хранила свою бижутерию из блестящих искусственных камешков. Начал быстро, бездумно раскладывать их на полу словно пазл.

— А чего ты такой довольный? — спросила Даша, снимая потяжелевшие от грязи ботинки.

— Шуман наконец заплатил за эскизы, 40 копеек за штуку! Будем шабашить! Я Клепу за чаем послал с булками и колбасой-кровянкой… у нас будет роскошный чай!

— Землепотрясно! — обрадовалась голодная Чуб.

— Не успел деньги получить, как шабашить? Мотовиловка — твоя деревня! — Акнир демонстративно уткнула руки в бока, как хрестоматийная сварливая «жінка». — А завтра опять побежишь пальто в заклад отдавать? Ты хоть башмаки починил на те деньги, что я дала тебе в среду?

— Я все верну.

— Я не спрашиваю, когда ты вернешь, я спрашиваю, починил или нет? — Акнир бесцеремонно подняла ногу в желтых гамашах, сурово изучила подошву с заплаткой и одобрительно кивнула.

Она сразу взяла на себя опеку над Врубелем — а это, к слову, был именно он. Трудно сказать, как так вышло, но стоило двум фальшивым француженкам устроиться в цирк и свести знакомство с бесприютным художником, они сошлись сразу и коротко. И невысокий, изящный, как английский жокей, беловолосый и голубоглазый поляк-полукровка, казавшийся по масти и стати родным братом блондинок-«сестер», стал их постоянным наперсником, с которым они делили досуг, колбасу, деньги, а порою и кров.

— А платье ты так и не починил! — пригляделась Акнир к расползшемуся шву на его сюртуке. — Чтобы завтра же шел к портному.

— Слушаюсь и повинуюсь, моя Мимимишечка! — весело ответствовал художник. — Он впрямь был в превосходном расположении духа. И узор из Дашиных блестяшек, брошей, колец вмиг перевоплотился в диковинный сад из сверкающих каменных цветов с прогуливающимся там человечком: красная брошь — вместо сердца, ручки и ножки — из сережек-подвесок, перстень — голова со звездою во лбу.

— Кстати о платьях, что там с моим? Мы должны завтра выступать в юбках! — подала голос Чуб.

— Все готово. И вышло преотличнейшим образом! Взгляни, что я тебе сочинил! — забыв про блестящие камешки, Врубель вскочил, снял с гвоздя на стене покрытое тряпицей творение.

— Вау! — всплеснула руками Даша. — Шикардос офигенственный! Каким землепотрясным ты мог стать модельером!

Еще Маша Ковалева рассказывала им, как на удивление патриархальных киевлян Врубель разгуливал по Городу в пальто с семью пелеринами — фасоне его собственного изобретения, а до того — в бархатном костюме с беретом а-ля Мефистофель. Позднее, уже в Москве, Врубель вдохновенно конструировал театральные костюмы… Потому, узнав, что в порыве увлечения цирком художник нарисовал для мистера Шумана около четырехсот эскизов цирковых костюмов, Коко и Мими немедленно заказали у него за собственный счет затребованные юбки.

Даша с наслаждением высвободилась из унылой одежды и облачилась в новое платье. С важным видом Врубель расправил на ней пышную многоярусную юбку, пошитую из нескольких слоев прозрачной ткани разных цветов.

— Один цвет будет проступать сквозь другой. Ты будешь как раковина из перламутра. Как радуга…

— Волшебно вообще! Круче, чем у Келли!

Керосиновая лампа мигнула и погасла, и пока Акнир искала спички и комнату освещал сомнительный свет из окна, было видно, как ветер безжалостно гнет деревья, заставляя их склониться перед ним и признать его единственным господином Дней Смерти, и как за окном, почти прислонившись к стеклу, застыла высокая, неподвижная женская фигура. И ее неподвижность на фоне бури, и то, что зажженный вновь свет керосинки не высветил женщину, а скрыл ее — показалось Чуб неприятным. Хотя, чему удивляться? Чья-то бесприютная душечка ищет свой дом.

Акнир восстановила огонь и зажгла еще одну керосинку, но все равно в комнате было темно — по меркам человека ХХІ века, привыкшего к яркому электрическому свету, здесь, в 1888-м, всегда было темно — с наступлением сумерек тьму никому не удавалось разогнать до конца, нахохлившись, она сидела пауком по углам, пряталась под кроватью, ждала в коридоре, ломилась в окно.

— И как ты вообще по такой собачьей погоде домой дойдешь? — забеспокоилась о Врубеле Даша.

— А у меня нет сейчас дома, — безмятежно отмахнулся художник. — Прахов разрешил мне ночевать во Владимирском соборе.

— Тогда ночуй лучше у нас на полу, как вчера. Ты нас не стеснишь — тесней все равно некуда! Раз мы как сельди в банке, приятнее лежать в этой банке в хорошей компании. Стоп, чем от тебя пахнет? — втянула Чуб носом сладостно-терпкий запах. — Опять из моих духов омовения делал?

— Это наливка, меня угостили, — увильнул от ее обвинения Врубель. — А почему вы не спрашиваете, что у меня с носом?

— А мы не знаем? — чуть было не уточнила Чуб.

Историю о том, как, случайно испачкав зеленой краской «Поль-Веронез» кончик носа, Врубель не только не смыл ее, но и специально докрасил всю носовую поверхность и отправился гулять по улицам — Даша тоже успела услышать от Маши и пересказать Акнир. «Ведь женщины красятся, почему же не краситься мужчинам?» — сказал художник, если верить историкам.

— Ты, наверное, решил: раз женщины позволяют себе гримироваться, то и мужчины могут…

— Как ты угадала?! Я почти так и ответил Эмилии, когда она спросила меня. Она требовала, чтобы я умылся, но я не остался у них на ужин, я поехал к вам. Вы — совсем другое дело… Вам я ничего не должен объяснять… я последнее время больше совсем никого не хочу видеть…

— Даже Анну Гаппе? — вскинулась Даша. — То-то она о тебе нынче расспрашивала!

— О нет, ее я должен… Я не могу ее не видеть, — он скуксился и потемнел, и еще не разгаданная мутная тайна померещилась Даше за темнотой. — У меня есть необходимость иметь ее перед собой. Я должен, всенепременно обязан смотреть на нее постоянно.

— Почему? Что в ней такого во-още?

— Она так прекрасна… редко встретишь женщину такой совершенной, такой неземной красоты.

— Красоты? Где? Такая себе простушка…

— Когда я смотрю на нее, моя душа… это трудно понять. И дело не в ее супруге, хоть он занимает мои мысли. Дело в том, что я люблю… люблю одного человека… но не ее, я люблю не Анну Гаппе… И если бы тот человек ответил мне взаимностью… все бы вмиг изменилось, — он взглянул на Акнир. — Твой черед, Мимимишечка.

Врубель снял со стены второй костюм, сдернул чехол и протянул Акнир ее туалет — платье юной ведьмы было божественно белым, с серебристой искрой. Не моргнув глазом, та стянула с себя юбку и блузу, оставшись в одном облегающем телесном трико с проступающими сквозь тонкую ткань острыми гвоздиками сосков и темнотой между ног.

Чуб неодобрительно сощурилась. Врубель со знанием дела помог Акнир надеть через голову ее платье, нежно разгладил складки на тонкой талии.

— К нему непременно нужны чулки цвета фиалок и лиловые перчатки, — возбужденно воскликнул он. — Вот, я принес…

Заботливо усадив Акнир на кровать, он встал на колени и принялся раболепно натягивать на правую ногу Акнир фиалкового цвета чулок, расшитый бледными блестками.

— Merci, — юная ведьма позволила Врубелю закрепить чулок подвязкой и задрала юбку повыше, предоставляя ему в полное распоряжение свою вторую ногу.

— Акнир! — громогласно рыкнула Чуб.

Врубель удивленно повернулся — он не знал значения данного слова.

— Миша, где уже чай? Живот от голода сводит, так жрать хочу, ща умру! Будь дусей, молю, найди этого клятого Клепу… небось он сам нашу кровянку уминает!

— Ой… сейчас, потерпи… — искренне проникшись ее голодным отчаянием, Врубель помчался спасать их ужин.

— Что ты делаешь? — рявкнула Даша, едва сердобольный художник скрылся за дверью.

— А что? — Акнир собственноручно натянула второй чулок, приподняла ногу и скептически осмотрела ее. — Может, для цирка все же лучше не чулки, а трико?

— А то! — громыхнула «старшая сестра», — что, не знаю, как у вас, ведьм, а у нас есть только один настоящий Великий Запрет: нельзя отбивать парня подруги! Пусть он и умер сто лет назад! Врубель — не твой. Он — Машин!

— Да я ничего не делаю… — заморгала Акнир.

— Ах, это все он? Чулочки тебе надевает… А ты не виноватая, он сам пришел, да?

— Когда позже он делал театральные костюмы своей жене-певице, он тоже сам одевал ее перед каждым спектаклем.

— Вот именно, жене! А ты — не жена! И не смей ему больше ботинки чинить. А я дура не въехала… Чего это он больше с Анной Гаппе не сидит, чего он у нас все тусуется. Он, значит, Анну уже не любит, он любит другую особу и если та ща-с ответит ему взаимностью… Приехали! Что я Машке скажу, как ей в глаза посмотрю? Что у вас вообще происходит? Я еще чего-то не знаю?

— Да я сама не знаю, — заспотыкалась уличенная ведьма — и вид у нее был виноватый. — Мне просто жалко его… он мне… как брат. И разве я не имею права на душевную дружбу? Ведь это моя мать, как ни крути, его жизнь расколола. И мне хочется ему как-то помочь… Хочется ему что-то хорошее дать, суперклассное…

— Например, дать ему помацать свою суперклассную ногу? Я тебя предупредила!

— Я поняла. Больше не буду с ним на короткой ноге.

— На короткой, пожалуйста. А совать ему свои длинные ноги — точно не стоит.

В дверях образовался художник с заваленным нехитрыми яствами большим зеленым подносом в руках.

Не выдержав, Чуб засмеялась.

— Умора! Зеленый поднос под зеленым носом.

— Клепа прелесть! Сказал мне, чтоб я завтра вместо него выступал! — похвастал Врубель, довольно задирая нос цвета зеленки. — Может, мне устроиться в цирк фокусником? Я умею показывать фокусы! Или хотя бы униформистом. Раз уж только в цирке меня понимают. А другие нет… потому я все чаще сбегают от них в свой Провал…

— Куда ты сбегаешь? — насторожилась Даша. — Повтори-ка…

— Есть такая игра в Провал. Я ее сам для себя придумал. Не просите объяснений… Я не смогу пояснить даже вам… ее нельзя объяснить, как нельзя объяснить, например, номер Мистрисс… но с недавних пор это моя любимая игра.

— Ты разве был сегодня в цирке и видел Мистрисс? — спросила Акнир.

— Я видел ее раньше, еще в Одессе. Ну что, mademoiselle, прикажете вашему верному униформисту подавать самоварчик? Сейчас принесу, и будем тут чаевать! Позвать Пепиту и Клепу?

— Оки, зови… они наверняка тоже голодные.

Врубель снова исчез за дверью.

— Я вспомнила, где впервые слыхала про Провалы, — сказала Чуб, глядя ему вслед округлившимися от озарения глазами. — Когда мы расследовали наше самое первое дело, я подслушала разговор Васнецова и Прахова — они говорили о Врубеле и о его Провалах.

— Подробнее! — потребовала ведьма.

— Когда он начал сходить с ума, он часто исчезал на несколько дней… и никто не знал, где он был и что делал… он назвал это «уйти в провал».

— Полагаешь, что он… он реально проваливался?

— И Козиноболотский переулок, и Малопровальная, и Ирининская — его обычный путь от цирка. Это не твоя мать пришла сюда ради Врубеля, это Мистрисс приехала в Киев ради него. Она знает его еще с Одессы! И знает, что он что-то знает…

Джек-потрошитель с Крещатика

29 ноября, по старому стилю, родительская суббота накануне Дмитрия Солунского

— Он знает, — подтвердила Мистрисс. — Но он сам не знает, что именно… не знает, как он попал туда, как вернулся обратно. Мне известно одно, однажды он БЫЛ ТАМ… Но мне удалось найти у него лишь одну отмычку к Проваллю.

Рука Мистрисс Фей Эббот в длинной кружевной митенке лениво потянулась к лежащему рядом на столике сафьяновому альбомчику… но так и не коснулась его. Магиня взяла со стола подушечку для полировки ногтей и, откинувшись на спинку любимой отоманки, принялась приводить в порядок свои руки.

— У меня есть кому за ним приглядеть. Но если вы сыщете путь в Провал раньше — тем лучше. Мое предложение в силе. Раз вы водите дружбу с художником, у вас больше шансов, чем у той, у второй. А покуда расскажите мне побольше о вашем Провалле.

— Вы не получите больше того, за что заплатили. А покуда вы не внесли никакой платы, — жестко сказала Акнир.

Мистрисс удовлетворенно кивнула, словно признавая ее достойной партнершей. От соприкосновения с ногтем ее пилочка издавала противный тревожащий звук.

— Тогда я сама расскажу вам, что знаю. Мне известно, что последний — Четвертый Провал находится под Царским садом… по легенде там, задолго до крещения Киева, стояла первая христианская церковь. Но однажды она провалилась под землю, прямо в ад… и все прихожане, бывшие в ней, и священник, служивший службу, — провалились с ней вместе. И будто бы в такие дни, как сейчас, можно услышать, как колокола первой церкви звонят под землей.

— Это глупая легенда слепых, — сказала Акнир. — Городской фольклор.

Мистрисс снова кивнула.

— «Слышат звон, да не знают, где он» — так у вас говорят о людях? — Она встала и подошла к сверкающей медью спиртовке — на ней в круглом металлическом горшочке кипело непонятное варево, издававшее отвратительный и подозрительный запах. Проходя, Даша заглянула туда и увидела, как в похожей на золотистый бульон жидкости плавают большие куски мяса и неизвестных колючих растений. — Потому что первая церковь стояла вовсе не там, а здесь, — палец Мистрисс с обработанным ногтем вытянулся и указал прямо в пол. — Правда ли это?

— Провал находится прямо под цирком? — охнула Даша.

Акнир неопределенно пожала плечами.

Даша украдкой вытерла мокрый от испарины лоб — в присутствии Мистрисс она испытывала одновременно три приступа — паники, удушья и озноба.

— Не хотите говорить? — осклабилась магиня. — И все же тут неподалеку стояла церковь… одна из первых женских церквей. Я узнала ее название — Ирининская. Впрочем, неважно. Отведайте моей настойки, прошу. Выпьем втроем за бесконечность! Выпьем за Дедо́в… Ведь слепые празднуют их сегодня, в субботу, накануне Дмитрия Солунского.

Магиня показала на испещренный золотыми магическими знаками низкий и круглый столик из кедрового дерева, инкрустированный малахитом, опалами и дымчатыми топазами — в центре возвышался высокий пузатый графин, наполненный розоватой жидкостью с плавающими в ней размокшими красными ягодами.

Сердцевина графина засветилась, как волшебный фонарь, а сам графин оторвался от столешницы, отбросил круглую переливающуюся хрустальными гранями крышечку, зависшую в воздухе. Не желая утруждать свою госпожу, господин Графин низко «в пояс» склонился перед гостями, наполняя до самых краев две стоявшие рядом рюмки, а рюмки исправно, не расплескав ни капли, полетели к ним и зависли прямо под носами «сестер».

— Знакомый запах, — отметила Чуб и взяла рюмку. Ее рука заметно дрожала.

— Рябиновка, кровь Бабо́в, — со знанием дела кивнула Акнир. И профессионально опрокинула хрустальную емкость. — Пей, не бойся, — громко сказала она, склоняясь к самому уху Даши, и быстро прошептала одними губами: — Поссорься с ней.

Дважды Чуб просить не пришлось — необъяснимый, неконтролируемый, почти тошнотворный страх перед Мистрисс, охватывавший Дашу при встрече с магиней, жаждал дать отпор и ей, и ему.

Землепотрясная выпила и почувствовала на своем небе морозный осенний день с яркими пятнами красной рябины. Утерла губы и выплюнула ядовито:

— А кто это нам винишко наливает? Ангелы бездны? Или души людей, которых вы сделали своими рабами?

Мистрисс обратила на Дашу пронзительный взгляд.

— Вы ведь еще не бывали в аду, дорогая? — спросила она так любезно, точно интересовалась, бывала ли та в соседней кондитерской «Жорж».

— Бог миловал.

— Бог? — повторила саркастично магиня. — На его милость вам уповать в аду точно не стоит. Вам известно, почему вы боитесь меня? Потому что рядом со мной вы кожей, почками, всем естеством чуете, как дует сквозняк… из того места, где вас никто никогда не помилует! Уверяю, когда вы увидите ад, вы поймете: я — не рабовладелица. Я — освободительница! Христос — вот ваше истинное рабство.

— Стоит, наверное, заглянуть туда заранее, так, любопытства ради, — ответила бравадой Даша, хотя голос почему-то подчинялся с трудом — гортань точно затянуло изнутри белым инеем.

Магиня была права: Даша боялась не Мистрисс, — того, что исходило от Мистрисс — веяло от нее как запах духов… неужто она или взгляд ее действительно были выходом из ада, связью меж тем и этим миром, из которого тянуло горячим, как ветры пустынь, сквозняком?

— Желаете полюбопытствовать? — холод опять потек по Дашиной спине от излишне елейного вопроса магини. — Я готова вам услужить. Сделайте милость… загляните вот в ту чашу.

Чуб, помедлив, подошла к указанной Эббот большой золотой эмалированной чаше на толстой витой ножке. Чаша возвышалась на жардиньерке рядом с полупрозрачной серебристой занавеской — занавесь непрерывно подрагивала, точно так же колыхались во время выступления одежды магини, словно в складках ее рукавов жили невидимые дрожащие твари.

Чуб приблизилась к жардиньерке вплотную и храбро опустила взгляд в золотую чашу.

И глаза ее словно стали пудовыми, вылетели из глазниц, полетели как гири в бесконечную глубину провала. Чаша не имела дна, и где-то глубоко-глубоко, у самой коры Земли, во тьме двигались огненные точки, — открытые в безмолвном крике рты орущих от боли людей, рты, наполненные адским огнем, который жжет не снаружи, а изнутри.

Чуб отпрянула в ужасе. Ее колени дрожали, руки свело, грудь заледенела изнутри и наотрез отказалась дышать — Даша не могла сделать ни вдоха, ни выдоха.

Не сводившая с нее кошачьих глаз Мистрисс Фей Эббот усмехнулась.

— Возможно, после смерти, Коко, вы сами попросите… нет, будете умолять меня о помощи… даже рабстве… лишь бы избежать ада! А пока прошу извинить, скоро мой выход.

Джек-потрошитель с Крещатика

«Если к старой ведьме приходит ученица, ведьма ведет ее к прозрачному озеру и бросает в воду кусок хлеба. И когда десятки рыбешек начинают растаскивать хлеб по крошкам, ведьма указывает на него ученице и говорит: “Так же после смерти черти будут рвать твою душу, коли станешь ведьмой… Готова ли ты?”» — однажды прочитала ей Маша. Но Чуб думала, это просто страшилка для глупых слепых.

В полном безмолвии они вышли за дверь.

Даша казалась примороженной. Акнир наоборот — чересчур оживленной. Держа в правой руке красный китайский веер, балерина-акробатка Марсель в голубом трико с бахромой старательно подпрыгивала, отрабатывая новый трюк. Атлет Смит стоял рядом, готовясь ко второму вечернему упражнению с гирями. Конюхи толпились у входа на манеж, собираясь принять лошадей Альфреда Шумана, исполнявших свой первый парадный номер. «Allez, allez!» — доносилось со сцены.

Но Даша словно не замечала всего этого. Живот подвело, ребра, грудная клетка болели от неспособности сделать глубокий вздох.

— Так Провал прямо здесь, в цирке? — голос ее был слабым и сиплым. — Потому-то Мистрисс решила тут выступать? Ведь наш цирк тоже на Козьеболотской площади. И болото может засосать тебя внутрь?

— Успокойся, — прошептала Акнир.

— И тут была церковь… и однажды ее засосало в ад?

— Тише…

— Ты не понимаешь… я его видела… я видела ад! В этой чаше… я как провалилась!

— На Козьеболотской площади никогда не было церкви святой Ирины, это фантазии Мистрисс, — фыркнула ведьма. — Да и Козье болото было немного в другом месте.

— А ад?

— А вот ад — реальность, — нехотя признала веда.

— Ад существует? — судя по возгласу, Даша надеялась услышать уверения в обратном. — И грешники горят там огнем?

— Все не так просто… пойдем.

Акнир сделала жест рукой, предлагая старшей сестре следовать за ней, и побежала подальше от апартаментов Мистрисс — в пустующую под час конного аттракциона конюшню.

Глава третья,

где впервые упоминается Джек-потрошитель и появляется вопрос: Мими + Миша =?

Джек-потрошитель с Крещатика

Убедившись, что в конюшне их никто не подслушивает, кроме двух белых, белогривых красавиц кобылок, которым, по ведомым одному господину Шуману причинам, был предоставлен отдых — ведьма достала из-под новой пышной юбки листок бумаги:

— Смотри, что за цацу я украла, когда ты ее отвлекла! Рисунок лежал в альбоме у Мистрисс… готова поспорить, его-то она и назвала «отмычкой».

Лошади круглоглазо поглядели на цацу, но не проявили к ней интереса — в отличие от Даши:

— Оппаньки! Это ж работа Врубеля… Его стиль, чекануто-гениальный! — Чуб вгляделась в беглый карандашный набросок с неряшливыми пятнами синей краски на полях. — Гляди, это практически его автопортрет. Только почему он лежит? И что вообще за дикий сюжет?..

Даша сощурилась над странным портретом: человек с лицом Врубеля возлежал на ложе, пред ним на коленях, сложив руки в мольбе, стоял неизвестный бородатый мужчина. Внизу почти неразборчиво было подписано: «Одесса, 1885».

— Не понимаю, почему тут два мужика? Мать моя, женщина, а что если… Врубель может быть голубой? Или наполовину, типа бисексуальный? Маша вроде такого ничего не рассказывала… Но вдруг это его страшная тайна? Вдруг он вовсе не про тебя вчера говорил «я люблю одного человека». Человек — может быть и мужчина. И он сам сказал, что думает про мужа Анны Гаппе. Вдруг он вообще не в нее влюблен, а в жонглера? А то ведь все прочие симптомы имеются: он, считай, модельер, возмущается, почему мужчинам не положено краситься, умывается моими духами… еще и платье мне сделал радугу.

— Не исключено, — признала Акнир. — Но и не подтверждено… оставим как версию. Но этот рисунок Врубеля дал Мистрисс первую отмычку к Провалу. Любопытно, а это еще что? — Акнир сощурилась: между двумя мужчинами был нарисован стол, а на нем — некий конус.

— Масонская пирамидка… только очень уж вытянутая, — предположила Землепотрясная. — А может, не геморроиться, прямо у Миши спросить, что он нарисовал и зачем… Где наш хипстер Серебряного века? Когда он обещал за нами зайти?

— После львов… но он уже здесь, сидит в буфете с Анной и ее мужем.

— И с мужем! — со значением повторила Чуб. — И заметь, вовсе не Анна, а ее муж недолюбливает тебя и меня — ревнует нас к Врубелю? Не-а, мы не пойдем к ним в буфет… подождем, пока Миша сам нас найдет. Идем, переоденемся и лучше поглядим на котэ, я их люблю.

Джек-потрошитель с Крещатика

— Мамзелечки, вот вы где… — быстрой косолапой походкой в конюшню влетела бородатая Пепита и затрещала, чередуя ирландские, английские, русские и немецкие слова, так часто, что без «логуса» они бы ни в жизнь не разобрали бурнокипящий и пьяный грог ее речи. — Мои милые девочки, вы единственные добры ко мне, я должна предупредить вас, должна вам сказать… ни в коем случае не ходите сегодня домой!

— Почему? — не вняла ее панике ведьма. — Мы за комнату еще позавчера заплатили.

— И где нам ночевать? — опешила Чуб.

— Здесь, на конюшне, на сене, можно неплохо устроиться.

— Но почему мы должны спать в конюшне?

Пепита в волнении протянула им английскую газету «Manchester Guardian» — несмотря на крайнюю измятость, газета была свежей, сегодняшней. И хотя Даша Чуб так и не научилась складно говорить по-английски, читала она весьма бегло, потому проглотила и успела переварить заголовок, прежде чем Акнирам вновь прошептала «логус».

— Что? Джек-потрошитель? — взбудоражилась Чуб. — Ух ты! Я и не знала, что это прямо сейчас… Он тоже, выходит, в 1888 году, в октябре куролесил — аккурат на Деды́-да-Бабы́? Неужели это может быть совпадением? Не помню только, чем он прославился там?

— Первый в мире серийный маньяк-убийца, — освежила ее память Акнир. — Убивал проституток, разрезал им брюхо и изымал органы, в первую очередь женские — матку, влагалище… Предполагалось, что он знаком с анатомией, пользуется скальпелем и является медиком, хирургом, на худой конец мясником или акушеркой.

— Пипец! Вчера было пятое убийство! — вчиталась в статью и оповестила всех Даша. — У них в Лондоне как раз был маскарад… праздник лорд-мэра.

— Вчера — в пятницу 28-го? — кажется, дата заинтересовала Акнирам куда больше, чем сами преступления кровавого Джека.

— Ага… — Чуб с любопытством изучила сенсационную новость. — Монструозис кошмарис! Он выкладывает их внутренности «прелестной» картинкой, как наш Миша стекляшки. А еще он написал письмо полицейским с названьем «From Hell». Письмо из Ада!

— Его не поймают, — печально сказала Пепита и нервно оправила ярко-красное клоунское платье на округлых боках.

— Никогда не поймают, — кивнула Чуб. — Но ты-то откуда знаешь?

— Нельзя поймать Уго.

— Угол? Угол чего?

— Уго… девол Уго. Еще моя бабка рассказывала о нем. Он выходит в дни смерти и ищет грешниц, и жрет их кишки… потому что кишки грешниц, блудниц для него точно сахар — первая сласть. И никто не сможет поймать его, его нельзя даже увидеть — лишь тень, которую он отбрасывает в эти дни в свете луны. Потому всем нам стоит поберечь кишки в эти дни, — Пепита похлопала себя по округлому животу и тряхнула огненно-рыжей шевелюрой. — И лично я буду спать на конюшне!

— Ты считаешь, он покусится на твои сласти? — усомнилась Землепотрясная Даша. — Но ты же не горизонталка… в смысле, не проститутка.

— В цирке святых нет, — философски сказала Пепита. — Будьте осторожны, поступайте как я… У Уго нет власти при свете солнца. Жаль, солнца сейчас осталось так мало.

— Да в чем проблема во-още? Джек-потрошитель в Лондоне, а мы вообще в Киеве? — воззвала к ее логике Чуб.

— Уго везде, где есть Тьма. Я ирландка, я знаю, — убежденно сказала Пепита. — Хотите, я расскажу вам историю сестры мой бабки?..

— Как-нибудь в другой раз.

— Вы не поверили, — сильные крупные руки Пепиты в волнении вцепились в Дашину новую юбку. — Послушайте меня… не вступайте во Тьму! Спите здесь, пока он не вернется назад.

— Куда?

— Туда, откуда пришел — в ад, где он жрет кишки каждый день… но в особые дни ему удается пробраться на землю…

— Выходит, Уго — сам Дьявол?

— Нет, Уго не Дьявол… Уго — тень Дьявола. Сам Дьявол не может пробраться, но когда его тень выходит из ада…

— Все, хватит меня кошмарить! — Чуб резко сунула газету обратно в руки Пепиты и демонстративно заткнула обеими ладонями уши. — Сначала ад, теперь тень из ада… Веселуха сплошная! — веселье отнюдь не наблюдалось на Дашином лице. — Оставьте меня все в покое! — она прокрутилась на каблуках-рюмочках и отправилась прочь, распевая хрипло и в голос, точно пыталась перекричать собственный страх:


Что французик ни взболтнет,

Выйдет деликатно.

Ну, а русский как загнет,

Берегись, понятно.

По-французски — ле савон,

А по-русски — мыло.

У французов — миль пардон,

А у русских — в рыло…


Джек-потрошитель с Крещатика

Директор не врал, уверяя, что в цирке Альберта Шумана и без них полный аншлаг. Его программа была сколочена крепко — едва ли не каждый номер был натуральным «гвоздем».

Устроившись на самых дешевых местах, Даша и Акнир с удовольствием посмотрели второй выход конного аттракциона, включая нашумевший номер «Лошадь гоняется за клоуном» — в роли клоуна выступала Пепита, потешно улепетывавшая от белой лошадки.

Пока униформисты готовили манеж к выходу львов и собирали решетки, публику развлекал клоун Клепа, нес околесицу и то и дело, «случайно» оступившись, падал с барьера на манеж. Клепа утверждал, что когда он пьян, падать ему совершенно не больно, потому пить он обязан по долгу службы — исключительно для наилучшего исполнения трюков. Даша же, взывая к его артистическому самолюбию, утверждала, что номер с падениями унизительный, жалкий и его нужно срочно менять.

Козырное местечко в программе — между лошадями и львами, она мысленно облюбовала для сатирических русско-французских куплетов Клепы и мамзельки Коко… И сейчас, глядя на ее напряженное лицо под маленькой шляпкой с вуалеткой, слушая как Чуб напевает под нос «У французов — все салат, А у нас — закуска. По-французски — променад, А у нас — кутузка», — ее «сестрица» заподозрила худшее.

— Не вздумай петь здесь свои куплеты, — не удержалась Акнир. — Куда тебе в сатирики? Ты либо что-то ляпнешь и сразу прогремишь… либо, хуже того, загремишь в участок как политическая, — ведьма старалась быть мягкой.

— И почему, стоит мне прийти в Прошлое и плюнуть, как я уже и прославилась? А в нашем времени я как была неизвестной певичкой из заюзанного клуба, так и осталась? — недружелюбно отозвалась напарница.

— Ты говорила, что твой клуб был один из лучших.

— Это когда я там пела. А как ушла — стал заюзанным. Да не переживай ты, я не собираюсь ща-с петь. О, начинается… давай смотреть на котэ!

Особенный успех у публики во втором отделении имел аттракцион с хищниками — укротителя Юлиуса Зетте.

Среди цирковых он славился тем, что первым сконструировал круглую разборную клетку для арены. Для зрителей же известный укротитель удумал в этом сезоне иную штуку — с начала гастролей он появлялся пред киевской публикой исключительно в бархатной красной маске, полностью скрывавшей его лицо, интригуя прекрасных дам и порождая слухи о страшных шрамах, нанесенных ему львиными когтями во время последнего кровавого выступления в Париже.

Последнее оказалось отчасти правдой — как поведала Пепита, во время парижского вояжа один из львов проявил кровожадный нрав, набросившись на укротителя прямо на манеже, повалив его на землю и сильно ранив… однако пострадала только нога, лицо Юлиуса Зетте осталось неповрежденным, в чем они сами убеждались не раз, когда он выходил из уборной, уже без интригующей маски — усталый, печальный, с дряблыми щеками, и, прихрамывая, шел ко выходу, где его поджидал экипаж. Печаль его, помимо прочего, объяснялась чрезмерной усталостью от коньяка и вина — пред каждым выступлением в его гримерную прибывал посыльный из «Жоржа» с целой корзиной отборных напитков и закусок, а за кулисами поговаривали, что пьет он не просто так, — после несчастного случая у Зетте появился неконтролируемый страх перед собственными львами, потому он и скрывал на манеже лицо — чтобы скрыть свои подлинные, недостойные укротителя чувства, и однажды он не выдержит и даст слабину.

Но покуда, как и все цирковые, во время выступления Юлиус Зетте, облаченный в великолепный костюм Юлия Цезаря с пурпурным плащом, преображался — казался статным и стройным всевластным богом, без малейших усилий повелевающим царями зверей — он клал в открытую пасть льва руку и голову, ездил на звере верхом, возлежал на львах, как на огромных рыжих подушках, гонял их по кругу и заставлял прыгать через горящие обручи.

Для зрителей ХXI века его представление казалось вполне обычным — но показное бесстрашие, с которым он то приказывал львам, то ласково трепал их за ушком как огромных котов, не могло не вызывать восхищения. И любительница всех рыжих кошек, и малых, и больших, Даша Чуб, посмотревшая его выступление целых пять раз, могла поклясться, что львы отвечают Зетте не опасной смертельной страстью, а полнейшей взаимностью, и на их мордах выписано нечто неприлично похожее на обожание. И зря цирковые травят байки о скором конце.

— Так все укротители были из наших? — тихо спросила Чуб, глядя, как под восхищенные крики публики очередной лев летит сквозь объятый огнем обруч.

— Нет, только выжившие… Если веда сама не ведает, что она ведьма, или не может занять достойное место среди нас, равных, — она идет к слепым. Людям много не надо… два-три заклинания знаешь — и уже звезда сцены.

— Ну, когда он объявит уже?..

Юлиус Зетте словно услышал ее.

— Кто из достопочтенных господ сегодня готов выйти на сцену и войти в клетку к моим львам? Я докажу, что лев та же кошка — только очень большая! — укротитель задавал этот вопрос на каждом выступлении, но желающих в Киеве до сих пор не нашлось.

Однако сегодняшний вечер должен был стать особенным. По рядам прошел ропот — стремительной походкой к дверям клетки подошел человек, и не мужчина, а статная полногрудая девушка в шляпке с вуалью.

Музыка оборвалась… на мгновение все участницы дамского оркестра одновременно отпустили свои струны, опустили кларнеты и скрипки.

— Не надо, не губи себя, милая!.. — крикнул женский голос из первых рядов.

Один из униформистов украдкой перекрестился, но, повинуясь властному движению руки дрессировщика, открыл клетку, впуская удивительную девицу вовнутрь.

— Поаплодируем бесстрашной амазонке! — предложил Зетте, и зал взорвался овациями. Львы сидели покорно на тумбах, обернув себя хвостами. — Нам позволено будет узнать ваше имя?

— Даша Чуб! — объявила та.

— А увидеть ваше лицо?

— Нет, я хочу остаться инкогнито.

— Это ваше право… Позвольте узнать, вы боитесь?

— Нисколько… Есть вещи и пострашней, — фыркнула гостья манежа.

Львы заревели… Чуб непроизвольно отпрянула.

— Люций, ты испугал прекрасную даму, — укорил Юлиус Зетте питомца. Лев замолчал. — Покажи даме, как ты просишь прощения!

Лев послушно стал на задние лапы и поднял передние полусогнутые в просящем жесте.

— Покажи, как ты трешься о ноги.

Под всеобщий протяжный «ах» лев спрыгнул с тумбы, подошел к даме и неповторимым типично кошачьим движением потерся спиной о ее колени. Даша обомлела одновременно от ужаса и от восторга.

— Кто же так трётся, Люций… изволь сделать все как положено, с кошачьим мурчанием.

Лев громко заурчал, в тишине притихшего цирка урчание довольного котяры прозвучало как майский гром — одновременно и нежно, и страшно.

— Он так просит, сударыня, вы не вправе ему отказать… дайте ему поиграть хоть немного, устройте забаву, — Зетте протянул Даше веревочку с большим красным бумажным бантиком на конце и подал ей руку, помогая забраться на тумбу.

Даша подняла руку и принялась дергать веревкой — лев ловко словил бант-мышь одним движением огромной когтистой лапы.

— Поаплодируем нашей бесстрашной амазонке еще раз… Я никогда не встречал женщины прекрасней и храбрей. Надеюсь, вы станете моей женой? — укротитель проворно опустился на одно колено.

— Я подумаю, — кокетливо ответила Даша.

Под гром оваций она покинула клетку.

— Убью, — тихо поприветствовала ее Акнирам.

— Знаю. Пошли.

— Сколько раз я просила тебя?!.. — продолжила ведьма уже в коридоре.

— В чем проблема, если ведам львы никогда не причиняют вреда?

— Просила тебя не звездить…

— А как сама ставишь на стол десять чашек, так это нормально? — сорвавшись, визгливо крикнула Даша в ответ. — И я не звездила…

— Что же тогда это было?

— Страх! — зло огрызнулась Землепотрясная Даша. — Я боюсь! Понимаешь, боюсь? Я никогда никого, ничего так не боялась… но я боюсь эту Мистрисс… и ада… Я никогда раньше не думала, что он действительно есть… вы мне не говорили! Но я там была… Я правда видела ад. Я видела настоящий Провал. И теперь у меня душа в пятках… то в пятках, то в локте, то где-то еще… С тех пор, как мы вышли от Мистрисс, я не могла остановить сердцебиение, все так стучало в груди, что казалось взорвется. Я потому и пошла в клетку ко львам, чтоб страхом страх перебить… Спасибо, почти помогло… ща-с чуть полегче, — закончила выдохом Чуб.

— Почему ты мне не сказала? — притихнув, спросила Акнир.

— Потому что мне стыдно. Я ужасно боюсь… я не могу объяснить чего, но мне страшно… ужасно страшно… а тут еще Пепита со своей тенью из ада… Скажи, ведь из ада не могут прийти… за мной… ну-у типа раньше времени?

— Скажи еще, что ты боишься Пепитиного девола Уго? Ты хоть знаешь, сколько у ирландских крестьян подобных легенд?

Надменность Акнир не развеяла Дашиных страхов:

— Не знаю! — огрызнулась она. — Зато теперь я точно знаю, что ад существует. А Джек сам оставил в письме свой обратный адрес: «Из ада». И Джека, действительно, не поймали… И не знаю, почему никто, даже авторы фантастических фильмов, не задумался над таким простым объяснением: Джек фестивалил на Деды́, когда из ада к нам приходит всякая дрянь.

— Вот в этом одном ты права — никто не задумывался, — согласилась Акнир. — А ведь забавно… Его пятую жертву убили вчера, 28-го — в пятый день, на Великую Пятницу. На Пятницу в Пятнице. По нашему стилю… В Англии уже ноябрь. Но и в Англии убийство последней жертвы пришлось на пятницу. И забавнее всего, что ее убили в праздник лорд-мэра, который, пока Англия жила по старому стилю, тоже отмечали 28 октября.

— И что это значит?

— По приметам слепых, по пятницам, не говоря уж о Великих, нельзя ткать, стирать и пахать. Нельзя тревожить ни воду, ни землю, ни женщину — запрещено делать детей…

— Трахаться?

— Это составная часть запрета…

— А если нарушишь?

— Не знаю как в Лондоне, а у нас в Украине считали, что Пятница — реальная баба-демон. Пятница-похатница! Она ходит по хатам, смотрит, блюдут ли женщины пятничный запрет, и жестоко наказывает тех, кто не чтит ее день. По преданиям, женщину, которая пряла в пятницу пряжу, она исколола веретеном, заколола насмерть.

— Но хоть веретеном, а не скальпелем…

— У женщины, которая стирала в пятницу, — отняла руки, с бабы, которая в пятницу рубила дрова, — содрала кожу и повесила ее на забор.

— Кажется, я поняла откуда появились легенды о кровавой пятнице 13-го, — сделала открытие Даша. — Выходит, не Джек-потрошитель, а Пятница — самый первый маньяк-убийца? А как твоя Пяточка-Маточка наказывает тех, кто делал по пятницам детей? В смысле, интересовался процессом…

Но Акнир приняла ее вопрос на диво серьезно:

— А ты верно подметила — «Пяточка-маточка»!.. ведь в первую очередь Потрошитель вырезал у проституток матку. Пятница часто отнимает именно ту часть тела, которая нарушила запрет. И первое убийство Потрошителя тоже случилось в пятницу 13-го… 31 августа.

Даша знала, что ведьмы считают роковым само сочетание единицы и тройки, вне зависимости от последовательности их написания. Но вот все остальное…

— Приехали! — почти весело заключила она. — Уже не Джек Ripper, не Уго, а Пятница режет в Англии горизонталок? Пятница-похатница — гроза проституток? — Чуб нервно хмыкнула. Версия была настолько абсурдной, что ей аж полегчало. Во-первых, сложно представить себе сражение с днем недели. А во-вторых, сегодня суббота, как ни верти, бояться нечего.

И в этот момент она услышала голос:

«Я боюсь… мне страшно… мне страшно… она убьет меня… из ада…»

Голос звучал внутри — у нее в голове. И слова были знакомые — почти то же самое говорила она.

— Я боюсь… мне страшно… — произнесла Даша вслух, пытаясь определить, ей ли принадлежит этот голос.

— Чего ты боишься, Коко? — из-за нагроможденных ящиков, кое-как освещенных газовым, убранным в решетку рожком, вынырнул Михаил Врубель.

— Она боится идти домой в темноте, — нашлась Акнир.

— Боюсь, — не стала спорить Даша. — Ты слышал про Джека-потрошителя?

— О, да, — сказал художник. — Это ужасно. Страшней чем в романах Эдгара По… Но ведь он в Лондоне, а мы здесь… за тысячи миль от него.

— Я ей то же самое сказала сейчас, — кивнула Акнир.

— Ты очень разумная девушка, моя Мимишечка, — похвалил ее Врубель.

— Все равно я боюсь, — заупрямилась Даша. — А на извозчика денег нет. Шуман все никак не заплатит. Ты не проводишь нас в меблирашки?

— Само собой… я и так собирался идти к вам.

Джек-потрошитель с Крещатика

Стоило им сделать несколько шагов, и большая яркая вывеска «Цирк Альфреда Шумана» исчезла в колдовском растворе бело-серой туманной тьмы.

Вчерашний ветер улетел гулять по полям и лесам, Киев обложило влажной ватой тумана, и Город стал походить на Лондон, словно специально переоделся под Дашины страхи.

Под мерцающим в белом киселе фонарем Думской площади топтались две проститутки — одна маленькая с большими глазами и круглым, совершенно детским лицом, густо покрытым белилами, сделавшими ее похожей на огромную куклу, вторая годилась по возрасту ей в матери, а может, и была ею… Младшая махнула Врубелю рукой. Старшая лишь проводила голодным взглядом бесперспективного клиента, уже обзаведшегося сразу двумя мамзельками на вечер.

От Думской площади веером шли несколько улиц, весьма престижные в наши дни Михайловская, Малая Житомирская, Софиевская и пресловутый Козиноболотный переулок — нынче всем своим видом подтверждали небезосновательность страхов Коко.

Но Даша уже устыдилась собственных страхов. Как ни странно, здесь, на темных улицах Города, ей было менее страшно, чем в коридорах цирка, здесь сразу стало ясно, что бедным ночным бабочкам, кружащим под фонарем, грозят лишь реальные убийцы из плоти и крови, и хоть среди них вряд ли разгуливает знаменитый Джек, тем, кому нынешней ночью сделают «чик, чик-чирик», будет все равно, что случится впоследствии с их бренным, бесчувственным телом.

— Забудь все, что я сказала. Я — дура… Это была паника, — шепнула Даша Акнир.

— Обычная реакция на мощного некроманта, — успокоила ее ведьма. — Смертельный ужас. Иногда даже галлюцинации. А Мистрисс очень сильная, раз уж она может достать душу из ада.

— Мистрисс может отмазать любую душу от ада? Тогда нам точно нужно ее заклятие «vele»!

— Впрочем, — Акнир посмотрела через плечо, оглядываясь на двух проституток, — раз наша некромантка ищет Ирининскую церковь, между нею и Джеком есть кое-что общее.

Даша прищурилась, но не смогла измыслить хоть какую-то связь между церковью и маньяком, и обратила к Акнир вопросительный взгляд.

— Ты не поверишь, — ухмыльнулась Акнир. — Проституция. Пять веков назад в наказанье за верность христианской вере святую Ирину отдали в публичный дом.

— Не отставайте, — окликнул их Врубель. — Это опасно!

Он шел впереди, и его крылатое зелено-коричневое пальто с семью пелеринами развевалось от быстрого шага, и сам он казался в нем лишь огромным осенним листом, который вот-вот унесут холодные ветры.

— Не бойся, — тихо хихикнула юная ведьма под нос, — мы тебя защитим, если что…

Они прошли по дурному переулку. На улице шлюх не росло ни единого деревца. Низкорослые каменные и деревянные дома с закрытыми ставенками, еще не подозревавшие, как скоро их снесет очередная волна строительной горячки, были почти скрыты в белых туманных водах. Два фонаря — оставшийся сзади на площади и маячивший путеводной звездой впереди — горели бледно, безжизненно, а в белесой тьме, словно крысы, копошились сомнительные любовные пары, их «коты», местные нищие, обитавшие днем на церковных папертях, собирая дань милосердия с богомольцев, и те, кто не был милосерден ночами к проходящим мимо. И кабы «сестры Мерсье» Коко и Мими не представляли собой компактный вариант оружия массового поражения — возвращаться домой для них и впрямь было бы небезопасно.

Дорогу Врубелю перебежала толстая крыса, за ней неслась кошка — в темноте трудно было определить ее цвет. Но неожиданно, забыв про добычу, хвостатый зверь остановился, ощетинился, выгнув спину и вздыбив хвост, — кошка почуяла чью-то бесприютную душу.

Художник не заметил случившегося — он молчал большую часть дороги, что было совершенно на него не похоже.

— Ты сегодня не в духе? — догнала его Акнир.

— Может, и в духе, но не в святом — в злом и мятежном, — ответил Врубель уныло. — Все эскизы, которые я сочинил для Владимирского собора, забраковали… опять забраковали! — в отчаянии вымолвил он. — Фреску, написанную мной в соборе, признали негодной и постановили закрасить. Прахов говорит, для такого, как я, следовало бы построить отдельный собор, уж слишком мои работы особенные, слишком выбиваются. Видно, по мнению Синода, они не соответствуют понятию о благолепии храма. И я не знаю, что мне делать теперь. Ведь мне уже 32 года… еще полгода — и возраст Христа! И все кругом твердит мне: довольно обещаний, пора исполнения. Пора, пора стать солидным господином… А у меня нет даже некоторого запаса денег на жизнь. И никаких перспектив. И потому я снова не в духе. И потому все твердят, что у меня невыносимый характер и слишком рассеянный образ жизни… даже Анна Гаппе… А если уж и она… мне конец.

Чуб прислушалась, ей показалось, что она услышала сзади шаги — кто-то, скрытый туманом, идет вслед за ними.

— При чем тут характер? — твердо сказала Акнир. — Ты — гений! А большинство людей вокруг не понимают этого. Естественно, ты не в духе.

— Ты действительно думаешь так, Мимимишечка?

Чуб чуть не топнула ногой. Сказать мужику, что он гений, это, в понимании Акнир, не заигрывать?

Решительно оттеснив от Врубеля «младшую сестру», Даша, как обычно, попыталась взять быка за рога — прояснить все и сразу:

— Или ты из-за Анны расстроился? Ты же вроде сказал, что не любишь ее.

— Наверное, я никого не люблю… я лишь жажду спасения…

— Но ты сказал вчера, что любишь кого-то… какого-то человека? Это женщина?

Врубель молчал так долго, что Даша успела заподозрить его в еще более спорных грехах.

— Женщина, — ответил он наконец.

— Эмилия Прахова?

— Нет, я охладел к ней давно… другая… но для меня нет надежды… или есть? Как ты думаешь, Мими? Почему ты стоишь там? Прошу, подойди ко мне.

Он резко остановился, шагнул к Акнир и склонился к ней, спешно стащил с руки вязаную черную перчатку, осторожно дотронулся до ее щеки. Акнирам подалась к нему.

Чуб остолбенела, глядя на два романтических силуэта под ночным фонарем, — это было уж слишком! Слишком очевидно. Слишком бесспорно. Вот вам и «душевная дружба»! И где раньше были ее глаза?

Впрочем, помимо вопиющего видимого «слишком» было еще одно, невиданное — точнее, невидимое.

Тихая, еле слышная поступь сзади приближалась. Но шорох шагов съел слова Врубеля:

— Что мне делать, Мими? Они зарезали моего Христа! Забраковали его… Не знаю, как я мог допустить в эскизе какое-либо неряшество?.. Порой мне кажется, я очень недурно рисую. Нужно лишь отказаться от эпатирования, стремления гениальничать, и я перестану делать вздор! Все моя леность и вольнодумное легкомыслие… Быть может, мой Христос впрямь не вышел как надо? И Анна Гаппе сказала: может дело в том, что вы недостаточно любите его? А я ответил: а может, это он больше не любит меня? И после смерти я попаду в ад, о котором отцу рассказывал ксёндз…

«Ад… он тоже думает про ад… как и я? Он ведь тоже общается с Мистрисс!» — Даша вспомнила исходивший от Врубеля сладко-терпкий запах, который она приняла вчера за духи — так же пахла наливка Рябиновка.

Некромантка угощала и их, и его — для чего?

— Откуда у меня эта мания, что я непременно скажу что-то новое? Я мечтал иллюзионировать человеческую душу, будить ее своими образами от мелочей, от будничного… и потому вечно возносился душой в высшие сферы, и вечно падал. Я слишком смятенный духом, слишком флюгероватый, то верх, то вниз… — в отчаянии продолжил свое самообличительное самобичевание он, болезненный душевный надрыв, надлом звучал в каждом его слове. — Вот Котарбинский всегда в превосходном приподнятом расположении духа, все видит в наилучшем, наичудеснейшем свете! А я все проваливаюсь в какие-то бездны, провалы…

Он склонился почти к самым губам Акнир и застыл как статуя Родена. Акнир коснулась его груди и тоже застыла. И Даша застыла, не зная, что делать, как помочь сразу всем? И их тени застыли…

Но не все.

Именно сейчас, когда с паузой пришла неподвижность и тишина, Даша снова явственно различила шаги:

— Тук, тук…

Нет, слух не обманывал ее.

— Тук, тук…

Чуб резко оглянулась и увидела Тень.

Длинная тень двигалась к ним. Тень появилась из тумана первой, ее хозяин таился за мутной завесой.

— Тук, тук, — отзывалась брусчатка, принимая на себя подошвы чьих-то сапог.

Тень приблизилась. И Даша, наконец, смогла рассмотреть то, что ее отбрасывало…

Ничего!

Никого.

Пустое место…

Тень шла сама по себе. Тень, которую отбрасывала беспросветная Тьма, а не свет фонаря — от источника света тень падала бы в противоположную сторону! Точно так же, как голос в ее голове, снова зазвучал, словно сам по себе:

«Ты не поняла?.. меня уже нет… я во Тьме… как и ты… мне страшно… бойся ее… это ад… она — ад…»

— Тук, тук…

Двигаясь на мягких подошвах, Тень без человека прошла мимо них…и вдруг раздвоилась, точно ее рассекли пополам. Замершая, остолбеневшая Даша проводила фантасмагорию взглядом, безуспешно пытаясь понять: она действительно видит ее или все это — и голос, и тень — обещанная галлюцинация?

Уточнить было не у кого: ведьма смотрела только на Врубеля, Врубель — смотрел лишь на Акнир.

«Акнирам!!!» — хотела крикнуть она.

Но «сестрица» обернулась сама — встрепенулась, словно сзади раздался оглушительный залп трехдюймовой пушки.

— Кто здесь? — встревоженно вскрикнула ведьма.

Позабыв про Врубеля, про конспирацию, одним резким движением руки она разогнала туман — белое полотно, преграждавшее улицу, разорвалось и свернулось, как бумажный лист, подожженный с четырех сторон сразу. Небо над ними оказалось фиолетово-синим. И стало видно, что вдалеке, у поворота на площадь, в неверном свете второго фонаря стоит высокий человек в котелке и английском пальто — стоит неподвижно, глядя им вслед и презрительно кривя губы, дымящиеся дымом сигары — тот самый человек, нареченный ею отцом, за которым она отправилась в 1888 год.

Акнир рванула к нему.

— Стой, ты куда? — попыталась остановить ее Даша.

Акнир оглянулась — и этой доли секунды хватило, чтобы презрительный отец (?) юркнул в туман, из которого она его извлекла. Исчез, испарился…

В конце улицы не было уже никого.

И в ее середине — тоже!

Вместе с отцом Акнир исчез и их спутник, стоявший под вторым фонарем.

— Где Врубель?.. он же только что был здесь? — всполошилась Даша. — Миша! Миша!.. Он что, провалился?.. — Даша поняла, что сказала. — Он провалился? Он в Провале?.. исчез… Почему? Что он сделал?

— Он сказал слово «провал», — оторопело отозвалась Акнир.

— Сказал «провал» и провалился? Давай и мы попробуем… Провал. Провал. — Чуб огляделась и ощутила сомнения. — Он ведь точно был здесь?

«Ты не поняла… меня уже нет… я во Тьме… как и ты…»

— О чем ты?

— А если его и не было? Если Врубель уже мертв?

— Конечно, он мертв. По нашему времени Врубель умер сто лет назад.

«Ты не поняла…»

— Ты не поняла! — очевидное и ужасное навалилось на Дашу. — Вспомни, вчера он ел кутю, которую ты поставила для душек. И сейчас, когда мы шли, кошка шипела на него… так они шипят на покойных! И вчера я увидела его через окно… А теперь он исчез, словно призрак. Врубель мертв!

— Нет, он в Провалле…

— А что такое Третий Провал? Вход на тот свет! Ты сама говорила вчера. Место, откуда никто не возвращался.

«Меня уже нет… я во Тьме… как и ты…»

— А если и меня уже нет? — сдавленно произнесла Даша.

И против воли в воображении снова всплыл могильный камень под старой ивой, «Дарина Чуб, 1888 год».

— Вдруг мы уже в аду? Потому мне так страшно…

«Мне страшно… мне страшно… я во Тьме».

— Лично я уже там, — Акнир, безуспешно вертевшая головой по сторонам, испытала приступ отчаяния: Миша провалился, испарился отец, все нити разом оказались оборванными. — Это полный провал!

— Провал… — повторила Даша и вздрогнула — вдалеке раздался короткий, разрывающий душу женский крик.

А затем свет резанул им глаза, ночь сменил день.

Они стояли посреди нарядной приморской улицы.

Моря не было видно, но почему-то не возникало сомнения, что оно рядом и улица стремится к нему.

— Мы… в аду? — оторопело спросила Даша.

— Не знаю…

— Если так, ад — не самое худшее место, — сказала Чуб. — Могу поклясться, что мы в Одессе!

Глава четвертая,

где мы оказываемся то ли в аду, то ли в Oдессе

Джек-потрошитель с Крещатика

Неизвестный день, неизвестный год

Даша Чуб подошла к ближайшему дому, дотронулась до него, ожидая, что стена распадаться под ее рукой, но дом вероломно остался стоять — видимо, желая запутать ее окончательно.

— Одесса может быть адом? — крайне неуверенно уточнила она и ощупала свою грудь, проверяя, не растворилось ли ее тело в лиловых мирах.

— Одессы тут в принципе быть не может. Мы в Киеве! — Акнир выглядела не менее ошарашенной.

— …были в Киеве. Как мы здесь оказались? — Даша уже привыкла к переходам из времени во время, но из Города в Город! — Мы, по ходу, на Софиевской, — отметила она взглядом табличку с названием улицы.

Мимо прошла дама в шляпке с широкими полями, Акнир проводила ее внимательным взглядом и присовокупила:

— Примерно в 1900-х годах.

— Ты так землепотрясно рубишь в моде?

— Меня мама специально натаскивала. Мода — лучший ориентир для путешественников во времени.

— И ты не предполагаешь, почему Одесса 1900-х годов может быть твоим и моим адом? — Чуб упрямо смотрела на окружающий мир в ожидании подвоха.

Окружающий мир с любопытством смотрел на нее.

По брусчатке с шумом промчался сверкающий новеньким лаком «мотор» со щеголем в большой клетчатой кепке, зеленых перчатках и огромных защитных очках на носу. Еще одна дама с крупнокалиберным бюстом вела на поводке собачонку, похожую на перекормленную лысую гусеницу — лапы почти не были видны из-под жирных боков. На углу с плоской корзинкой стояла цветочница в соломенной шляпке.

А небо над ними было голубым словно головокружительный вальс… Цвела акация. Вверху парили чайки, и воздух был совершенно не киевский — похожий на легкое-легкое белое вино, от которого быстро пьянеешь и хочется смеяться не к месту и к месту.

Но, похоже, Акнир пребывала в совершенно ином — ужасающем месте. Ее лицо стало бледным, взгляд затравленным, глаза редкого василькового цвета — горячечными, как у больной.

— Ты не могла бы уже завязать с теорией ада? — раздраженно огрызнулась она. — Хотя версия у меня все же имеется, — ведьма щелкнула золотистой застежкой маленькой гобеленовой сумочки, достала свернутый в трубочку рисунок Врубеля и указала пальцем в нитяной перчатке на надпись в левом нижнем углу:

Одесса, 1885.

— Но сейчас не 85-й! Наверное, в 1900-х есть нечто такое, «что нам нужно знать»! — подняв палец, процитировала Чуб главную часть заклятия для всех временных путешественников.

Достаточно было им произнести «Именем Отца моего велю, дай то, что мне должно знать!» — Киев сам помещал тебя в необходимое место и никогда не ошибался в своем выборе.

— Ты ошибаешься! — впервые в словах уравновешенной не по годам Акнирам появились визгливые дрожащие нотки. — Мы здесь не потому, что произнесли заклятие, не по собственной воле и не по воле Города… мы даже не в нашем Городе. Мы в Провалле! В Третьем Провале, провались он пропадом! — едва не закричала она.

— Чего ты психуешь?

— Когда мы используем для путешествия заклятие из Книги Киевиц — все просто, — объяснила взволнованная ведьма, — все управляемо. Мы знаем, куда мы попадаем, зачем, как вернемся и сколько это продлится. Мы контролируем все! А тут — ничего! Третий Провал — неизвестная магия, которой никто еще не овладел. И она, в свою очередь, может завладеть нами. Мы не знаем, для чего нас сюда занесло, чем мы заплатим за это путешествие, как нам вернуться. Хотя, если верить моей прабабке, мы вовсе не выберемся отсюда уже никогда!..

— Навсегда останемся жить в Одессе? — Чуб еще несколько раз хлопнула дом по стене, дабы удостовериться в его материальности уже окончательно. — Я по Киеву буду скучать… Но все же не самый ужасный вариант ада, наверно. А если Третий Провал — и вовсе не ад? Если он исполняет желания! — взбудоражилась Даша.

— Лично я не испытывала желания тут оказаться.

— Что бы пожелать такого по-быстрому внаглую?.. Хочу, например, колье из бриллиантов! — Землепотрясная с любопытством завертелась, ожидая, не преподнесет ли мир ей чудесный бриллиантовый сюрприз.

— До чего же все ужасно, ужасно! — вскричала ведьма. — Ты хоть поняла, кем оказался мой милый папаша? Он не колдун… Мой папа — шпион! Гадкий, ничтожный шпик. Это его Мистрисс наняла, чтоб следить за Врубелем. А мама наверняка переспала с ним, чтобы выведать все его тайны. Это в ее стиле… кого я обманывала? Мама ничего не говорила мне про него потому, что он был ничем и никем! До чего же все просто — она просто залетела… фу… фу!

— Да ладно тебе, — Чуб постепенно приходила в себя. Город вокруг был успокаивающе реальным. Реальность подтверждал и собачий голод внутри — ей страшно захотелось есть, и она уже искала глазами ближайший доступный общепит. — Радуйся лучше, что все, в конце концов, прояснилось. Твоя мать пришла сюда ради Мистрисс. Мистрисс приехала ради Врубеля. А твоя мать уже знает Врубеля и не может подкатить к нему так близко, как мы. Вблизи ее парик и вуаль не спасут, он ее все равно узнает. И потому она поставила своего любимого мужчину, твоего папу — следить за Врубелем!

— Полагаешь, мама хотя бы с ним по любви? Уже легче… Было бы, кабы мы не сидели в Третьем Провале.

— Мы всего лишь в Одессе. И Врубель же выбрался как-то!

— Разве? Ты только что утверждала, что он уже мертв, — горько съехидничала ведьма.

— Помнишь, он сказал нам, что видел выступление Мистрисс в Одессе? И рисунок его из Одессы… Боже, он был здесь! — встрепенулась Землепотрясная Чуб.

Веда поморщилась при упоминании Бога, а Даша уже успела отыскать в кармане смартфон и наладить интернет-связь с настоящим — причину, по которой в Прошлом мобильные работали не хуже, чем в их реальном времени, Землепотрясная так и не смогла утрясти в голове до конца, хоть ей объясняли четырежды. Проблема в Прошлом была одна — отсутствии розеток для подзарядки, потому пользоваться связью Акнир просила лишь в крайнем форс-мажорном случае — и, по мнению Даши Чуб, сейчас был именно он.

Следовало признать: кое в чем Мистрисс Фей Эббот глаголила истину! Прогресс в виде Инета давал ответы на жизненно важные вопросы намного быстрее, чем Господь Бог. Стоило прогуглить два слова «Врубель Одесса», — Чуб гордо огласила:

— И не просто был — жил в Одессе три года назад!

— Где?

— Здесь, улица Софиевская, дом 18, квартира 10, — показала Даша на тот самый дом, с которым успела установить близкий тактильный контакт — небольшой трехэтажный особнячок с балконом и полукруглыми окнами на втором этаже. — На нем ща-с, в нашем времени, даже табличка в честь Миши имеется… Смотри! — она приподняла экран телефона, демонстрируя памятный знак с поясным изображением художника в сюртуке и с палитрой в руках, и приложила смартфон к стене дома, «повесив» на него барельеф. — Он приехал в Одессу сразу после любовного издепица с Эмилией Праховой, то есть с твоей мамой на деле… Пытался забыть ее. Одесситы во-още воображают, что первого Демона он написал у них. Пойдем, что ли, заглянем в подъезд? — шагнула она к парадному дома. — Правда, не знаю зачем, если Миши тут давно нет. А давай сначала чуток перекусим? А то мы ведь без ужина. Найдем пищеблок… Давай сходим в кафе «Фанкони»! Это место, где собирались все одесские писатели, поэты и даже Мишка Япончик! Ведь вообще никто не знает, как в реале выглядел Мишка! А мы его сфоткаем!..

Акнир равнодушно махнула рукой, и Чуб вновь нырнула в морские пучины Инета.

— Везуха! «Фанкони» уже открылся, а ведь мы могли разминуться в веках… если не врет GPS, это недалеко — на углу Катерининской и Ланжероновской, минут за двадцать дойдем. Вперед и с песней!

Она и впрямь тихо запело под нос «Ах, Одесса, не город, а невеста!» и бодро зашагала по залитой солнцем, словно позолоченной улице, с неприкрытым любопытством рассматривая идущую навстречу фасонную одесскую публику — эффектных галантерейных кавалеров в полосатых костюмах, дам в светлых платьях, прикрытых кружевными ажурными зонтами от солнца. К ним летели обрывки неспешных курортных бесед:

— Одесса с ее морем и лиманами изобилует средствами от ревматизма…

— О да, еще господин Пушкин!..

От солнца постоянно хотелось щуриться — и прищур сам по себе рождал в душе веселый пофигизм и презрение к бедам, столь свойственные жителям этого дивного приморского града. Торговая, курортная, летняя, с европейской ноткой Одесса походила на витрину кондитерской — все здесь было новеньким, блестящим, нарядным и ярким. Было Одессе от роду каких-то сто лет, а уж и доходные дома выросли тут повыше, чем в Киеве, и фасады, как пирожные в креме, были все в маскаронах, в амурно-цветочной лепнине.

Они приближались к центру — и все ярче сверкали стеклянные витрины магазинов, заполненные экзотическими сластями и фруктами, разноцветными перчатками из лайки, замши и тончайшей «куриной кожи», дамскими шляпами с такими огромными полями, что, казалось, от резкого звука, они могут взлететь, замахать своими огромными крыльями, и упорхнуть стайкой к лазурному морю. В кафе с джунглями пальм и золоченой бархатной мебелью играла музыка и, развлекая жуирующих господ и их дам в таких же крылатых шляпах, набриолиненный тенор несколько фальшиво напевал на подозрительно знакомый мотивчик «Ой, не хади, Гришка, да и на пикник…». И Чуб тряхнула головой пару раз, прежде чем сообразила, что сие умопомрачительный одесский перевод украинской песни «Ой, не ходи, Грицю, та й на вечорниці».

— А мы ведь забыли самое вкусное! — сказала Даша, разглядывая тощего тенора с подкрученными пиками усишек. — Тут, в Одессе, у Врубеля был роман с каким-то бородатым мужчиной, которого он рисовал! Говорю тебе, наш Город Киев дал нам то, что нам нужно знать — просто нужное знание оказалось в другом городе… Бросай свои душевные надрывы, я задницей чую — мы идем верной тропой, разгадка рядом!

Чуб быстро оглянулась, надеясь поймать помянутую разгадку с поличным.

Мимо, громыхая, проехал трамвай с большой рекламной надписью «Шустов». Двое гимназистов со смехом вскочили на ходу на его подножку.

— Следующий раз, когда заблудимся в дремучем лесу, не забудь взять свою «мадам сижу» вместо компаса, — хмуровато похвалила Дашину интуицию ведьма. — Боюсь, мы не дойдем до «Фанкони». Нам туда… — указала она на противоположную сторону улицы, где поместился еще один, не самого роскошного вида ресторанчик. — Ты мужчину с бородой и колье из бриллиантов заказывала? Ну, можно сказать, получилось… только колье с нагрузкой.

Даша проследила за ее рукой и поняла, что зайти в достопамятное писательско-поэтически-воровское кафе им не судилось — слишком притягательным было другое заведение, точнее, одна из его посетительниц. Сидевшая на открытой площадке ресторана под дрожащей от ветра полосатой маркизой женщина в модной шляпе и бриллиантовом колье была столь прекрасна, что у нее могло быть только одно имя:

— Катя?? Она-то что делает здесь?! И кто это с ней?..

За столом с Катериной Михайловной Дображанской сидел неизвестный им солидного вида бородач.

Чуб с сомнением скривилась:

— Как думаешь, Катя нас хоть покормит?

Джек-потрошитель с Крещатика

— И вы тут, в маскараде? — не особо удивилась их появлению Катерина Михайловна — г-жа Дображанская редко теряла самообладание. Выражение лица у старшей из Трех Киевиц было царственным, пальцы в темных перчатках — тяжелыми от драгоценных колец, а огромная, заполненная перьями и розами широкополая шляпа, которая должна была казаться каноном безвкусицы, — подло шла Кате, ибо, воистину, все к лицу подлецу! — А у меня тут небольшой мастер-класс по бизнес-пиару… Это мои помощницы, Дарья и Анна, — представила она их сидевшему рядом мужчине с ухоженной бородой и подкрученными кончиками усов. — Не смотрите на их затрапезный наряд, они весьма и весьма полезны.

— Понимаю, — ответил солидный бородач, облаченный в безукоризненную тройку с непременной золотой цепью для часов и элегантное летнее пальто. — Тоже действуете через низы… похвально, похвально. — На вид ему было лет сорок или немногим более. — Ну, милые барышни, глядите и учитесь… — бородатый господин взял свои цепные часы и щелкнул крышкой золотого брегета, — минут через пять начнется полезнейшее представление!

— А можно пока что-то съесть? Ну, хоть бутерброд с колбасой, — проканючила Чуб, изучая бородача подозрительным взглядом. Он вроде совсем не походил на рисунок Врубеля, но, с другой стороны, с 1885-го прошло много лет.

Катерина досадливо дернула ртом и одним движением руки отдала распоряжение стоящему поодаль официанту.

— А пока прошу вас, Катерина Михайловна, — бородатый господин положил на столик разноцветный и плотный рекламный листок, расхваливающий какое-то винно-водочное изделие — вытянутую, как башня, бутылку-конус с надписью на этикете «Рябиновая».

НЕСРАВНЕННАЯ РЯБИНОВАЯ

излюбленный напиток изысканной публики.

ИМЕЙТЕ В ВИДУ, что колоссальный успех и повсеместное распространение ея обязаны помимо вкусовых качеств превосходному действию на желудок рябины, ускоряющей пищеварительные процессы.

НЕ ЗАБУДЬТЕ ЖЕ 6 рюмок Несравненной рябиновой Шустова при каждом завтраке, обеде и ужине: Вы получите одновременно и удовольствие, и пользу.

— Фирменный напиток нашего торгового дома «Рябина на коньяке». Последнее слово водочного производства! Обратите внимание на своеобразную форму бутылки, — представил питье господин.

— Я уже обратила, — Акнир снова изъяла из сумочки украденный у Мистрисс набросок, развернула и положила на стол, сравнивая конус «Рябиновой» с конусообразным предметом, окрещенным Дашей массонской пирамидкой. Если бородатый господин был ничуть не похож на бородача с рисунка, то вытянутая узкая бутылка с особенным узором внизу несомненно послужила натурщицей Врубелю. — Значит, Рябиновка? — повторила ведьма.

«Рябиновка, кровь Бабо́в…» — пронеслось в памяти Даши.

Рябиновка, которой потчевала их миссис Фей Эббот, наверняка и была той самой первой отмычкой к Проваллю!

— Семейный рецепт, — охотно похвастал господин. — Еще дед мой, Леонтий Архипович, был травником, любил ягоды, травки, коренья настаивать на хлебном вине.

— Тогда все понятно, — кивнула ведьма.

— С его и Божьей помощью отец и стал автором более ста восьмидесяти патентов настоек. Позволите? — господин взял рисунок из рук Акнирам. — Любопытно… как точно, однако, передана ночь.

— Ночь? — Чуб еще раз заценила рисунок с двумя мужиками (лежащим и молящим) и вновь заподозрила бородача в неприкрытой голубизне. — А вас, прошу прощения, как величать?

— Простите, не представился, Николай Николаевич Шустов.

— Купец I гильдии, фабрикант, виноторговец, необыкновенна личность. На данный момент имеет заводы в Кишиневе, Ереване и тут, в Одессе… — аттестовала его Катя с таким видом, будто только что приобрела купца вместе с заводами в личную собственность и теперь искала для него подходящее парадное место на выставке личных достижений. — Лучший рекламщик Серебряного века! Это наш, особый язык, — пояснила господину она. — Я истинная поклонница вашего делового таланта. Одно ваше решение анонимно представить ваш коньяк на парижской выставке… Верно ли, что когда он получил Гран-при, французы со скрежетом зубовным вынуждены были впервые позволить иностранному продукту взять название «коньяк»?

— Вот именно, вынуждены, милейшая Катерина Михайловна! Знали бы французики, что коньячок наш, как казачок — засланный, из нашей сторонушки, ни за что бы не дали нам приз! — довольно засмеялся господин Шустов. — «Никогда не ждите, что вас оценят другие — перво-наперво, цените себя сами!» — таков мой девиз. Мой отец, основатель торгового дома «Шустов и сыновья», всегда говорил: «Покупатель нам не друг, он слуга и хозяин. Как слугу, мы должны научить его покупать то, что выгодно нам, а как хозяина, должны научить требовать в магазинах, чтобы им продали то, что нам выгодно!»

— О, как это верно! — гортанно пропела Катерина.

Эти двое говорили о бизнесе с таким завороженно-влюбленным видом, с каким обычные пары воспевают луну и романтический шелест волн. И жаркий, недвусмысленный взгляд купца I гильдии, обращенный на красавицу Катю, заставил Землепотрясную Дашу перечеркнуть свои гей-подозрения. Мечты купца, его желания, намерения были написанны нынче прямо у него на лице, во всяком случае, на неприкрытой бородой его части.

— Так вы тот самый Шустов? — сказала она. — А я вас пила… ну не совсем вас, коньяк. Мне даже понравилось… теперь понимаю, отчего. Коньячишко, небось, тоже дед-травник варганил? — Чуб подмигнула.

— А вы премилая девушка, — Шустов-не-коньяк вскользь потрепал Дашу по круглой щеке и сразу забыл о ее округлостях, поглощенный несравненной Катериной Михайловной.

— Тот самый! — засвидетельствовала Катя, старательно делая пометки в большой записной книжечке и не забывая ласкать взором купца I гильдии. — И я имею намерение поддержать национальный продукт, так сказать, из чувства патриотизма. «Рябиновка» — это прекрасно! Хорошо бы еще запустить в производство «Калиновку», ведь калина — символ нашей земли.

Чуб из любопытства извернулась, заглядывая в Катину книжицу, посмотреть, что она пишет, и изумленно приподняла правую бровь:

— Ну ты, Катя, даешь во-още!..

Но что и кому дает Катерина, осталось невыясненным — и даже сама Даша забыла, что хотела сказать — слишком заговорщицким тоном их прервал господин-не-коньяк:

— Дамы, прошу-с полнейшего вашего внимания… сейчас вы увидите отменный образчик помянутой мной науки, которую следует преподавать не только покупателям, но и хозяевам винных лавок, трактиров и прочих питейных заведений. С помощью таких вот штук мой отец и создал имя отменной шустовской водке. Теперь дело за коньяком!

Джек-потрошитель с Крещатика

В ресторан завалила большая компания студентов, один из них — в видавшей виды студенческой шинели и фуражке набекрень, — подошел к стойке. Судя по выпущенным на почтовых карточках в 1910 году «Типам студентов», этой, запечатленной художником Владимиром Кадулиным, самой сомнительной, свободолюбивой и своеобычной категории граждан империи, — их главарь, без сомнений, относился к «вечным студентам», а сопровождавшая его разношерстная компания точно сошла со всех юмористических открыток сразу.

Один из них, стройный, с приятным лицом, по виду романтический первокурсник, призывно подмигнул Даше, словно решил воссоздать в живой картинке кадулинскую карикатуру из студенческой жизни «Цикл естественных наук. Практические занятия по зоологии».

— Коньяку. И всенепременно шустовского! — развязно потребовал «Вечный студент».

— Не извольте гневаться, не держим такого! — бойко ответствовал стоявший за стойкой молодцеватый усач с косым проборчиком.

Первокурсник, не теряя времени даром, перешел к «Циклу медицинских наук. Сравнительная анатомия» — наскоро оценил взглядом Акнир и красавицу Катю, снова вернулся к Даше и утвердил свой окончательный выбор улыбкой, чем покорил Чуб уже окончательно — рядом с Катериной Дображанской ее замечали немногие!

— Как же так «не извольте»? Это же лучший коньяк, — сердито возразил усачу с пробором «Вечный студент».

— А какой у вас есть? — пискнул студент рангом пониже — по виду «Юрист», с двумя куцыми тонкими завитками усов.

— «Кокаде», — ответил «Проборчик».

— Фу… Дрянь коньячишко… Что же вы нам дрянь предлагаете? Обидеть хотите? — заругался «Вечный студент». — Шустовский — лучший коньяк. А у вас на вывеске значится, что вы будто бы лучшее заведение. Это что же выходит, обман? Насмехательство?

— Никак нет…

— Тогда дайте мне шустовский. Он во всех порядочных заведениях есть… отчего же у вас одних нет? Мы все хотим шустовский. Да? — обернулся он к своей компании.

— Да!

— Да…

— Давай «Шустова»! — пронеслось послушным и требовательным эхом.

Эхо, похоже, нарывалось на нешуточный скандал.

— Я уже сказал вам, не изволим держать… Может, водочки? — ласково спросил «Проборчик». — «Грушевая», изумительная.

Чуб помахала симпатичному студенту рукой — забыв про общее дело, тот продолжал строить ей глазки и корчить влюбленно-восхищенные рожи. И Даша в ответ непроизвольно села в сентиментальную позу а-ля «как хороши, как свежи были розы».

— Да как ты можешь нас так оскорблять? Небось, сам, каналья, весь шустовский вылакал, — громким басом громыхнул самый крупный и высокий (типаж «Физик» — рыжая бородка плюс красные щеки).

— А ну, поди-ка сюда, коль не боишься, — встал на дыбы «Вечный студент» в порыве алкогольного — точнее безалкогольного — гнева.

«Я боюсь… мне страшно… мне страшно…» — эхом запел в Дашиной голове знакомый голос.

«Заткнись!» — попыталась угомонить сама себя Чуб.

«…бойся ее… это ад… она — ад»

«Перестань, успокойся!» — сменив тактику, Даша попыталась быть максимально нежной со своим внутренним «я».

Симпатичный студент послал ей воздушный поцелуй. Чуб сняла ненужный здесь теплый жакет и кокетливо поправила волосы. Блуза под жакетом была мятой, зато отменно обнимала грудь, и, расправляя пузырчатые фонарики-рукавчики, Даша так ловко повела плечами, что студент расплылся во всю ширину лица и, забывшись, сделал шаг к ней, явно готовый перейти от научной теории к практике.

Она тихо засмеялась.

— Прошу не устраивать тут дебоширств… Я пожалуюсь господину приставу! — тоненько вскрикнул «Проборчик».

— Выйди сюда… — не унимался «Физик».

— Перестаньте, — сказал благородного вида студентик в золоченых очечках, — Чего вы все ополчились на человека? Закончился шустовский коньяк… что ж, бывает… следующий раз придем, так он точно будет. Ведь верно? — спросил он у «Проборчика».

— Верно, верно, — с готовностью заверил их тот. — Следующий раз будет всенепременнейше… приходите в любое время! Будем рады вас видеть.

Шустов-не-коньяк победительно посмотрел на Катю, госпожа Дображанская кивнула в ответ, соглашаясь с действенностью его методики. То, что гоп-компания студентов была нанята, Чуб догадалась сразу, и свою партию они разыграли как по нотам… за исключением одного миловидного штрейкбрехера, таращившегося все это время лишь на нее.

— Хоть, говоря по правде, уж больно дорог ваш «Шустов»! — недовольно буркнул «Проборчик». — Оттого и не уважают его среди вашего брата.

Катерина Михайловна и Николай Николаевич переглянулись.

— Вот и мне вышла наука! — с удовольствием поднял палец купец. — Коньячок — не водка-с… не для трактиров и не для студентов.

— Полагаю, в этом деле вам понадобится кто-то совершенно иного склада — вроде меня! — красавица Катя поправила широкополую шляпу. — Представьте себе фешенебельный ресторан в Баден-Бадене… В него заходит изящный джентльмен под руку с дамой в бриллиантах… Он заказывает лучшие блюда и требует к ним лучший коньяк — ваш коньяк!

— Раз уж я пошел дальше отца, я найму не студентов, а представителей самого высшего общества… актеришек, промотавшихся аристократов, куплю их с потрохами! — восторженно воскликнул господин Шустов. — Пусть требуют всюду мой коньяк! Лишь одно в этом предприятии представляется мне невозможным… во всем мире невозможно найти вторую такую как вы!

— В таком случае я самолично попробую, — пообещала Катя. — Я мечтаю пройти у вас мастер-класс! Без гимнастических упражнений подобного рода я теряю деловую хватку. А в вашей методике — есть не только несомненный практический смысл, но и древнейший архаический ритуал. Когда-то шаманы надевали маски зверей и заранее изображали удачную охоту… А вы, изображая спрос, создаете его! Прелюбопытно!

— Волхвы надевали маски для другого, — скучливо сказала Акнир.

«А для чего?» — хотела поинтересоваться любопытная Даша.

Но тут официант наконец-то принес ей долгожданную большую тарелку с колбасой и соленьями, и Чуб забыла почти обо всем — в предвкушении положила ногу на ногу, ненароком сверкнув ажурной ножкой, демонстрируя ступню в чудном ботиночке, взяла вилку, искоса взглянула на милого студента: успел ли тот оценить башмачок?

И вдруг что-то пошло не по плану — не так… На пол с громким треском полетел перевернутый стол. Было непонятно, кто из студентов перевернул его, но посуда с грохотом посыпалась на серые плиты, сидевшие за столом посетители испуганно вскочили.

— Вы не смеете! — выскочил из-за стойки «Проборчик». — Уходите вон! — он взмахнул рукой, ненароком задев «Физика».

Тот с силой толкнул его в ответ, и, невзирая на отсутствие студенческого звания, буфетчику пришлось срочно пройти «Цикл физико-математических наук. Равновесие тела в пространстве» — причем экзамен «Проборчик» не выдержал, отлетел на другой стол и рухнул с ним вместе.

— Ничего, ничего, — успокоил Катерину Михайловну Шустов, — им позволено несколько подебоширить… не более чем на десять рублей, включая уплату штрафа при освобождении под поручительство.

— Разбойники… Висельники! Революционеры! — крикнул «Проборчик».

— Ты оскорбил наших погибших товарищей! — взвыл от возмущения «Вечный студент» и с грозным видом двинулся в сторону оскорбителя.

— Перестань! Был другой уговор, — преградил ему путь обладатель очечков, явно не ознакомленный ни с сюжетом, ни с бюджетом мероприятия. — Без дебоширств и оскорбления принципа неприкосновенности чужой физиономии.

— Дугин, уйди! Он унизил товарищей, павших в борьбе…

— Я не позволю тебе!..

Господин-не-коньяк, пристально наблюдавший за ними сквозь стекло витрины, как за рыбками в банке, покачал головой, не одобряя непредвиденный политический зигзаг гастрономической ссоры.

Купец I гильдии Николай Николаевич Шустов проворно поднялся, согнул руку, приглашая Катерину Михайловну:

— Пора покинуть это заведение. Позвольте предложить вам немедленно опробовать изобретенную вами методу. Выбирайте самый шикарный ресторан Одессы! По счастью, я редко бываю тут и меня никто не знает в лицо… Да и кто заметит старика рядом с такой ослепительной красавицей?

— О, на мой взгляд, вы вовсе не стары, — проворковала Катя, вставая и беря его под руку. — Уверяю, и сто лет спустя вы дадите фору всем молодым… Ах, кабы у меня в офисе был такой пиарщик, как вы!.. Чего стоит ваша идея рекламировать «Шустов» в ходовых анекдотах! А правда ли, вы заплатили актрисе, исполняющей роль Клеопатры, чтоб, призывая любовников отдать жизнь за ночь в ее объятиях, она поднимала чашу шустовского? Прелестно! Вы сразу взяли всю целевую женскую аудиторию!

Держась под ручку, сладкая парочка влюбленных в бизнес-рекламу, забыв обо всем, самоликвидировалась из ресторана.

Драка тем временем шла своим чередом, выплескиваясь за пределы положенного десятирублевого бюджета неумолимым девятым валом, — золотые очечки уже упали на пол, разбились, к ним присоединился и сам обладатель очков.

— Ты поднял руку на друга! — набросились на «Вечного студента» сразу двое.

— Не смейте трогать Профурина! — крикнул им «Физик».

В миг вся честная студенческая компания смешалась в кучу малу — один студенческий тип колошматил другого, два официанта безуспешно пытались разнять их.

— Я не моська… я московский студент!

— Принеси извинения…

— Почему он всем верховодит?

— …Иди ты!

— Так тебе, так!.. — неслось отовсюду.

Катя с бородачом ретировались весьма вовремя — на носу у студентов уже маячил «Цикл юридических наук. Полицейское право».

Акнир указала напарнице глазами на выход: пора, мол, подруга, отсюда валить.

Даша, так и не успевшая оприходовать свою колбасу, застыла, пытаясь придумать, куда упаковать пропитание, чтоб прихватить его с собой.

И тогда из студенческой кучи-малы серебристой кометой вылетел нож…

Он летел ужасающе медленно — так медленно, что неизвестная барышня с длинными темными волосами успела вытянуть руку, схватить его… «Тоже цирковая небось, так ловко ножи хватает», — успела подумать Даша. Но нож пролетел сквозь бледную девичью ладонь… затем сквозь витрину, толстое стекло разбилось на множество кусков, но нож не остановился, напротив, ускорил движение, и попал острием прямо в цель — в черную бархатку на Дашиной шее.

Чуб громко всхрипнула и, прежде чем умереть, успела увидеть, как девушка с темными волосами набросилась на одного из парней, схватила его за руки, вцепилась в него… успела подумать: «Я — убита?» — прежде чем упала на землю.

«…бойся ее… это ад… она — ад!» — зазудел в темноте знакомый ей голос.

А затем Даша увидела ад и узнала, кого ей нужно бояться…

Она, Землепотрясная Даша Чуб, стояла где-то и нигде, прислонившись к грязноватой стене, ее лицо было отвратительно пьяным, пухлые яркие губы похотливо кривились, грудь была вызывающе обнажена. Она медленно, ужасающе медленно поднимала клетчатую юбку — сначала появился чудный остроносый ботиночек из тонкой кожи, делавший ножку игрушечной, за ним — ажурный чулок и крепкие круглые колени с яркими красными подвязками, а выше — лишь голая кожа и тьма между ног.

Юбка вздыбилась, точно ветер, пошаливавший недавно на улице Козинке, спрятался к ней под подол, а из-под юбки, из тьмы, из самой сердцевины ее естества, словно хищный цветок с длинными черными лепестками, вырвался вихрь, закрутился спиралями.

«…бойся… она — это ад!»

Даша подняла манящий указательный палец — и симпатичный первокурсник-студент шагнул к ней, прильнул к ней всем телом, впился в ее губы, нетерпеливо и нервно расстегивая штаны… и когда плоть вошла в плоть, а тела вошли в единый ритм, что-то случилось… растерянность мелькнула в глазах студента, ее сменил страх… его тело истончилось и стало втягиваться внутрь ее тела, как пресловутая паста, исхитрившаяся стремительно забраться обратно в тюбик. Он заорал от дикого животного страха и исчез в ее чреве… И Даша услышала глухой и далекий крик в своем животе, в почках, в печени… и сама заорала от ужаса…

«…бойся ее… она — ад!»

И теперь она точно знала, кого ей нужно бояться…

Себя!

Саму себя.

Своего живота, в котором билась, как в ловушке, чужая жизнь.

Необъяснимое, невидимое и неумолимое подхватило ее, сжало как пружину, скрутило как колбасу и мгновенье спустя опустило на землю Козьеболотного переулка.

Нахлынувшая тьма отошла словно отлив, она увидела перед собой разбитую брусчатку и двухэтажные домики с покосившимися деревянными ставнями.

Судя по турнюру прошедшей мимо дамы, сейчас снова был 1888 год, судя по лицу проходящей — вид другой дамы, сидевшей на земле под забором, был для Козинки не дивом. Судя по яркому свету — в мире царил не вечер, а день; и, судя по тому, что Акнир стояла рядом со знакомым ножом в руках — все случившееся вовсе не померещилось Даше.

Голова кружилась, как в детстве, когда она впервые сделала солнышко на дворовых качелях. Даша сидела, расставив ноги, испуганно прижимая ладони к своему животу. Было дико чувствовать себя чем-то средним между самкой богомола и волком, заглотившим Красную Шапочку вместе с дровосеком и бабкой.

Что это было?

Сон или реальность?

Студент жив? Или он сейчас в ней?!..

Она быстро отдернула руки, словно могла почувствовать в животе позорный толчок.

— Меня убили? — Даша дотронулась пальцем до бархатки на собственной шее и отвела руку — подушечки пальцев стали красными. — Я была мертва?.. Я могла видеть ад?

— Ты — Киевица. Тебя невозможно убить.

— Нет, я точно знаю… я была в аду… пусть всего секунду… Я была монстром!

— Не ковыряй лучше рану, она вот-вот заживет!

— Мы же в Прошлом. Здесь раны Киевиц не заживают так быстро.

— А я — чароплетка. Я могу менять законы миров и умею лечить, — возразила ей ведьма.

Даша сняла изрезанную бархатку с шеи и внимательно осмотрела ровнейшие края пореза — похоже, нож, пронзивший ей горло, был острым, как хирургический скальпель Потрошителя.

— Так меня только ранили? И ту девушку тоже? А кто вообще бросил нож?

— Я не знаю, кто его бросил. Но, помимо нас, девушек в том ресторане не было точно.

— Одна барышня точно была, — оспорила Даша. — Она дралась со студентом.

Акнир отрицательно покачала головой.

— Чем больше в человеке жизни, тем хуже он реагирует на некроманта. А в тебе жизни очень много… Я ждала, что у тебя могут начаться галлюцинации. Некромантия — самый неодолимый из всех даров. Кого только не было в нашем роду, пусть он будет прославлен в веках, и пусть все мои предки гуляют в синих садах Ирия. Были у нас гадуницы, обертихи, косматочки, повелевавшие чертями. Была даже бабка-зерцало, и каждый, кто пытался убить ее, падал мертвым. Бабка Алина была огнедевой, с зажигательным взглядом, бабка Яснослава имела глаза-меч, как у Кати. Но лишь о бабке Ириде, некромантке, со страхом говорят до сих пор, величайшая женщина после Марины, — послала похвалу в небо она, — говорят, что пред ней трепетали все киевские князья… она жила три сотни лет, и все говорили, что она сгубила еще Аскольда и Дира…

— Девушка не была глюком! — раздраженно прервала затянувшийся исторический экскурс Землепотрясная Даша. — Вспомни сама, у нее были длинные черные волосы, распущенные, до самой попы.

— С волосами до попы барышни в Прошлом не ходят, так здесь ходят только русалки и душечки.

— А почему сразу покойницы-душечки? Может, это твоя гулящая Пятница? — Даша съерничала.

Но данную версию ведьма не стала отметать.

— А ведь Пятницу примерно так и описывают, — замыслилась она. — Высокая, простоволосая — с распущенным длинными черными волосами, с бледным лицом, с длинными руками.

— У девушки были нормальные руки. И она не пыталась убить меня. Она меня защищала!

— А что ты делала, перед тем как получила ножом в шею?

— Пыталась поесть… флиртовала… там был один симпатичный…

— То есть проявляла сексуальную активность?

— А что — нельзя?.. уже и строить глазки нельзя? Уже и по субботам нельзя? — вспылила Даша. — У нас уже семь пятниц на неделе? А твоя знакомая Пятница-похатница не слыхала, как она низко пала у нас в ХХІ веке? Теперь ее называют пятница-развратница, потому что в пятницу все… и почему-то все живы! А нож — тоже, по-твоему, глюк?

Акнир задумчиво посмотрела на нож — самый обыкновенный, кухонный, остро заточенный, его материальность было трудно оспорить.

А Чуб, подумав, умолчала про неприятный и омерзительный сон. Или глюк?

«Или это мой ад?»

Или, как говоривал в анекдоте дядюшка Фрейд: иногда банан — это просто банан. Галлюцинация, реакция на некроманта…

Землепотрясная еще раз осторожно коснулась живота, убеждаясь, что под китовым усом корсета и кожей нет признаков чужой украденной жизни.

Потрогала шею. Рана почти зажила. А вот голод, раздразненный вырванной буквально изо рта колбасой, внезапно разросся в животе, став зверским, — еще чуть-чуть и она начнет глотать и дровосеков, и бабушек.

— Оки. Зато одной проблемой меньше, — сказала Чуб. — Вернуться из Третьего Провала во-още не проблема. Он выплевывает тебя, когда хочет… и желаний не исполняет вообще. Даже колбасу откусить мне не дал! Пойдем хоть к нам в буфет, перекусим.

Глава пятая,

в которой гадают на бармбрэке

Джек-потрошитель с Крещатика

31 октября, по старому стилю, 1888 года

Но осуществить, казалось бы, весьма скромный план и дойти до буфета оказалось не так-то и просто. Первым дорогу им преградил директор в замшевом цилиндре:

— Где вы были два дня?

— Два дня? — ахнула Даша. — Нас не было целых два дня?

— Вы пили два дня… вы забыли себя… я разрываю контракт! — объявил Альфред Шуман.

— Уж сделайте милость, — пренебрежительно пожала плечами Акнир.

— Уверена? — с надеждой уточнила Чуб. — Этот парниша таки достал тебя? Я рада… Давай, — она мысленно потерла руки, готовясь лицезреть давно заслуженное наказание «карабаса», но веда разочаровала ее — подошла к директору, привстала на цыпочки, шлепнула его ладошкой по лбу и тихо сказала: — Забудь. Забудь, что нас не было два дня.

— Эх, окаянства тебе не хватает! — расстроенно высказалась Землепотрясная Даша.

«Карабас» деловито кивнул и застыл с глуповато-озадаченной физиономией. Мимо них с брюзгливым лицом, сутулясь, дымя папиросой, прошел укротитель Юлиус Зетте, прямо за ним следовал посыльный в форменной курточке с большой корзиной в руках — из нее, как дула заряженных пушек, торчали горлышки бутылок.

— Так мы разрываем с вами контракт? — ласково поинтересовалась ведьма.

— Что это значит? — возмутился директор. — Позвольте, у нас контракт, вы не вправе расторгнуть его!

— И что вы сделаете, чтобы нам помешать? — с любопытством спросила она.

— Я могу… могу повысить вам жалование… немного… Десять рублей за выход.

— А еще отдельная уборная, — быстро прибавила веда. — И сегодня мы не работаем — не до того. И вначале полный расчет за предыдущую неделю, — Акнир протянула ладонь красноречивым жестом «позолоти ручку».

Помявшись немного, директор достал большое портмоне из мягкой коричневой кожи и отсчитал их жалованье. Как видно, и их «гвоздь» имел изрядный вес в его цирковой конструкции.

— Остальное обсудим чуть позже, — по-королевски распорядилась дочь Киевицы, отпуская директора повелительным жестом. — Идем в буфет, Коко, мы, наконец, официально богаты!

Джек-потрошитель с Крещатика

Уже у самого входа в буфет их настиг жуткий топот Пепиты — рыжебородая клоунесса едва не повалила их на пол, пытаясь с размаху заключить обеих сестер в свои объемные объятия.

— Вы живы! Мамзелечки, слава Деве Марии, вы живы… Я ведь говорила, я предупреждала… я так боялась, что с вами беда… вы встретили Уго, и он сожрал вас, как ту бедняжку… Я плакала два дня!

— Какую бедняжку? — спросила Чуб. — Кого Уго сожрал?

— Как вы называете их… легкую девушку.

— Девушку легкого поведения? Ту проститутку в Лондоне?

— Нет, у нашего цирка. Ее убили той ночью, когда вы пропали. А нашли утром… а вы ушли из цирка, да так и не вернулись домой.

Даша вспомнила двух замерзших «ночных бабочек», вспомнила соломенное канотье, «чик-чирик» и страстно пожалела, что отпустила его летать, вместо того чтобы воздать по заслугам… а вдруг это он?.. ведь не Уго же, в самом деле!

А почему, собственно, нет, если она сама видела Тень? — вздрогнуло воспоминание. Умопомрачительный перелет в золотую Одессу, приключения, драки, споры и смерть стерли из памяти ночной страх, заставив забыть странную необъяснимую Тень без тела! И женский крик, разорвавший тьму перед их исчезновением.

Но Тень была… она шла за ними!

— И как ее убили, ту девушку? — спросила Акнир.

— Как положено, — Пепита вытянула палец, поднесла к своей шее и сделала классический жест. — Бзджик по горлу, и на небеса… Вот! — достала она из пазухи сложенную в восемь раз киевскую газету.

Газетные листы пахли потом и любимым одеколоном Пепиты «Прелестница». А в заметке не проводили никаких параллелей между убийством киевской шлюхи и преступлениями Джека — да, скорее всего, их и не было, от удара ножом «ночные бабочки» погибали так же часто, как дневные от тонких иголок энтомологов.

«Но ведь меня тоже пытались убить», — Даша инстинктивно прижала ладонь к едва зажившему горлу.

Акнир машинально перевернула газету — на второй странице красовался портрет Анны Гаппе, восседающей верхом на лошади, похоже, два дня их отсутствия пошли на пользу ее цирковой славе.

— Но вы живы… И я очень счастлива! Держите… — Пепита засунула руку в безразмерный карман своего любимого засаленного клетчатого фартука, порылась в нем и нахмурила густые рыжеватые брови. — О, он в уборной, сейчас принесу. Пресвятая Дева Мария, какое счастье, что вы живы!

Джек-потрошитель с Крещатика

— Это вы, какое счастье! — эхом отозвался другой женский голос, едва они шагнули в буфет.

Анна Гаппе, по-видимому, только закончила свою репетицию — ее темные косы были растрепаны, а пышная балетная юбка нелепо смотрелась в сочетании с простенькими серыми чулками и рабочими башмачками, аккуратно натертыми мелом.

— Вы живы! — она едва не заплакала от облегчения. — Вы уже видели Михаила Александровича?

— А он тоже пропал, как и мы? — обеспокоилась Даша, вспомнив о загадочном исчезновении Врубеля в провале Козьеболотного переулка и своем подозрении. — Миша хоть жив?!

Анна помрачнела:

— Он жив. И он не пропал… с Михаилом Александровичем случилась беда. Он прибежал к нам, сказал, что у него умер отец, просил денег на поездку… муж дал немного. Еще дали его друзья, художники. Мы все сопереживали его горю. И он сразу уехал в Харьков.

— У него умер отец? — сощурилась Даша, в истории было что-то знакомое.

— Он очень беспокоился о вас, переживал, что потерял вас на улице. А утром вы не пришли… вас не было два дня… Когда он вернулся, он был вне себя. Он должен как можно скорее узнать, что с вами все хорошо. Иначе он не простит себя… он и так очень плох.

— Не может пережить смерть отца?

Анна замялась, ее лицо сделалось несчастным, помедлив, она подошла к ним поближе и приглушила голос, как человек, намеревающийся доверить тайну не для всеобщих ушей:

— Михаил Александрович уехал в Харьков. А на следующий день к нам в цирк пришел человек и представился как его отец.

— Его покойный отец? — буднично уточнила Акнир — судя по тону, веда не считала подобное явление на Деды́-да-Бабы́ такой уж диковинкой.

— Отец Михаила Александровича был жив и хотел видеть сына, — Анна Гаппе замолчала, пригладила свои темные волосы, оправдывая возникшую паузу. Ей было неприятно уличать друга во лжи. Было горько. Она пыталась хоть как-то помочь и явно не знала как. — А теперь его ищет еще один человек — друг профессора Прахова, психиатр Сикорский[7], — печально сказала она.

— Сикорский? — подняла брови Даша. — Психиатр? Тот самый? Ух ты!..

— Спасибо, Анна, вы добрый человек, — поскорее закруглила разговор юная веда. — Мы видели сегодня ваш портрет в газете. Я рада за вас, вы заняли достойное место в программе.

Чуб подошла к стойке и, демонстрируя, что их разговор закончен, громко обратилась к арапу Бобо, меланхолично протиравшему стаканы:

— Бобчик, скажи, кому мне отдаться за бутерброд с колбасой?

Джек-потрошитель с Крещатика

— Сядь, Мими. Я родила Идею! — оставшись наедине с Акнирам, объявила Даша негромко, но подозрительно пафосно.

— Слушаю, — серьезно кивнула ведьма.

— Перед тем как нас выкрутило из Одессы, перед тем как там начался издепец, я заглянула в Катину записную книжку. И знаешь, что я там увидела? Календарь за 2020 год! Я хотела сказать: Катя, ну ты даешь, ты на сколько лет вперед во-още план составляешь?.. с нее ведь станется. Но сейчас я подумала: а если то был текущий год!

— Поясни.

— Когда я подслушивала разговор Прахова и Васнецова о Врубеле, они как раз поминали этот случай… как Миша уехал на похороны живого отца. А Маша потом рассказала мне, что спустя короткое время его отец, действительно, сильно заболел и был при смерти…

— Нет, — Акнир поняла, куда та ведет. — Невозможно. Ты знаешь закон. Можно попасть в Прошлое, потому что оно уже было, и то, что было — остается навсегда. Но никто не может попасть в будущее, потому что его еще нет.

— По вашему ведовскому закону и Третьего Провала нет тоже! И в другой город тоже попасть невозможно… Но может, в том и его уникальность? Третий Провал не исполняет желания и не является входом в ад… с его помощью можно протиснуться в будущее! И если однажды туда угодит непосвященный, вроде Миши, он примет это будущее за настоящее… и, получив телеграмму о смертельной болезни отца, помчится на похороны.

— Но есть же закон…

— Пфуй, заладила… Ты — чароплетка! Ты рождена с даром рушить любые законы! И ты сейчас твердишь мне, как попугай, о какой-то законности

— А ведь Мистрисс так и сказала нам: «я хочу познать будущее». — Акнир задумалась, а значит, пошла на попятную, признав Дашину версию достойной внимания. — Не узнать, а познать — она хочет побывать там, в будущем!

— По-любому, мы выяснили, что ее первая отмычка — Рябиновка. Наливкой Мистрисс угощала и нас, когда признала тебя и меня перспективными разведчицами Провалов. Рябиновкой напоила за день и его… помнишь сладкий такой запах? Он мне сразу показался знакомым. Так же пахло от Врубеля.

— А вторая отмычка — слово «провал»? — вопросительно произнесла Акнир. — Как-то все чересчур примитивно… однако, возможно. Бобо, — окликнула она буфетчика, ловко нарезавшего для Даши большими кусками вкуснейшую розовую колбасу. — Миссис Фей Эббот уже в цирке?

Арап молча кивнул.

— Пойдем, — поднялась Акнирам.

— Здрасьте, а мой бутерброд?

— Поедим позже.

— Побойся ты Бога, — взвизгнула Даша, специально поминая при ведьме Всевышнего, — тебе же сказали, мы уже целых два дня ничего не ели!

Джек-потрошитель с Крещатика

У входа в уборную магини со скучающим видом стояли два стража в почти одинаковых котелках, клетчатых брюках и пиджаках.

— Нам нужно срочно увидеть Мистрисс! — заявила им Акнирам.

— Вы дочь Мистрисс Фей? — ленивым басом уточнил левый охранник с увесистым брюшком и вторым подбородком.

— А что?

— Прочих пущать к ним не велено, — сказал простуженным фальцетом второй. — Госпожа Фей проходит сейчас медицинские процедуры интимного свойства.

— Тогда считайте, что она меня только что удочерила!

Акнир громко хлопнула в ладоши, Чуб вздрогнула — два клетчатых детины одновременно закатили глаза и с грохотом повалились на пол, как две пустые колонны.

— Ты радуешь меня все больше и больше! — восхитилась Землепотрясная Даша.

Но веда лишь шикнула на нее и бесшумно отворила двери в уборную Мистрисс.

Происходящие внутри процедуры и правда не предназначались для посторонних глаз и ушей.

Некромантка стояла спиной к ним в центре комнаты, вместо кокетливого халата на ней был синий магический балахон с капюшоном, расшитый золотыми знаками Аида и Персефоны. Голова магини была запрокинута, рот страдальчески открыт, руки согнуты в локтях, пальцы конвульсивно сжаты, все ее тело содрогались от истеричных рыданий — но голоса не было, из-под капюшона выходили не крики, а черные сгустки дыма…

А еще мгновение спустя они поняли, что Мистрисс не выпускает дым, она глотает его, втягивает его под капюшон как дракон.

Из груди магини вырвался длинный страдальческий хрип. Мистрисс сбросила с себя балахон, и они увидели ее обнаженное худое поджарое тело, увидели ее руки без перчаток и митенок — вся ее кожа, как скрижали, была исписана татуировками, узор покрывал кисти рук, запястья и плечи, спину, ягодицы, ноги — неизвестные им письмена переплетались с цветами из сада забвения и рощи прозрений, одолень-трава, преодолевающая любые преграды, смешивалась с разрыв-травой, отпирающей любые замки, русалочьи птицы-сирины сидели на ветках рядом с птицами феникс… и все это сейчас тряслось, ходило ходуном, казалось кто-то пытается скрутить и вывернуть ее тонкие руки, согнуть ее тело в кольцо, связать в узел.

Мистрисс застыла, последний клочок черного дыма исчез, и она быстро опустила руки в хрустальную чашу с водой, подошла к зеркалу, привычным жестом нарисовала у себя на лбу крестообразный знак и увидела в зеркальном стекле их отражение.

Оглянулась — худое, немолодое лисье лицо ее сделалось страшным, глаза-бездны извергли молнии:

— Воровки! Вы украли мой рисунок…

Она снова набросила на себя синий магический плащ, укрывшись в его непроглядную тьму. А из-под полы плаща взрывом вырвались серые клубы дыма, разорвавшиеся на сотни темно-серых комочков, и только теперь Даша смогла представить, сколько душ находится в этой комнате. Взлетев вверх, они скопились под потолком, подобные сотням копошащихся крыс… Серые крысы сбились в стаи, готовые к нападению.

Акнир резко подняла руку, выставив пальцы как когти:

— Жалкая некромантка, ты знаешь, кто я? Я — дочь Киевицы! Я — чароплетка! Бесиха!

Даша звонко ударила ладонью о ладонь, неприкрыто аплодируя «младшей сестре». Давно бы так! Хватит уже притворяться белой болонкой.

Акнирам махнула руками, посылая своих невидимых бесов на войну с падшими душами, и богатая восточная комната заходила ходуном. Бронзовые лампы «Алладина» на золотых тонких цепочках закрутились, как мельницы. Прозрачную серебристую занавеску сорвало с петель. Упала спиртовка и жардиньерка с эмалированной чашей. Став на ребро, круглый стол покатился к двери…

Мистрисс вмиг постарела на десять лет — ее щеки втянулись, запали темными провалами, скулы истончились.

И Чуб показалось, что от возникшего напряжения сейчас взлетит потолок и сам полукруглый деревянный цирк взлетит, как купол огромного парашюта, поднимется над Думской площадью и зависнет в воздухе, зацепившись за меч архангела Михаила на шпиле.

Спрятанная в Акнирам сила была огромной, невиданной — и, говоря откровенно, тем, кто не видел ее никогда, повезло больше, чем видевшим.

Выпрямив пальцы, Акнир отбросила дымную завесу.

Испуганные души Мистрисс запищали, как крысы, разбегаясь и прячась по углам.

— Не трогай их… не обижай моих детей, — попросила магиня, без раболепства, спокойно признавая превосходство противницы. — Назови свое имя.

— Моя имя останется мне.

— Чего ты хочешь от меня? — Мистрисс устало склонила белокурую голову.

— Мое дело останется только моим. Мне нужна только помощь. Этот рисунок может помочь и мне, и тебе. Мы почти нашли нужный Провал. Мы были в нем! И мы знаем теперь твою тайну… — Чуб увидела чистокровную дочь Киевицы, которой больше не нужен маскарад, и отметила, что удушливый, унизительный, подчиняющий все ее тело страх перед Мистрисс исчез, как только Акнир взяла над ней верх — ведьма точно закрыла Дашу собой, как стеной. — Ты хочешь не просто узнать свою судьбу, ты жаждешь попасть в будущее! — сказала юная веда.

Усталое лицо Мистрисс стало надменным:

— Вы, киевские, были смешны, предлагали мне гадуницу. Всем ведомо, что лучшие гадуницы на свете — мы, некроманты. Потому что в отличие и от слепых, и от ведающих, мои Ангелы бездны могут попасть в грядущее. И рассказать о нем мне.

— И что ты желаешь изменить в грядущем?

— Я узнала, как и когда погибнет единственный человек, которого я люблю.

— Ты хочешь спасти его?

— Вряд ли это возможно, — печально сказала она. — Но я хочу, чтобы его душа не попала в ад, чтобы она осталась со мной… для этого мне нужно оказаться там хоть на миг.

— Твое желание нетрудно понять, — кивнула Акнир.

— Совсем не трудно, — поддакнула Даша. — Мне и самой нужно «vele», по той же самой причине… я не хочу попасть в ад. Так вы отдадите заклятие нам?

— Я не могу, — провозгласив однозначный отказ, Мистрисс словно постарела еще сильней, приготовляясь к последней, возможно, смертельной схватке с чароплеткой-бесихой. — Я клялась Уроборосом, что отдам его первому, кто проведет меня в Третий Провал.

— Я знаю силу этой клятвы и не заставлю тебя нарушить ее, — сумрачно сказала Акнир.

— Но я помогу вам, чем смогу.

— А что вы можете? Что узнал ваш шпион? Тот, которого вы приставили к Врубелю? Как его имя? — дочь Киевицы проявила беспокойство, и Чуб поняла: она думает сейчас об отце.

— Я зову его Жаном. Но он ничего не узнал.

— А какое отношение к Проваллю имеет Ирининская церковь?

— Не знаю… я слыхала, что в Третьем Провале есть церковь — христианская. А то, что здесь неподалеку стояла церковь святой Ирины, я прочитала в путеводителе, — магиня подняла с пола книгу и протянула им. — Вам уже известно, как именно работает Третий Провал?

— У нас есть две отмычки. Приготовь нам Рябиновку и занеси в нашу личную уборную, где она, тебе укажет директор, — отдала последний королевский приказ дочь Киевицы. — И последний вопрос: кто из твоих душечек — Демон?

— Кабы я могла управлять Демоном, разве ты бы смогла победить меня? — иронично ответила Мистрисс вопросом на вопрос.

Она отвернулась, поставила откатившийся круглый столик на четыре ноги, нагнулась, смахнула с украшенной опалами крышки несуществующие крошки и вдруг подняла глаза на Акнир:

— Знай, ведьма, я не слепа… я вижу, кто ты. Ты родилась из смерти, оттуда вся твоя сила! И не гордитесь, что взяли надо мной верх. Бесы сильны. Но они не преданы вам. Они не защитят вас тогда, когда сами вы дадите слабину… а рядом со мной три тысячи душ. И для каждой из них я — родной дом. Я — их единственный рай!

Джек-потрошитель с Крещатика

— Почему ты вспомнила Демона? — встревоженно спросила Чуб, когда они вышли.

— Душки слабы, — сказала веда, — с помощью некроманта они могут двигать предметы, но у них недостаточно сил, чтобы зарезать человека. Столкнуть с лестницы, довести до безумия — да. Но бросить нож в тебя, да еще с такой силой, мог только человек… или Демон.

— Наш Киевский Демон?

— Он не единственный… если после смерти в душе остается слишком много энергии и она не попадает ни в ад и ни в рай, со временем она становится Демоном.

— Так от обычной души Демон отличается только силой?

— Свободой, — поправила ведьма. — Никто не в силах им управлять… ни веда, ни некромант. Демон — сама свобода! Именно этим его образ и привлек Михаила Врубеля.

— Выходит, любой человек может стать Демоном?

— Что тебя так удивляет? Ведьмы — тоже люди. Более того, все ваши святые были когда-то людьми. И ваш Бог был одним из вас… После смерти человек может стать кем угодно.

— И попасть в ад может тоже?

— Может и в ад, — мрачно сказала Акнир и, сделав пару шагов, угодила прямиком в персональное пекло, или чистилище — смотря как посмотреть.

Возвращаясь в буфет, они столкнулись нос к носу все с тем же посыльным из «Жоржа», только теперь увидели его не со спины, а с лица, и оное заставило Акнир онеметь.

— Па… па…па-звольте! — решительно остановила она рыжеватого блондина, бывшего ее отцом (точнее, заподозренном в этом акте творения). В решительности ведьмы сквозили неуверенные нотки. — Не встречались ли мы с вами недавно ночью в Козьеболотном переулке?

— Пойдем-ка, — моложавый «папаня» схватил «дочь» за локоть и силой потащил за угол. — Прошу, объяснитесь. Чего вы хотите от меня, mademoiselle? — спросил он сурово.

— Так ты шпионишь за Врубелем, по просьбе Мистрисс Фей Эббот?

— Позвольте сообщить вам, что это не ваше дело, — ответил он, презрительно кривя губы под рыжей лентой усов. — И с людьми, которые суют свой длинный нос в чужие дела, порой случаются крайне неприятные вещи.

— Длинный нос? — заметно обиделась дочь. — Не длиннее, чем у тебя, между прочим! — Куда только подевалась королевна, высокомерно раздававшая распоряжения директору цирка и некромантке-магине? Веда вдруг напомнила Чуб закомплексованную школьницу, неумело пикирующуюся со старшеклассником.

— Вы поняли мою мысль, mademoiselle? — холодно поинтересовался посыльный.

Теперь, когда у Даши появилась возможность его рассмотреть, она признала «папаню» весьма симпатичным, светлоглазым, с очень светлой кожей и правильными, даже аристократическими, чертами лица, но ужасающе самоуверенным и столь же ужасающе похожим на Акнир, хоть сам он, похоже, в упор не видел их сходства.

— Как ваше имя? — отказалась понимать его ведьма.

— Вольдемар.

— Фу… какая безвкусица.

— Как прикажите, mademoiselle Мими, — передразнил он ее.

— А может, вы Жан?

— Может, и Жан. Может, и Жан Вальжан.

— А может, вы просто шпик? Тогда я могу заплатить вам больше, чем Мистрисс. Или больше, чем та дама под вуалью, которая тоже обратилась к вам… верно?

— Дама под вуалью? Занятно. Откуда вы взяли, что я служу ей?

— А разве не так?

— Я сам себе господин.

— Потому вы следили за нами?

— Я шел за вами исключительно для собственного удовольствия.

— В чем же удовольствие, позвольте узнать?

— Не в чем, а в ком, — симпатичный Жан Вальжан посмотрел на Дашу взглядом кота, заприметившего смачный шмат сала, и его взор потеплел. — Вы ведь старшая… угомоните сестрицу. Я вижу, что вы умнее, спокойнее.

— Вот чего нет, того нет… — честно призналась Землепотрясная Даша Чуб.

— Зато вы красавица! Хоть есть на что посмотреть. Как ваше настоящее имя?

— Даша, — Чуб внезапно распылалась в улыбке.

— Не желаете ли сходить со мной на концерт в Купеческий сад? Или в «Шато»… вы уже видели тамошнее диво — настоящие электрические фонари? Ночью там светло словно днем! Не откажетесь совершить моцион?

— А почему бы и нет?

— Ты пойдешь с ним? — ошалела Акнир.

— А почему бы и нет?

— Пойдем-ка отсюда… — ведьма схватила старшую «сестрицу» за руку и силой поволокла ее прочь.

Но все никак не могла расцепить взгляды этих двоих!

— Пока, Вольдемар!

— Пока, Даша! — послал он ей воздушный поцелуй на прощание.

Джек-потрошитель с Крещатика

Утреннее выступление давно завершилось, и младшая «сестра Мерсье» завела старшую на пустую, холодную, покрытую тырсой арену.

— Ты с ума сошла! — прошипела она. — Он мой отец… А ты с ним шуры-муры крутить надумала? Ты понимаешь, что он все врет? Он шел не за тобой, а за Врубелем, потому что шпионил за ним!

— Почему? — вспыхнула Даша. — Потому что ты так решила? Я лучше у него сама расспрошу… при встрече, — она уселась на бархатный барьер манежа и положила ногу на ногу, обнажая подвязки.

— Не смей ходить на свидание с ним! — потребовала ведьма.

— А если посмею?

В огромном пустом полукруглом помещении над кругом арены их голоса звучали тревожно и громко, но обе забыли о конспирации — да и что могло быть менее подозрительным, чем ссора двух цирковых псевдофранцуженок из-за амурных дел и семейной дрызготни?

— Ты хочешь отбить его у мамы? Как ты можешь? Как он может заигрывать с тобой, ничтожество, мерзкий тип! Он изменяет моей матери! — ведьма бессильно сжала свои кулачки и замахнулась одним из них на невидимого папу.

— И поделом тебе… — Чуб отвернулась и гордо задрала нос кверху, туда, где под самым куполом покачивались на сквозняке трапеции, кольца и прочие гимнастические машины. В стеклянном окне полукруглой крыши виднелось сизое осеннее небо. — Нечего было к Машкиному Врубелю лезть! Еще раз полезешь к нему, я твоего отца во-обще соблазню. И будешь ты тогда моей дочерью, — изобрела страшную кару Землепотрясная Даша.

— Не понимаю, о чем ты? — подобралась Акнирам.

— Ты на шею Мише вообще вешалась там, под фонарем! — обличила ее «сестрица».

— Ты опять за свое? Я объясняла… Мне его жалко! Я что, не имею права жалеть его? Или мне бить его по щекам, когда ему плохо? Я не могу смотреть, как он страдает, я чувствую себя виноватой

— Оттого, что Врубель влюбился в твою мать?

— Он не влюбился — она приворожила его Присухой, а это намного страшней. В конце жизни Врубель несказанно любил свою жену, но все равно постоянно рисовал Прахову, точнее мою маму.

— И все равно это не повод лапать его! «Ах, Миша, ты гений!..» Противно было смотреть!

— Что ж ты смотрела, чего не остановила нас… чего замерла? — с жаром отбила выпад юная ведьма.

— От страха, — Чуб помрачнела, припомнив: она так и не поведала ведьме о главном. — Хотя ты сейчас опять завизжишь, скажешь, что я наслушалась историй Пепиты… Но там в переулке я видела Тень.

— Чью тень?

— То-то и оно, что ничью, — тоскливо сказала Даша, предчувствуя контратаку Акнир.

— Тень без человека? — ведьма в мгновение забыла про ссору.

— Ага.

— Она шла за нами… И что же?

— Шла-шла… прошла мимо и дальше пошла… Когда вы почти лобызались под тем фонарем. А потом ты вдруг встрепенулась, разогнала туман, и появился он.

— Кто?

— То ли шпик, то ли посыльный, то ли Вольдемар, то ли Жан, то ли твой отец, то ли кто-то похожий на тебя, то ли ухажер твоей матери, то ли мой поклонник… хрен его знает!

— Я почувствовала его, — Акнир стала серьезной, — почувствовала его взгляд вот тут, — она завела руку за спину и ударила маленьким кулачком себе в шею. — Клянусь, он видел нас сквозь туман. Он пришел вместе с Тенью?

— А еще я слышала голос: «…бойся ее… это ад… меня уже нет… я во Тьме…»

— …я во Тьме, — завороженно повторила Акнир.

— Вот вы где, прячетесь, милые! А я обыскалась. Я принесла вам бармбрэк, — уже несколько пьяной походкой на манеж вышла Пепита, в руках у нее было щербатое фаянсовое блюдо с нарезанным большими ломтями румяным пирогом. — Сама испекла. Мадам Кукушикина разрешила мне пользоваться ее дивной печью.

— Ну, хоть кто-то не дал мне умереть голодной смертью! Здравствуй, ням-нямушка! — возликовала Даша, без промедления хватая самый большой кусок и засовывая его за щеку.

— Пепита, что еще ты знаешь про Тень без человека? — быстро спросила ведьма.

— Про Уго? — клоунесса послюнявила указательный палец, собрала крошки с края блюда и сунула в рот. — То и знаю, что он убил той ночью легкую девушку.

— А для чего Уго убивает девушек?

— Он не всех убивает… лишь грешниц, — сказала Пепита с видом проповедника, и фанатизм мелькнул вдруг в ее красивых зеленых глазах. — Больших грешниц, вроде сестры моей бабки. Чего таить, она шла с каждым, кто звал, и никто не знал, куда она девала своих новорожденных детей, — завела свой рассказ клоунеса. — Потому Уго нашел ее… Я знаю, однажды он найдет и меня. Мое бедное нерожденное дитя до сих пор плачет в моей утробе кровавыми слезами! А Уго каждый год рыщет во тьме, у него волчьи зубы и медвежьи когти. Он нюхает землю и ищет следы грешниц… и чует грязный запах их чрева… и жаждет вкусить их кишки…

— Но ведь той проститутке у цирка не вспороли живот? Только горло, — буднично прервала Акнир.

— Разве полиция скажет нам правду?

— И то верно. Кабы и вспороли, после громкой истории с Джеком власти попытались бы замять это дело, — признала ведьма. — Стоит наведаться в морг.

— Ты что, уже поверила в Джека на Киеве? — удивилась Даша. — Или в Уго?

— Раз в этом деле замешана моя Любовь, я должна прояснить все до конца, — сурово произнесла Акнирам.

— Вот мы сейчас и проверим, милочка, как у тебя обстоит дело с любовью. Возьми бармбрэк. — Пепита подсунула ведьме щербатое блюдо. — Найдешь колечко, тебя ждет любовь и свадьба. Найдешь монету — богатство.

— А почему я ничего не нашла? — спросила Даша, благополучно дожевывавшая второй кусок пирога.

— Может, ты не заметила и проглотила?

— Кого?

— Кусок ткани — это бедность, щепка — неприятности, горох — не стоит пока ждать жениха или свадьбы с ним. Такое гадание. Бармбрэк всегда пекут на Саман. Я для Марсель испекла. А она еще вчера ночью сбежала. С атлетом мистером Смитом.

— Здрасьте-приехали! Ему же я нравилась! — возмутилась сему чувственному предательству Даша.

— Марсель мне сказала, — низким голосом поведала им очередную тайну Пепита, — она как пятничный заговор на любовь прочитала, так он воспылал! Вот она и не стала ждать, когда снова остынет… Даже не дождалась моего пирога. Бармбрэк всегда пекут с утра на Саман.

— Саман — это ж Хэллоуин? — в подобных праздниках Даша, как бывший арт-директор ночного клуба, разбиралась отлично. — Точно, ты же во-още ирландка! Хэллоуин — типа ваш праздник. Кельтский новый год, правильно? Так сегодня Хэллоуин? 31 октября. Ну, мы как обычно, даем стране угля — хорошо отмечаем. Говоришь, мы сейчас идем в морг? — иронично уточнила Чуб у Акнир.

Ведьма нехотя и осторожно откусила свой кусок, скривилась и достала из-за щеки деревянный крестик.

— Прости дорогая, могилка тебя ждет, — с жалостью сказала Пепита.

— Чья могилка? — хмуро спросила Акнир.

— Это как выйдет. Может, кого из близких, может, твоя… видно, не станешь ты слушать меня, вступишь во Тьму… сама полезешь в пасть к Уго.

— Оптимистичное гадание, — подвела итог Даша Чуб. — Судя по предсказанию, дорогу мы выбрали верно, — хмыкнула она и, сделав классический жест Владимира Ильича, указала ладонью вперед и озвучила направление. — В морг!

Глава шестая,

в которой Даша превращается в кавалера

Джек-потрошитель с Крещатика

Однако по дороге в анатомический театр вышла заминка — неподалеку от цирка Даша увидела компанию «думских девчат».

Подобное прозвище проститутки, обитавшие в тайных закоулках Козинки, получили от киевлян оттого, что любили прогуливаться днем вокруг подковообразного здания Городской Думы, где собирались киевские депутаты. Хоть, по мнению Даши Чуб, «думскими девчатами» было бы уместней величать самих депутатов — особенно в ее, XXI веке.

Три девицы в слишком нарядной и легкой не по сезону одежде топтались примерно там, где, по уверению Пепиты, три дня назад был найден труп заколотой «бабочки». Забыв про клиентов, «девчата» перешептывались с тем неподражаемым видом, с которым все девчонки, вне зависимости от их возраста и положения в обществе, доверяют друг дружке ужасные секреты.

— Приветики! — подошла к ним Даша Чуб.

Девчата обернулись к ней — дородные, с яркими щеками и губами, с «мантильями» и шалями на озябших плечах — они показались ей тремя Пронями Прокоповнами. И все три Прони уставились на нее недружелюбно — другие женщины были в их понимании либо соперницами, либо разъяренными женами клиентов.

— А гляньте-ка, что у меня есть! — разом развеяла оба подозрения Даша, доставая долгожданное жалование в десять рублей. — Кто мне расскажет о вашей товарке, той, что зарезали в субботу — вот тут, под этим вот фонарем?

— Ирка Косая, — понимающе кивнула одна из Пронь, с красными ртом, приобретшим свой оттенок благодаря послюнявленной красной коробочке от папирос. — Она завсегда тут стояла. Только ее не здеся, а там… — махнула она в сторону улицы-Козинки.

— На Козьеболотной?

— Не, выше… Где Ирининский столб.

— Столб от церкви святой Ирины?.. которую приказали отдать за веру в бордель.

— Правда, что ли? — хриплым голосом спросила вторая «Проня» с дымящейся папироской в зубах. Лиловый синяк на ее скуле был закрашен бардовыми румянами. Бархатка на шее прикрывала синяки от чьих-то грубых пальцев. — А я и не знала. Пойду ей свечку поставлю, пусть попросит за всех за нас…

Даша сморщила нос.

— Чего скосорылилась? — ощерилась хриплая «Проня». — Думаешь, таким как мы, в храм хода нет?

— Да чё ты, дура, несешь? — осадила ее Чуб, и как ни странно, этим окриком сразу показала себя в доску своей. — Я вот чё думаю… ее правда звали Ириной? И умерла она, выходит, у храма Ирины.

— Кто знает, как ее повсамаделешному звали-то, — тихо вздохнула третья «Проня», в зеленом платье с турнюром — на ее громадной «попе», как на клумбе, росли розовые цветы. Впереди было нечто среднее между фартуком и французской занавеской. Она была таким законченным воплощением безвкусицы, которое Землепотрясная Даша считала в своем роде почти совершенством. — Эй, кавалер красивый, — окрикнуло «совершенство» проходящего мимо мужчину в мягкой шляпе. — Не угостите барышню покурить?!.. — Мужчина ускорил шаг.

— Я ща-с твой кавалер. — Даша достала портсигар из кармана, «Проня-3» манерно взяла папироску, прикурила, поглядывая в сторону «народной кареты» — омнибуса. — Эх, прокатиться бы… да дорого, семь копеек, — посетовала она. Похоже, утверждение «я кавалер» думская барышня поняла чересчур уж буквально.

Землепотрясная покосилась на подпрыгивающий на брусчатке забитый людьми омнибус, с несчастными лошадьми. Крещатик 1888 года, словно нарисованный кистью Пимоненко, казался ей невыносимо печальным и провинциальным — лысый, невысокий, в основном трехэтажный. Нечетной стороны улицы, по сути, и не было — большую часть занимал обширный сад профессора Меринга, где позволялось гулять горожанам. В центре новой мостовой выступали высокие железные клети, словно для диких зверей — в них лишь недавно закабалили знаменитый Крещатицкий ручей, встававший при каждом дожде «на дыбы», топивший подвалы, отхватывая себе человеческие жертвы.

В здании Думы открылась первая городская библиотека, фотографический кабинет, магазинчики. Пристроившись у витрины одного из них, Акнир равнодушно рассматривала рекламу с сюжетом, идеально подходящим к дням Дедо́в-да-Бабо́в: изображенная на плакате аляповато-яркими красками девушка стирала в ручье белье, а над ней витал Дух старухи, одаривая прачку суперценным советом:


Услышь, дитя! Ведь с сей бедой

Тебе расстаться легко бы было.

Если бы ты с холодной водой

Употребляла лютихское мыло!


Рядом красовался еще один рекламный плакат, словно специально для Джека-потрошителя: богобоязненный Авраам возносил над своим сыном Исааком нож, на лезвии которого красовалась надпись: «№ 1. Завьялов. В Вормсе».

Рядом с магазинами визгливо и надрывно играла шарманка, расписанная розами и розовозадыми амурами — шарманщик услужливо предложил Акнир гадание, но та отказалась, видно, «могильного креста» ей хватило сполна.

— А с Иркой Косой еще одна девица была… такая молодая, хорошенькая, с большими глазами. Они в ту ночь рядом стояли, — сказала Даша.

— Дочка Иркина, что ли? — уточнила хриплая Проня.

— Не знаете, где она?

— Так она, как мамку зарезали, к Гавилюкиной в дом побегла, — ответила Проня-1 так быстро, точно пыталась растолкать своих товарок локтями, — она первой дала Даше ответ и считала себя первой претенденткой на «красненькую».

— Гавилюкина — это кто?

— Хозяйка… Девчонка к ней крепостной заделалась, дура. У меня вот хоть паспорт есть, и я вольна во всем, — похвасталась хриплая.

— Грех ее нам судить. Перепужалась сильно девчонка. Говорят, прямо у нее на глазах мамку резали, — снова вздохнула сердобольная «клумба».

— Душа моя, любезное мое поросяточко, — послышался тенор справа. — Вся моя внутренность галопирует к вам! Мое сердце стучит от страсти французским аллюром! — подскочивший к клумбообразной Проне-3 кавалер приглашающе согнул руку калачиком. И Чуб оценила гармонию сей городской пасторали. На Пронином кавалере были клетчатые штаны Голохвастова, клетчатый же пиджак в сочетании с узорным жилетом и рябой галстук с громадной булавкой. «Поросяточко» зарделась как влюбленная школьница, поправила клевретку на шее, восторженно шмыгнула носом и упорхнула со своим искусителем.

— Ишь, расшустрилась! Узнает Сенька, с кем она захороводила, сделает ей черный глаз, — со знанием дела пообещала хриплая Проня, глядя им вслед.

— А где дом Гавилюкиной? — Чуб зазывно покрутила купюрой перед оставшейся в ее распоряжении аудиторией.

Хриплая сплюнула и отвернулась, не желая пополнять коллекцию своих синяков.

— Да туточки, рядом, — прокряхтела Проня-1, окончательно утвердив свое первенство, — на Козинке… дом с зеленым крыльцом. Токма он не просто, а тайный. Вроде как она порядочная дама, проживает там с дочками… Легальные они на Ямской.

— На, держи, благо дарю, — сказала Даша и быстро прочитала заклятие, которому ее научила Акнир. — Пусть тебе это и правда пойдет на благо!

— Благодарствуем, красивая барышня, — довольно прочирикала Проня-1.

Джек-потрошитель с Крещатика

Небольшой одноэтажный домик с зеленым крылечком и ставенками мало чем отличался от домов добропорядочных обывателей. У входа на лавке сидел дородный мужик с бородой, в картузе, чистой рубахе навыпуск и пиджаке нараспашку — местный швейцар.

— И кем ты им представишься? — спросила Акнир. — Там чужаков не любят.

— Не боись, я мастер художественных глупостей! — сообщила Землепотрясная Даша. — И сегодня я уже была кавалером…

Она подплыла к швейцару, и прежде чем тот успел открыть рот, подмигнула и любовно вложила ему в руку новенький рубль:

— Я к хозяйке по важному делу.

— Ну, а что ж… — довольно прогудел тот, оценивая Дашин бюст. — Отчего ж нет… Проходите.

В сенях витал точно такой же запах кислой капусты, как и в их меблирашках, — учитывая близкое соседство, хозяйка борделя и мещанка Кукушикина вполне могли быть подругами и даже солить капусту по одному рецепту.

На дощатом полу стоял обезглавленный самовар, перед ним — коленопреклоненная служанка в простой рубахе и юбке. Посвечивая босыми грязными пятками, она чистила внутренности самовара с таким почтением, что было ясно — этот медный предмет провозглашен главной ценностью в доме. Рядом на сундуке сидела девочка лет десяти, ее голова в беленьком платочке с узлом под подбородком завалилась набок, глаза были закрыты, а рот приоткрыт — она безмятежно спала.

В гостиной стоял удушливый запах жженых волос, нечистого тела и дешевых духов. Чуб осмотрелась: фикус, мебель из красного плюша, красные обои с букетами роз, лубок с русалками на стене и икона в красном углу — все очень пошло и очень прилично.

— Чего вы желаете? — шагнула к ним дебелая дама — ее плечи и затянутые шелком руки были столь огромны, что при желании она могла бы скрутить разбушевавшихся клиентов без помощи швейцара. Вопрос хозяйки был не слишком любезным, скорее сдержанно-настороженным.

Чуб почесала нос кончиком пальца, чихнула и приняла решение.

— Вы про остров Лесбос слыхали? — с вызовом спросила она.

— А как же, — ответила дама не слишком уверенно.

— Ну, так считайте, что я прибыла к вам оттуда! — объявила Землепотрясная и, не приметив на лице хозяйки признаков завершения мыслительного процесса, резко схватила Акнир за тонкую талию, прижала ее к себе и жарко поцеловала в шею. — Желаю особых увеселений. Женскую, нежную любовь предпочитаю грубой мужской. Затем и пришла. Понятно?

— Вполне, — несколько потеплела хозяйка. — Какую барышню изволите?

— Всех зовите, — с победительным видом Чуб достала из кармана сразу сто рублей — ей порядочно надоело быть «подпольным миллионером Корейко», ограничивать себя во всем, и теперь она воистину насладилась выражением лица хозяйки рублевого борделя. — Кличьте всех барышень. А мы с моей Анютой на них поглядим. Ути, моя душечка-зазнобушка, красотушечка!.. — Чуб слегка наклонила Акнир, точно собиралась продемонстрировать голливудский поцелуй, но вместо этого куражливо сделала своей «зазнобе» козу.

Хозяйка кивнула и удалилась — по дому разнесся ее зычный бас и шаги командора:

— Барышни, в залу… в залу, кому говорят… одеваемся… душимся… шевелитесь, оглобли!

Их оказалось пятеро. Всего минут пятнадцать спустя, выпрямив спины, они сидели в плюшевых креслах — их позы были неестественно неподвижны, а лица так сильно и неумело накрашены, что было невозможно понять, сколько им лет, как невозможно понять, сколько лет куклам с одинаковыми застывшими личиками, пока не заметишь щербины и трещины на их маленьких тельцах.

И глядя на их белила, подведенные брови, глаза, яркие губы, Чуб поняла, что ей — принимавшей любые формы и нравы — не нравится здесь больше всего. Все в этом доме было с перебором: чересчур нарумяненные щеки, чересчур резкий запах духов, точно им пытались перебить иной, нехороший, чересчур отдраенный пол, точно с него полночи смывали вчерашнюю кровь и блевоту. Чересчур услужливые искусственные улыбки девиц… Чуб любила игру, но не выносила неискренности.

— Мои дочери — Ангелина, Анфиса, — представила «семейство» «мамаша». — Младшенькая — Лариса. Кузина Вера и наша прекрасная Нина.

Нина, с истасканным, но красивым и смуглым лицом, производила изрядное впечатление своей яркой наружностью, она пришла в неглиже — черных чулочках до колен, оборчатых панталонах, корсете, с шалью на горделивых плечах. Вера — толстая, как борец сумо, дебелая бабища явилась в костюме матроса (вряд ли так одевались дочки порядочной маман, но та явно хотела угодить особым Дашиным вкусам). Лариса — самая юная, — появилась в темном платье гимназистки с зеленым передником. Ангелина и Анфиса — в нарядных, хотя и несколько смятых шелковых платьях с глубокими вырезами и не слишком свежим кружевом вокруг декольте.

Тем не менее, Даше хватило взгляда, чтобы понять — бедной глазастой малышки с Думской площади среди них не было.

— Это все? — сурово спросила Чуб и заметила, как «прекрасная Нина» украдкой натянула панталоны пониже, прикрывая дыру на правом чулке. — А нет помоложе? Люблю когда свежее, — с видом заправского деспота сказала она.

— А нашей Ларочке всего пятнадцать годков, — указала хозяйка на гимназистку в переднике.

— Значит все?

— Все, как есть…

— Тогда всех хочу! — объявила Землепотрясная Даша. — Люблю, когда меня со всех сторон ублажают. Хорошенечко так… И чтоб кто-то мне при этом пятки чесал, — наскоро сочинила она. — Одна девка одну пятку, а другая — другую. Короче, плачу пятьдесят рублей за всех, и еще столько же, чтоб вас, мамаша, тут не было. Вас не хочу, — капризно уточнила она. — И швейцара тоже. Мужчин я вообще терпеть ненавижу. Мне нужна интимная, доверительная атмосфера, иначе не получу наслаждения. Посидите часок на скамейке на улице, семки полузгайте, что ли…

— Сделаем все, как вашей милости благоугодно, почтем за высочайшую честь! — препираться с Дашей «мамаша» не собиралась — быстро выхватила сторублевую «катеньку», поклонилась и вышла из комнаты, предварительно бросив на девушек свирепый взгляд: не балуйте тут!

— Так, девушки, — начала Чуб. — Быстро рассказываете, правда ли два дня назад сюда прибежала дочка зарезанной проститутки? А то ведь у меня и для вас конфетки найдутся… Но только для той, кто расскажет первой, — быстро, как фокусник, она извлекла из кармана еще двадцать пять рублей.

— Ее Еленой звали. И не прибежала она, мать ее продала, — Лара-гимназистка неуверенно протянула руку к купюре.

— Мать? — Даша подняла руку с «конфеткой» повыше. — Родная мать? Да ладно… Она, конечно, проститутка была, но все же не конченая… Или совсем?

— Как прикончили, так и стала конченая, — глупо хихикнула толстая Верка-матросик.

— Да обычная, — со скукой протянула декольтированная Анфиса.

— Как же она дочь продала?

— А чего? Меня тоже батюшка продал, — сказала Верка-матросик, удивляясь ее удивлению. — Обычное дело.

— А меня мать продала, — спокойно сказала смуглая красавица Нина. — Можно закурить папиросочку?

— Можно, бери, — Чуб протянула ей портсигар. — А кем была твоя мать?

— Солдатка… денег не было, а нас — братьев, сестер — десять по лавкам… вот ей и насоветовал кто-то. За меня тогда аж сто рублей дали. Оттого что я на испанскую графиню похожа.

— И врешь ты все… — разозлилась Верка-матросик.

— Вот, сами глядите, — смуглянка протянула Даше лежащий на столе дамский альбомчик, — меня недавно художник один как есть натуральной графиней изобразил. А когда я попала сюда, то совсем невинной была, ничего не знала… мне же тогда всего десять годочков было, — Нина картинно закурила, бравируя своей историей. И ее красный с черными кружевами корсет, и черная восточная шаль с экзотическими алыми птицами на зеленых ветвях смотрелись на «испанской графине» одновременно эффектно и неумолимо трагично.

Молчаливая Ангелина села на диван, забросила ногу на колено, взяла гитару с большим голубым бантом и стала задумчиво перебирать струны.

— Десять? И тебя отдали мужчинам? — выпучила глаза Даша Чуб.

— А кому?.. то есть, — опомнилась она, — дамочек я тоже люблю, особливо, таких красавиц как вы. — «Прекрасная Нина» с искренней любовью посмотрела на красивую купюру в Дашиных руках. Из чего следовало, что минимум одного из мужчин она уважает — здравствующего царя Александра ІІІ.

Чуб вспомнила десятилетнюю девочку, спящую на сундуке, и содрогнулась.

— А твой отец, Вера… он тебя почему? — все это отнюдь не касалось Даши, но так возмущало ее, что она забыла о цели визита.

— Да выпить, наверно, хотел, — лениво выплюнула Вера-матросик. — Обычное дело.

— А я за папеньку и расписку сама под диктовку писала, — подала голос Анфиса. — Он писать не шибко мастак был, меня попросил. Мол я, штабс-капитан Аникин, добровольно сдал свою дочь в публичный дом сроком на год… Семь лет уж прошло. Я три дома сменила. А папенька, я слыхала, год назад помер. Вот вы, вижу, женщина просвещенная, много где побывали, видели и слыхали разное, — обратилась она к Даше Чуб, — вот вы верите, что на задушную неделю покойники приходят к нам в виде нищих и милостыньку просят? Потому как лишь тем на том свете хорошо жить, кого тут хорошо поминают.

— Верю. Так и есть, — сказала «просвещенная» Даша.

— И я тоже верю, — загорячилась Анфиса. — Вон Нина знает, я как в церковь пойду, каждому нищему, калеке, убогому хоть копеечку дам завсегда… А нынче пришел один, весь в обмотках, плешивый, так я его прогнала… чуть пса на него не спустила. Злая я, да?.. А вдруг это мой отец-покойник пришел? Вдруг я хоть душе его окаянной отомстить смогу? Пусть горше горшего там ему будет! Вот сколько жива я буду, а на задушницы никому ни копейки не дам!

— Да разве можно своих детей продавать?.. Разве по закону так можно? — Даша растерянно посмотрела на Акнир, та молча кивнула в ответ. Ведьма не участвовала в общей беседе, стояла в красном углу, с заинтересованным видом рассматривая пристроенную рядом с иконой фотографическую открытку «Праздник в честь 900-летия Крещения Руси». — Ведь дети — не рабы. Да и рабство уже отменили. И вы не можете уйти?

— Можем, — неуверенно сказала Анфиса. — Когда долги отдадим… так что если облагодетельствуете, то поспособствуете нашему скорейшему исцелению душевному, — она хорошо уловила жалостливую нотку в словах Даши.

— Только не хотим мы! — отрезала «прекрасная Нина». — И куда нам идти? В законные жены? Кто такую возьмет? А возьмет, так закиснешь с ним от тоски. На улицу, к венерическим? С улицы в порядочный дом возврата уж нет…

— А как же Елену с улицы взяли?

— Чего же не взять? — выпустила дым Нина. — Молодая, дешевая… Мне наш швейцар по секрету сказал, мать попросила за нее всего пять рублей.

Чуб вдруг перестала жалеть убитую проститутку, подвернись та ей нынче — она бы сама с удовольствием скрутила детопродавице шею.

И вспомнилось вдруг:

«…никто не знал, куда она девала своих новорожденных детей. Потому Уго нашел ее…»

— А где Елена сейчас?

— В другой дом пошла, подороже. Видать, увидела хозяйка свой интерес. Хотя и странно, — сказала вдруг молчаливая Ангелина, продолжая наигрывать. Ее нога в белом чулке и остроконечной туфельке с тремя пряжками слегка покачивалась в такт мелонхаличной мелодии.

— В чем же странность?

— Мне швейцар по секрету сказал… — начала Нина.

— Ой, — презрительно вскрикнула Вера-матросик, — все знают ваши секреты… пользует он тебя каждый день.

— Сказал мне, — невозмутимо продолжала Нина, — что девка уже сильно больная была. Одно слово, уличная. Младше нашей Лары, а совсем гнилая… ее бы в больницу Кирилловскую. А ее в богатый дом продали, больную-то? Разве не странно?

— Почему в Кирилловскую? — удивилась Даша. — Ведь Кирилловская — для душевнобольных.

— И нас, желтобилетниц злосчастных, тоже туда свозят.

— И ты думаешь, ваша мадама обманула кого-то и подсунула им девушку с сифилисом? — уточнила Даша.

— Не-а, у нас так не обманывают, за такой обман можно и пером получить, — возразила Верка-матросик.

— Нет, — повторила Ангелина, ее пальцы перестали играть, но не оставили струны, ждали и жаждали вернуться к ним. — Кто-то ее с болезнью купил. И дорого.

— А вдруг кто-то спасти ее захотел? — романтично спросила гимназисточка Лара, и ее глаза загорелись. — Вот увидел ее, полюбил больше жизни и решил спасти!..

— Может быть и такое, — Нина скучливо выпустила дым папироски.

— А вдруг Ирку Косую убил тайный воздыхатель ее дочери? Как узнал, что родная мать ее в бордель продала, так и убил, — озвучила свои тайные мысли Даша.

— И такое возможно, — сказала Нина. — Только я в любовные романы не шибко-то верю.

— Потому и странно это, — повторила Ангелина и тихо запела известную среди думских девчат песню, на ходу сочиняя к ней новые слова.


Папиросочка, друг тайный,

Лишь тебя одну люблю.

Покурю немного в спальне

И себя я отравлю.

Лучше так, чем под забором

Час пробьет околевать.

И за что меня с позором

Продала родная мать…


Чуб машинально открыла дамский альбомчик, — взглянуть на натуральную «испанскую графиню», — и сердце съёжилось от подозрения.

«Милой Нине от М. В.» — присовокуплялось к небольшому карандашному наброску.

Джек-потрошитель с Крещатика

Выйдя из дома, Даша и Акнир застали «мамашу» и швейцара на скамейке, за чинной богоугодной беседой.

— …и вот взял он ту икону, — говорил швейцар, — перевернул, а там — рожа бесовская!

— Батюшки святы! — охнула и перекрестилась хозяйка.

— Вот тут вот Спаситель Христос намалеван, — швейцар выставил свою большую ладонь и ударил по ней, — а на другой стороне доски, — перевернул он руку, — под тряпицей, сам Демон-Сатана, искуситель. И знающие люди сказывают, много икон таких по Киеву ходит, целую артель сатанисты проклятые создали. И на иконах бесовских тайная надпись имеется: «Будешь три года мне молиться, а потом я за тобой приду!»

— Ужасти… ужасти какие вы, Петр Парфенович, рассказываете, — испуганно заквохтала и закрестилась «мамаша».

«Ужас — это то, что в твоем доме творится, старая сука», — притом прямо под иконой Спасителя», — злобно подумала Чуб.

— Это ж как получается? — продолжил швейцар. — Добрый человек покупает икону Христа, и сам не зная того, молится Демону-Сатане с копытами. А в аккурат через три года тот Демон придет за ним, схватит и потащит прямехонько в ад. И Аким Филиппыч, тот, что нынче фонарщиком служит, сам это видел… Он при барине раньше большом состоял. И его хозяин купил такую икону, а через три года жену свою порешил и дочь порешил, и себя порешил — всю семью порешил, и руки на себя наложил, точно бес в него вселился… выходит, пришел за ним нечистый! А все почему?

— Почему? — шепотом повторила «мамаша».

— Все потому, что нынче в Киеве праздник святой — 900 лет крещения Руси… оттого-то всякая темень и зашебуршила, чтоб не дать чистым душам в рай попасть.

«Вы реально решили, что при вашей профессии попадете в рай? — офигела от их самомнения Даша. — Да для таких, как вы, бесовские иконы во-обще без надобности! Интересно, кстати, а что за иконы-то?»

— Чего только не бывает на свете, — протянула Гавилюкина. — Вот у меня на днях вышла история, тоже про пекло. Приходит к нам в дом богатый мужик… не помню, откуда прибыл, то ли с Полтавы… не помню… I він мені каже… — легко перескочила на «малоросийское наречие» она. — А чи постилися ваші дівчата на Дев’яту П’ятничку? Бо чув я якось від одного колдуна, якщо жінка не постилася на Велику П’ятничку, піхва, що нас породила на світ, може затягнути чоловіка назад — у самісiньке пекло… Слыхали такое?

«Піхва?.. у пекло?»

Землепотрясная Даша повернулась к Акнир с круглоглазо-вопросительным взглядом, но ведьма что-то тихо невнятно заворчала в ответ, мол, дай дослушать сначала.

— Все верно, все верно! — поддержал полтавского гостя швейцар. — А вот с тем, кто все Двенадцать заветных пятниц знает и чтит, и двенадцать пятниц постится, никогда ничего худого не будет, — важно изрек он. — Особенно коли «Сказание о пятницах»[8] иметь и за святым образом в доме хранить.

— У меня порядочный дом, и сказание есть, и «Сон Богородицы», — раздулась от самомнения «мамаша».

Даша Чуб поморщилась и подошла к хозяйке «порядочного дома».

— Я не нашла то, что хотела, — прямо заявила она. Она умела вдохновенно врать, но западло как-то стало ломать дальше спектакль перед теткой, скупающей чужих дочерей. — Мне сказали она у вас. Такая молоденькая, дочь убитой Ирки Косой. Еленой зовут.

— Что же вы сразу не сказали-то, а? — недружелюбно нахохлилась хозяйка, интуитивно почувствовавшая, что Даша каким-то макаром обвела ее вокруг пальца. — Ее в другой дом взяли.

— В какой?

— Не знаю… мне деньги были нужны, а не адрес. Я ей письма слать не намерена. Приехал один господин, дал деньгу, да девку забрал… и адью! Может, на содержание взял, может, нет. Хотите, на Ямской поищите. Только долго она там не задержится. Она как о смерти мамани узнала, совсем плохая стала — точно с ума сошла, ревела, дрожала. Как с такими мехлюзиями ее к гостям выпускать? И все бежать пыталась… Хорошо, что я сбагрила. Некудышняя девка была. Больно нервная. Такие не живут долго. И дохода с них — кот наплакал, — завершила она…

…и получила от Даши увесистую пощечину по толстым и дряблым щекам с нехорошим румянцем.

Акнир остановила встрепенувшегося было швейцара столь убедительным ведьминым взглядом, что тот только крякнул и сел на место.

— Забыла сказать, — недобро добавила Чуб. — У меня еще и садистические наклонности имеются.

Джек-потрошитель с Крещатика

От середины Козинки они свернули не на левую Мало-Провальную, а пошли направо — вверх к Ирининской улице, чтобы взглянуть на остатки помянутой трижды Ирининой церкви. Здесь дорогу им преградила свадьба. Впереди шли жених и невеста в нарядном венке, драповом белом пальто, обшитом золотым снурком, и красных сапогах на вершковых подковах. Две кумушки вели под руки уже очень довольного жизнью отца семейства в казацком жупане с широким поясом. Веселые румяные молодки несли на вытянутых руках рушники с хлебцами.

Рядом с «сестрами Мерсье» у дощатого забора застыли, пережидая процессию, два кума, в серых свитках и барашковых шапках. В глазах их плескалось веселье, а удушливым запахом их смазанных дегтем сапог можно было распугать всех чертей в аду.

— До Дмитра дівка хитра, а по Дмитрі хоч чобіт нею витри! — громко крикнул один из них в сторону невысокой угрюмой девицы в конце свадебной процессии.

Судя по неподобающе похоронному виду «дівчини» на фоне веселой свадьбы, бедняжке не удалось выйти замуж в этом осеннем сезоне.

— До Дмитра дівка хитра, а після Михайла — хоч за шкандибайло! — подпел второй кум.

— …а по Дмитрі стріне собаку й питається: «Дядьку, ви не з сватами?»

Непросватанная девица в сером пальто и желтых сапожках опустила голову еще ниже и ускорила шаг. Взявшись за живот, два куманька одновременно зареготали.

– І чого смієтеся, га? — внезапно влезла в их разговор баба в платке и шерстяной клетчатой плахте. — А я кажу, і після Дмитра пізно вже весілля гуляти.

— Дурню кажеш, Секлито! — отмахнулся куманек. — Сватів після Дмитра не можна вже засилати — то правда. А весілля гуляти можна аж до Пилипівського поста.

— Я дурню кажу?! А чи не казав ще дід Свирид, що Дмитро святий землю ключом запирає? А як запре, то нікому вже не слід семя кидати, ані в землю, ані в жінку!

Даша, наконец, поняла, о чем у них спор — о прошедшем празднике Дмитрия Солунского, канун коего люди считают днем мертвых. Учитывая, что Пятница в канун Параскевы и суббота в канун Дмитра были двумя соседними днями, разница, на взгляд Чуб, не стоила выеденного яйца. А вот поводы для размышлений имелись.

— Землю ключом! А если Третий Провал тоже скоро закроется? — шепнула она в ухо Акнир. — Если он вообще открывается лишь на Деды́? Потому о нем так мало знают.

— А ты, пожалуй, права, — согласилась Акнир. — И Мистрисс собралась уезжать сразу после Дедо́в. У нас не так много времени.

— Да то не Дмитро, а святий Михайло ключ такий має, — убежденно возразил куманек. — А після Михайла — вже піст. На то й піст, щоб поститися по всякому. А як немає поста… — шустро, как кот колбасу, он схватил Секлиту за талию.

Та отбилась, дав ему доброго ляпаса:

— А тому і не можна, що як хто лізе до жінки, коли не потрібно… то всяке таке буває! — грозно объявила она.

А Даша тоскливо вспомнила собственный неразгаданный ад, вспомнила вихрь, пробудившийся у нее между ног… Что это значило? Это был сон или все-таки предупреждение? Что будет, если она переспит сейчас с кем-то?

«…піхва, що нас породила на світ, може затягнути чоловіка назад — у самісіньке пекло».

«…як хто лізе до жінки, коли не потрібно… то всяке таке буває!»

«бойся ее… она — ад».

Только сейчас Чуб осознала, что пугающий тайный голос исчез.

Почему?

Джек-потрошитель с Крещатика

Свадьба прошла, они дошли до угла Ирининской и Владимирской улицы.

Найденные в 1849 году остатки разрушенной церкви времен Древней Руси были преобразованы в памятный Ирининский столб с острым колпаком и маленькой маковкой, возвышавшийся сейчас прямо посреди проезжей части Владимирской. Но киевские экипажи, телеги, пролетки не жаловались — почтительно объезжали святое место.

В небе, с карканьем, летела бесконечная стая ворон.

— Выходит, в нашем времени, церковь тупо закатали в асфальт? И по ней сейчас ездят машины, — осознала Даша. — Нехорошо это, наверно… М-да, — протянула она, — вообще хотела бы я посмотреть, как у нас машины объезжают церковь в центре дороги… черта с два, не то воспитание! Акнир, почему ты все время молчишь?

— Прости, меня не волнуют проблемы ваших церквей.

Справа на них смотрела древняя София, у ее высоких белых стен, словно осенние мухи, лепились нищие, паломники, в рванье и обмотках, в стоптанных сапогах, перевязанных бечевками, увешанные, как елки, холщовыми торбами. На шеях у многих, как варежки на резинке, которыми мама снабжала Дашу Чуб в детстве, висели на веревках походные кружки и чаши, закопченные месяцами скитаний чайники и котелки.

Вдалеке высился Золотоверхо-Михайловский монастырь. Но туман уже размазал верхушки зданий, откусил золотые головы «божьим служителям» — купола колоколен и соборов. Город Бога исчез, словно специально в преддверии праздника нечисти.

А вороны все летели и летели с криком по белому холодному небу, точно кто-то закольцевал один бесконечно повторяющийся кадр, и не было им конца.

Темные души продолжали слетаться в Город.

— Опять будешь милостыню всем раздавать? — спросила Чуб, приготовившись к долгому ожиданию.

— Не сейчас, — устало мотнула головою Акнир. — А, знаешь, моя прапрапрабабка Милана, — снова вспомнила о предках она, — когда шла на задушницы милостыню подавать, все переживала: а вдруг к ней святой Николай или Кузьма да Демьян подойдут? А она, против воли, святым грошик подаст.

— Святой Николай? — усомнилась в своем слухе Землепотрясная Даша. — Без шуток?

— Ваши святые часто с нищими ходят, вас проверяют.

— Святые ходят мимо нас?.. Вот бы встретить хоть раз!

— Может, и встретишь, да вряд ли узнаешь.

— А кто-то их реально встречал?

— Говорят, Персефона встречала, знаешь, чем кончилось — пришлось ей уйти из Киевиц. Для ведьмы встретить святого страшней, чем святоше — черта.

— Так вот отчего ты боишься Пятницы — святой Параскевы? — скумекала Чуб.

Они двинулись в сторону Анатомического театра.

Тьма уже надкусила город с востока, становилось темно. На взгляд выходца из ХХІ века, вечером в Киеве 1888-го всегда было темно — до появления электричества тьму никогда не удавалось прогнать до конца, и потому человек всегда боялся и верил любым суевериям — а после впал в другую крайность и перестал верить даже собственным глазам.

Кабы прямо сейчас Даша увидела перед собой святого Николая под руку с гулящей Пятницей — она б не поверила.

Чуб достала из кармана последний кусок Пепитиного бармбрэка и, помня наставления Акнир, раскрошила чуток, бросив крошки на землю — для душечек. Остаток засунула в рот. Она так и не отыскала там ни колечка, ни монетки, ни щепки — зато, спасибо Саману, слегка утолила свой голод.

— А их Хэллоуин для нас имеет значение? — спросила она.

— И да, и нет, — меланхолично отозвалась Акнир. — Но Дни Смерти праздновали в разных концах света даже тогда, когда два конца еще не связали воедино. Еще древние египтяне отмечали в ноябре дни мертвецов. Православные поминают их между 1 и 8 ноября, в субботу, накануне святого Дмитрия. В Англии 2 ноября, в Мексике— 1 и 2-го.

— А ирландский Хэллоуин в ночь с 31 на 1 ноября, — напомнила Даша, — сегодня.

— Все мы почитаем дни сумерек, дни угасания, когда солнце уходит от нас, Земля засыпает, и вместе с ней засыпают наши душки в земле. Но перед уходом мертвым дается полная власть, и грешным, и праведным. Они правят бал, пока ворота в тот мир распахнуты настежь, пока они не закроются с приходом зимы.

— А где эти Ворота? В Провалле? — спросила Чуб.

Сумерки резко сгустились, словно, подслушав их разговор, кто-то всевышний решительно задернул занавески на небе.

Впереди, на углу Владимирской и Прорезной появился фонарщик в большом грязном фартуке — похожий на черта, невысокий, чумазый мужик с испитой физиономией и подбитым глазом. Приставил лесенку к фонарю, привычно и ловко забрался наверх, открыл окошко с треснутым стеклышком — и газовый фонарь загорелся тусклым маяком надежды для всех неприкаянный душ в этой холодной ночи.

— Ворота — эта сама Мать-земля, — сказала ведьма. — Ее черное чрево. — Акнир говорила странно, как о чем-то очень интимном и личном. — Когда Земля официально засыпает, тревожить ее — пахать, копать, даже ставить забор, запрещено и среди слепых, и среди ведьм. Почему?

Вопрос был риторическим.

— Какой смысл пахать и сеять зимой? Все равно ничего не вырастет. А если и вырастет, то что-то больное, монструозное…

— По той же причине запрещено тревожить и чрево женщины в Дни Матери, на заветные пятницы, — ответила ведьма на так и не прозвучавший Дашин вопрос. — От такого зачатия родятся либо монстры, либо уроды, либо преступники… либо те, кто способен стереть с лица земли этот мир.

— Но ведь неправда же то, что говорил гость Гавилюкиной, то, что говорила Секлита… — с нажимом сказала Чуб.

«…піхва, що нас породила на світ, може затягнути чоловіка…»

— Старые ведьмы говорят то же самое. Чрево женщины — часть Великой Матери. И лучше не соваться в орган Великой в материнские дни… Говорят, можно в нем утонуть.

— Как в Провалле? Чрево женщины тоже ворота?

— А разве не через эти ворота мы все явились на свет?

Они как раз подошли к живописным руинам «Золотых ворот», к улице Большой Подвальной, на которой в 1888-м еще не построили Башню Киевиц. И там, в сумеречно-молочном тумане, Даша Чуб увидела чудо и удивленно заморгала глазами…

Одинокое горящее окно, наполненное золотым теплым светом, — окно сияло прямо в небе! — ниже, намного ниже него, виднелась крыша невзрачного одноэтажного здания.

Она хотела показать чудо Акнир, но та опять погрузилась в непредставленные Даше Чуб темные мысли. В безмолвии они миновали Городской театр, свернули на Фундуклеевскую.

— Чего ты вообще такая грустная? — не выдержала Землепотрясная Даша. — Поверила, что тебя ждет могилка?

— Слишком много всего, трудно в голове уложить.

— Маша сказала бы: давай по порядку. Что мы уже знаем и чего не знаем? А мы уже многое знаем!

— Например? — не заразилась ее энтузиазмом Акнир.

— Мы знаем, что в Киев приехала сильная некромантка и она ищет Третий Провал. Знаем, что ты сильнее ее. А Третий Провал, который считали легендой, — таки существует, и с его помощью можно попасть в будущее, о чем раньше никто не знал… Знаем, что Врубель был там. Наверное, с этого и началось его сумасшествие. Он же не понимал, как это все происходит. Он видел вещи, которые все считали бредом. Вот почему он связывал свое сумасшествие с Киевом. Маша говорила, что он всю жизнь боялся попасть именно в киевский сумасшедший дом, в нашу Кирилловку. Когда он уехал отсюда, его попустило.

— Почему же именно там, в Москве, он сошел с ума?

— Этого мы еще не знаем. Зато знаем две отмычки — выпить Рябиновки и сказать «Провал».

— Допустим.

— Еще мы знаем, что твоя мать хотела получить заклятие «vele» и тоже искала Третий Провал. А вот чего мы не знаем…

— Так это ответа на вопрос, ради которого мы сюда и пришли, — невесело усмехнулась Акнир. — Что искал тут мой отец? Явно не мою мать.

— Мы не знаем даже, отец ли он тебе.

Подумав, веда кивнула:

— Ничего мы не знаем! Кто он? Откуда он? Кто метнул в тебя нож? Что за Тень шла за нами, при чем тут Пятница, Уго и церковь святой Ирины, которую до того, как она стала святой, отдали в бордель? И, наконец, какое отношение к Киеву имеет Джек-потрошитель?

— Ты уже связываешь отца с Потрошителем? Только потому, что он слегка приударил за мной? Так, во-первых, он вообще мог заигрывать со мной для конспирации, — с ходу придумала ему оправдание Даша, — а во-вторых, он может еще и не знаком с твоей матерью. А, кстати, смешное у тебя будет отчество, Акнир Вольдемаровна. Или Акнирам Жанвальжановна…

— Ты права, мы не знаем, отец ли он мне, — тускло сказала Акнир. — Но мой отец, кем бы он ни был, уже знаком с моей матерью. Помнишь, что сказала мне Мистрисс? «Ты родилась из смерти, оттуда сила твоя». Они зачали меня на Великую Пятницу, когда зачинают уродов и монстров. На саму Параскеву, 28-го, в 1888 году! В год света и тьмы, когда сошлись две пятницы, в год юбилея крещения, когда сила Города доведена до предела…

Акнир достала из кармана открытку, которую она рассматривала недавно в красном углу Гавилюкиной.

— Ты и ее скоммуниздила? — вскликнула Даша. — Ты в курсе, что у тебя развивается клептомания?

Фото-открытка, запечатлевшая празднование 900-летия Крещения, — памятник князю-крестителю и Владимирскую горку, еще без деревьев, с лысыми склонами, разукрашенными иллюминацией, сияющими шестиконечными звездами Давида, огненными ромбами и буквами, — словно ожила на Дашиных глазах. Она увидела, как склон и кирпичные дорожки горы заполняют люди, как в небе вспыхивают фейерверки… Но одновременно святая гора была и Лысой горой Города Киева.

— За наше путешествие в Прошлое я многое, очень многое поняла о себе, — быстро заговорила Акнир, глотая паузы между словами, как человек, которого, наконец, прорвало. — И, поверь мне, не только год, день, час моего зачатия, но и отец — не были случайными. В отце было нечто… потому я и получила такую огромную силу.

— Чароплетство? Силу, которой можно разрушить мир.

— Говорят, на Деды́ можно украсть душу даже у черта и зачать даже от Ангела бездны. Слишком много в Дни смерти по земле ходит пришельцев с того света…

— То есть твой отец уже не колдун, не посыльный и жалкий шпик… он уже Ангел бездны, выходец из ада? Растет на глазах! Он часом не сам Сатана?

— Даже Пепита сказала, что девол Уго — не дьявол… Девол означает Демон. А то, что Демоны часто принимают вид обычных людей, тебе отлично известно.

— ОК, если ты считаешь, что твой отец мерзкий тип, нежить и Демон в придачу — нам тоже польза, — заключила оптимистичная Чуб. — Ты больше не будешь переживать, что не знала его… потому что теперь сама его знать не хочешь.

— Нет, я хочу, хочу, — упрямо сказала Акнир. — И узнаю! Я буду не я, если не узнаю, кто он! Пойми, я же не сирота… У меня есть папа. Он ходит где-то… он, возможно, ищет меня. Или даже не знает о моем существовании. А ведь я могла бы изменить всю жизнь, если он простой человек, могла бы помочь ему сделать карьеру… исполнять его желания, как золотая рыбка. А если не человек… Я ведь соблюдаю все ритуалы, ставлю еду на все праздники, на все Бабы́-да-Деды́, но никто из предков не приходит ко мне — не желает общаться со мной! Так бывает, когда с потомком что-то не так… когда он из проклятого семени. И то, что меня зачали на Великую Пятницу — половина беды… есть и вторая половина… все дело в отце!

— Иди ко мне, мася! — Даша остановилась и порывисто прижала юную ведьму к груди, принялась гладить ее плечи. Она словно впервые увидела и свою подругу Акнир, и истинную цель их визита… и жгуче устыдилась своего кокетства с Вольдемаром.

Однажды ты понимаешь, что существуют люди, которых нельзя заменить. Они настолько важны для тебя, настолько часть тебя, что когда они уходят, внутри тебя навсегда остаются дыры — пустоты. Провалы! И порой ты почти физически ощущаешь, как по одной из таких дыр пробегает сквозняк.

Иногда подобные дыры оставляет смерть. Иногда жизнь… Чье-то отсутствие в твоей жизни. Подобные дыры имелись у Даши — покойный дедушка, отец, с которым она не смогла наладить отношения, но, прежде всего, отсутствие того, еще не встреченного, единственного, самого главного человека, с появлением которого она навсегда перестанет быть одинокой.

Но Чуб вдруг поняла: кроме дыры, в сердце Акнир нет никого. Ничего! Только призрачная Тень надежды, заманившая ее в темный 1888 год, искать затертые следы человека… или не человека.

Глава седьмая,

запутанная и мрачная

Джек-потрошитель с Крещатика

Двухэтажное, с двумя симметричными флигелями здание Анатомического театра Киевского университета св. Владимира выглядело в наступающих сумерках хмуро, окна уже не горели. И на мгновение визитерши усомнились, что им удастся попасть вовнутрь, но дверь почти сразу открылась на стук.

Сторож выслушал их просьбу без любопытства и удивления.

— Эко вас всех на нее потянуло, — отреагировал он на их щедрый аванс. — Прям не знаю… хоть объявляй бенефис. У нас ведь, какой-никакой, а театр. Кабы покойница при жизни пользовалась таким успехом, наверное, не скончалась бы под забором. Вместе с вашими, как померла, уже семьдесят рублей заработала.

— Много.

— А при жизни цена ей была — полушка, — философски завершил сторож словами заправского шекспировского могильщика.

И внешность у него была подходящая — высокий, худой, с взъерошенными и пышными седыми космами волос, которые вряд ли мог укротить гребешок. На плечах у него лежал длинный клетчатый плед в сине-красную клетку.

— Хоть есть на что посмотреть? — спросила Даша.

— Смотря, что вы хотите увидеть… Дай бог память, где наша бенефециантка-то, здесь или в ледник уж снесли? Поглядим тут для начала. Прошу! — местный Харон указал им направление, и минуту спустя, попетляв по темным коридорам, они оказались рядом с дверями трупарни. — Заходите, не бойтесь.

— А вы совсем не боитесь? — спросила Акнир, скорее чтобы поддержать разговор.

— Мы привыкшие. Тут и обитель моя, — ткнул он пальцем в сторону ничем не примечательной двери между трупарней и другим помещением, судя по запаху — ватерклозетом. — Что застыли-то? Уж заходите, не мешкайте, у меня нынче еще одно дельце имеется… праздник сегодня большой.

— Уж не Хэллоуин ли? — пошутила Даша и пояснила: — Это в Америке-Европе празднуют, в Ирландии, в Англии…

— А вы не смотрите на вид, — внезапно обиделся сторож, — я человек просвещенный, бывший студент, и лишь прискорбные обстоятельства, не имеющие касательства к делу, не позволили мне завершить образование, соразмерное моему дарованию. Однако газеты читаю регулярно. Жаль, из Англии они приходят с опозданием на день или два… Вот, если желаете подтверждений, — с видом попранного достоинства он извлек из-под складок пледа сложенную вчетверо затертую газету «Manchester Guardian», — ту самую, которую ранее дала им Пепита. — И прошу заметить, что с момента открытия наш Анатомический театр считается лучшим в Европе и снискал особую славу благодаря уникальной коллекции профессора Вальтера — собранию черепов и различных зародышей.

Сторож толкнул дверь, зашел в большой и холодный, как огромная черная могила, зал и повернул ручку электрического выключателя. Под потолком загорелись матовые шары, помещение заполнилось желтоватым светом, тускло замерцал кафель и стеклянные пробирки, баночки с пробками, медицинские инструменты, приборы в маленьких шкапчиках. Они увидели череду одинаковых покрытых цинком столов с желобами для стока крови. Большинство из них были пусты, лишь на некоторых лежали накрытые сероватой тканью тела.

— Поглядим, кто тут остался у нас? — сторож сдернул покров с первого покойника.

— Красивый, — невольно прошептала Даша.

Даже в смерти закостеневшее желтое тело молодого мужчины не утратило своей привлекательности — великолепно развитая мускулатура, страдальческая складка рта, заострившийся нос и страшная багровая рана на виске.

— Офицерик. Вчера застрелился, — пояснил сторож. — Дурак… жизнь в карты продул. Что стоите, желаете лицезреть его дальше?

— Нет, нет… — открестилась Даша, с трудом оторвав опечаленный взгляд от красивого мертвого лица. — Нам проститутка нужна.

— Что ж, на вкус и цвет товарища нет, одному нравится арбуз, а другому свиной хрящик, — не упустил случая щегольнуть фразою сторож и отдернул другую простыню.

И нехорошее чувство поселилось под сердцем у Даши, — какое-то несоответствие, еще не окрещенная ею неправильность происходящего.

На оцинкованном столе лежала девушка — с бледным телом, почти белыми мертвыми губами и длинными русалочьими волосами, такими черными, какие бывают лишь у определенных народов, цыган или молдаван.

Такие же длинные прямые черные волосы были у барышни в одесском ресторане.

«…так ходят только русалки и душечки», — сказала Акнир.

На шее покойницы виднелся явственный след от петли, глаза почему-то остались открытыми и отражающиеся в них огни делали их безумными. Тело девушки было покрыто ужасными синяками и кровоподтеками.

— Эту жизнь допекла, — печально сказал сторож. — Сама в петлю полезла. Отец каждый день надругался.

Он не стал сдергивать третье покрывало, лишь показал на специфический «горб» в середине.

— Там, помню, пузач лежит… скрипач, утром преставился, музыкантишка из трактира, — значит, ваша красотка ниже. Хотя, в ее положении, казалось бы, ниже некуда!

— А это что такое? — спросила шепотом Даша.

Откуда-то из недр Анатомического театра она услышала песню.

В гулких пустых залах городского морга, в сумерках подступающего праздника нечисти, песня была слишком неуместной — или, напротив, невыносимо уместной:


Ой, той, що згубив мене, той, що згубив… —


тихо выводил девичий голос.

— Дочь моя поет, — и бровью не повел седой сторож, — со мной здесь проживает на казенной квартире. Любит малороссийские песни.


Ой, той, що згубив мене, той, що згубив,

Вийди ніччю в садочок,

Виїсть роса тобі очі

За мої сльози дівочі…


И Чуб вдруг показалось, что изуродованная побоями русалка с безумным взглядом внимательно слушает песню — до странности уместные здесь слова о гибели и мести.

— Еще раз милостивейше прошу вас поторопиться, милые барышни, — сказал сторож. — Времени почти не осталось, — Харон извлек из под пледа часы на цепочке, покачал всклокоченной седой головой и вдруг выкинул штуку — передернул плечами, сбросил себе на руку клетчатый плед, словно романтический плащ, и предстал перед ними во фраке с белой манишкой.

— А может, я в театр иду! — с непонятным весельем пояснил он. — Здесь тоже театр, знамо… но иногда хотелось бы и на живых посмотреть актеришек, тоже занятное дело.

Они вышли из здания, следуя за огоньком прихваченной сторожем керосиновой лампы, зашли во двор и спустились в подвал по узкой крутой и склизкой каменной лестнице. Здесь, в наполненном тяжелыми миазмами небольшом помещении, со стенами-сотами-ячейками, такими узкими, что в первый миг было трудно понять, как туда можно поместить человека, хранились десятки трупов. Едва ли не из каждого отверстия торчали чьи-то голые ступни, дотошно помеченные номерками.

— Кажись, вот эта, — ухватившись за голую ногу, как за рукоятку, Харон вытащил на свет маленькой лампочки закостеневшее, неподвижное тело и без всякого почтения швырнул его на каменный пол.

Холодом и безнадегой дохнуло на них, — в медицинском зале была своя торжественность, скупое благородство науки, здесь безотрадное убожество нищей смерти было не прикрыто ничем.

— Прошу любить и жаловать… Ирина Степановна Покобудько, 37 лет от роду, между прочим, потомственная аристократка. Видно, была у нее и своя история. Может, девицей из отчего дома с офицером сбежала, может, батюшка ейный разорился да оставил нищей семью… теперь уж никогда не узнаем.

Чуб с печалью смотрела на изношенное рыхлое тело с обвисшими грудями, лежащими на выпирающих ребрах как два опустевших мешка, ноги, покрытые болезненными пятнами, и изуродованное страшной мукой лицо.

На худой желтой шее виднелись два характерных пореза — крест-накрест. Брюшная полость была аккуратно заштопана умелой рукой медика. Акнир присела и провела пальцем по швам:

— Так ее здесь уже вскрыли или так привезли — с порезами на животе?

— Нам на этот вопрос отвечать не положено.

— А деньги за показ ты взял, — укорила Акнир.

— Взял за показ — показал. А за сказ мне ничего не давали, — охотно парировал сторож, точно между ними шла непонятная игра.

— А если дадим?.. — начала Даша.

— Полиция и профессорам-то лишнее болтать не велела.

— Если полиция говорить не велела, это, само по себе, уже кое о чем говорит, — заметила Даша. — А если мы немного приплатим?

— То я скажу, что был у нее порез на животе, но так чтоб все нутро навыворот… подобного не было.

— Это ничего не опровергает, но и ничего не доказывает, — процедила Акнир. — Убийцу могли спугнуть. Или это был подражатель, не решившийся довести до конца. Или сутенер, посчитавший, что пришла пора ее наказать. С другой стороны, у самой первый жертвы Джека тоже было перерезано только горло и слегка поврежден живот.

Даша покосилась на сторожа. Тот кивнул со знанием дела:

— Первая жертва Энн Николз, 43 лет, убита в пятницу 31 августа 1888 года. На горле два пореза, в брюшной полости рваные раны. Да не конфузьтесь, вы ведь не первые, кто думает, что у нас свой Потрошитель объявился. Чего ж нет? Не я один, всякий мог газету взять и про Jack the Ripper прочитать и проникнуться, так сказать, идеей веселых дамочек резать… из соображений нравственной гигиены, к примеру. Знаете, сколько у нас таких, как она… Не знаете? А я вот знаю из тех же газет — тысячи, каждый день поступления. И еще скажу вам: все это — скверное дельце! Раз есть одна «потрошеночка», будет у нас и вторая.

— То есть вам их не жалко? — свела брови Даша.

«Вдруг он и есть киевский Ripper?» — подумала Чуб. Во всяком случае, психологический портрет был весьма подходящим.

— Такое добро что жалеть? — ответил Харон. — Непотребство одно, чем меньше их будет, тем лучше. Я вам так скажу: многие этого Джека за героя считают… вот, говорят, волк — санитар леса. Он убивает больных и старых животных. И заметьте, кого Джек убивал… не молодых да красивых, а старых, страшных, опустившихся дам, которые дают за копейку, или что там в ходу у тех англичан. И кабы Джек не убил их, что, скажите мне, ожидало бы старых шлюх дальше? Всего через год или полгода, когда бы и у последнего пьяного солдата они бы уже не могли вызвать желание… Только медленная, страшная, голодная смерть на помойке.

— То есть, по-вашему, Джек-потрошитель — благодетель? — изумилась Даша.

— Отчего же и нет? Быстрая смерть — это благо. Он ведь сначала по шее их чиркал… а после над трупом бездыханным свои поэмы плоти творил.

— И его поэмы плоти вас не смущают?

— Меня-то?.. — едва не засмеялся Харон из трупарни. — Да я тут каждый день этих потрошителей вижу. Медики, профессора, студиозусы с медицинского факультета — все приходят сюда, чтоб крошить трупы, как кур.

— Так они же над мертвыми…

— Так и я вам о том — Джек тоже над мертвыми вершил свое дело. В чем же разница между ним и почтенным профессором, который приходит сюда потрошить тех же бедняг? — спросил он с видом заправского адвоката дьявола. — Для потрошения трупов наш Анатомический театр и построили, это, если хотите, киевский Храм Джека-потрошителя!

И что-то в этом странном любителе обстоятельных дискуссий показалось Чуб инфернальным, точно рожки проглядывали в его шевелюре, черти плясали в глазах с нехорошей искрой. И почудилось, что вот сейчас он откинет со лба седую прядь, и они увидят под ней кровавую смертельную рану — и дивный фрачник, принимающий их на Хэллоуин в царстве мертвых, окажется таким же мертвым, как и другие обитатели киевской анатомички.

— Но ведь сюда привозят покойных, а Джек сам убивал их, лишал жизни! — вступила в спор Акнирам, сохранявшая полное равнодушие к их философским конструкциям — на ее юном лице не было ничего, кроме явного недовольства бестолковым вояжем сюда.

— Ах, оставьте, вы положительно меня удивляете! — сторож точно только и ждал сего аргумента, мечтая продолжить диспут. — Никого не интересуют убитые, ни здесь, ни в Лондоне. Вы знаете, сколько в большом городе умирает людей? И никому нет до них дела… Вот вы не верите, что Джек — благодетель? Значит, больно нежны, не бывали на самом-то дне, не видали, как гибнут старые, никому не нужные шлюхи… как их гонят словно паршивых собак, как, завидев их гнилые носы, не пускают даже в ночлежку… как забивают насмерть ради потехи… Может, вам не на этот труп стоит смотреть… Может, вам другой труп показать — пострашней? Шлюхи, не встретившей вовремя своего Потрошителя! Есть у меня и такой…

— Хватит… не надо.

Даша выскочила из подвала и побежала по лестнице в темный двор… и песня, возникшая вновь из ниоткуда, опять побежала за ней, прилипла к ушам:


Ой, той, що згубив мене, той, що згубив,

Вийди ніччю в садочок…


Акнир и Харон появились две минуты спустя.

— Я не хотел вас стращать, — примирительно сказал сторож, явно надеясь получить обещанный остаток оплаты. — Негоже дамочкам такое смотреть.

— Да, из женщин мы здесь, наверное, первые, — сказала Акнир.

— Нет, была одна и до вас… интересовалась. Настоящая дама, под вуалью. Мы славно с ней побеседовали о Дантовом аде. Она и картинку любопытную мне подарила.

— Что за картинка? — оживилась Акнир.

Сторож полез было в карман, но ничего не достал — выжидательно посмотрел на барышень.

За его богомерзкие речи Чуб уже пообещала себе зажать остаток, но местный Харон был хорошим психологом, и она сдалась — протянула монетку и получила взамен гладкий листок.

На белой мелованной бумаге совсем из другого, ХХ столетья, была изображена средневековая церковная фреска: поджаривающаяся на адском огне грешница с разорванным алым чревом, над которым склонились три страшных Демона, зубами и когтями они тянули из несчастной кишки.

— Если милые барышни пожелают взглянуть на коллекцию черепов и зародышей профессора Вальтера — всегда милости просим, — попрощался с ними сторож.

И пока Акнир рылась в своей сумочке, подмигнул Даше так внезапно, азартно, недобро, словно пообещал: скоро встретимся, милая барышня!

Джек-потрошитель с Крещатика

— Пожалуй, мы все же сходили не зря, — признала Акнир, когда они вернулись в буфет цирка и заняли свой любимый столик напротив двери, надеясь высидеть тут встречу с Врубелем. — Мама тоже была в анатомичке… не сомневаюсь, сторож ее позабавил. Она верит в киевского Джека.

— С чего ты взяла?

— Ты видела картинку, где Демоны вскрывают в аду грешнице живот и выедают кишки? Тоже своеобразные джеки-потрошители. Да и разве сам ваш Бог — не Потрошитель, если после смерти наказывает грешников так?

«…На его милость вам уповать в аду точно не стоит»

«…после смерти черти будут рвать твою душу…»

«Я видела ад…»

В буфете было шумно, все столики заполонили девицы из дамского венского оркестра в одинаковых платьях, крохотных цилиндрах, и унылый буфетчик Бобо буквально расцвел на глазах.

— Так Бог наш во всем виноват? — отогнала страхи Землепотрясная Даша. — Он лично горизонталок кромсает?

— Все может быть, — ответила Акнир одними губами. — Но скорее моя мама поверит в человека, который именно так представляет христианский ад — как место, где грешницам заслуженно выпускают кишки. Киев считают святым Городом, здесь на каждый квадратный метр — десять религиозных фанатиков. А по случаю юбилея Крещения — того больше. Если в этом Городе кто-то начал крошить проституток, то это не обычный маньяк, а религиозный, решивший очистить от шлюх Иерусалим Русской земли. Да хоть тем же ножом «Завьялов», которым Авраам на Крещатике по божьему промыслу чуть не зарезал Исаака.

— Ты просто ведьма и не любишь верующих, и считаешь, что от них одно зло… — благодушно заметила Даша. И умолкла.

Пословица «Про вовка промовка — а вовк у хату!» оказалась верна — в буфет зашла Кылына. Сегодня на ней был модный темно-синий costume collant, плотно облегающий фигуру. Края рукавов и воротник-стойка были оторочены мехом, а к турнюру пристегнулся длинный подол — «хвост» тянулся следом и казался живым, и в отличие от «тыквы» наличие хвоста показалось Чуб весьма привлекательным. Особенно, коли вспомнить, что, по верованиям слепых, главным признаком ведьмы является хвост.

Одновременно с Кылыной в буфете появился неизвестный немолодой представительный господин с докторской бородкой — он застыл в дверях, внимательно обшаривая глазами столик за столиком. И пошатнулся, едва не сбитый с ног…

Звеня шпорами, в помещение ворвался поручик Дусин. В руках у него был огромный букет оранжерейных роз.

— Коко, душа моя, вы живы… я счастлив! — он всунул букет в ее руки, упал на колени, страстно обнял Дашины ноги и разразился неслыханным досель красноречием. — Будьте моей женой! Простите великодушно, что я простираю свою дерзость настолько, до самых небес, но в эти два дня, когда я думал, что утратил вас навеки, я понял все, и все осознал… Не думайте, что ваше исчезновение раскислило меня и я принял решение под влиянием печального настроения. Нет. Я люблю вас! Я никого так как вас… Я оставлю службу, вы бросите цирк… у меня есть небольшое имение под Полтавой… а не желаете, так по вашему слову будет квартира, барская обстановка, рысаки, рестораны. И я обещаю, мы будем очень-очень счастливы… О, как я счастлив! Как только мне принесли эту новость, я весь вне себя!..

— Дусин, — пробурчала Даша, пытаясь вывернуться из его горячих объятий, — если это попытка удивить меня, то не проканало.

— Коко, вы моя королева… повелевайте мной! — поручик вскочил, с неожиданной силой подхватил Дашу на руки и закружил ее в воздухе.

«О, б…», — едва не выдала та.

Мужчина с бородкой стоял в центре залы, не сводя с их компании внимательного взгляда, — он смотрел на них так, словно уже поставил диагноз. Приподняв черную вуаль, Киевица Кылына развернулась к живописной конструкции «Даша на Дусине». Вся конспирация летела псу под хвост из-за одного дурака, с крепкими ляжками и слишком счастливым лицом.

Но не это ужаснуло Землепотрясную Дашу… В миг, когда румяный поручик поднял ее, она вспомнила другого мужчину — студента, точно так же прильнувшего к ней всем телом, вспомнила, как тело его стало прозрачным и жидким, исчезло в ней как в приснопамятном Козьем болоте.

«Якщо жінка не постилася на Велику П’ятничку…»

А ведь она не постилась!!!!

НЕ ПОСТИЛАСЬ!

«Вдруг настоящий Провал — это я?»

Даша резко отпрянула — точнее, отклонилась назад так, что бедняга Дусин едва не потерял равновесие, но, видно, физическая подготовка была в его полку на «ять» — он удержался, обхватив Чуб еще крепче… и тогда она забилась, закричала:

— Дусин, быстро отбегай от меня… Отойди, а то я за себя не ручаюсь!

— О, Коко! — окончательно впал в восторг он. — Вы тоже неравнодушны ко мне!..

— Отпрыгни от меня, идиот! — за неимением других, неругательных слов Чуб принялась колошматить поручика розовым букетом.

Он замер, по-прежнему держа ее в воздухе и моргая глазами.

— Немедленно поставь меня на место, — поручик ошарашенно выполнил приказ. — А теперь — кругом, шагом марш! И не смей даже на глаза мне показываться…

— Но Коко… — залепетал Дусин, и яблочки его щек заалели еще сильней. Зеркальные пуговицы взглянули заискивающе и просяще. — Неужели я должен принять это как ваш отказ?

Даша бросила взгляд на мужчину с докторской бородкой — тот успел заказать себе чашку чая и шел теперь к ним.

— Ты сказал приказывать тебе. Так исчезни! Это приказ… раз… я считаю до трех! Два…

Поручика сдуло как ветром.

Его тут же заменил немолодой бородатый господин.

— Позвольте представиться, профессор психиатрии Сикорский. Могу я присоединиться к вам ненадолго? — под докторской бородкой был добротной пиджак с галстуком, над ней — золотое пенсне.

— Прошу вас, — Даша жестом предложила ему присесть, заметив краем глаза, как Кылына равнодушно отвернулась от них, а все девицы из дамского оркестра принялись горячо перешептываться, обсуждая закончившийся любовный спектакль с участием жестокосердной Коко Мерсье.

Профессор бережно поставил на стол свою чашку.

— Я вас искал. Вы, насколько мне известно, дружны с Михаилом Александровичем Врубелем, но еще не виделись с ним после печальных событий, — он говорил обтекаемо. — Так случилось, что я присутствовал при визите несчастного отца господина Врубеля к профессору Прахову и, должен сказать, был потрясен. Позвольте обойтись без поэтизмов… Случившееся — весьма опасные признаки безумия, неумолимо надвигающегося на вашего друга. В моей практике часто бывали такие случаи: человек вдруг воображал, что должен ехать куда-то по важному и срочному делу. Он мог сесть в поезд без билета, без вещей, без денег и паспорта, и затем забыть, кто он и зачем куда-то едет. Потом мог вообразить, что находится у себя дома, захотеть пойти в другую комнату и упасть на рельсы, переходя из одного вагона в другой. И если такой человек по воле случая оставался жив и отделывался только отрезанной колесами вагона рукой или ногой, придя в сознание в больнице, он не сразу вспоминал, кто он такой, где живет, и не мог объяснить, как попал в поезд и под колеса вагона.

— Так вы считаете, что Мише грозит смертельная опасность? — нетерпеливо уточнила Даша.

— Я тревожусь не только о нем… Прежде всего я хочу вас заверить, что, рассказывая небылицы, Михаил Александрович не лжет и его слова ни в коем случае нельзя воспринимать как обман или нелепую попытку занять денег. Не сомневайтесь, ваш друг совершенно искренне пережил горе неожиданной смерти отца, о которой его никто не извещал, кроме расстроенного воображения. Он действительно поехал его хоронить… но доехал ли до Харькова или вышел раньше на какой-нибудь станции — нам неизвестно. Мы лишь знаем, что он уже вернулся и ничего не рассказывает нам о своей поездке. Он ничего не помнит!

— Ну, так пропишите ему бром от душевной хандры. Почему нам с сестрой следует знать все это? К чему вы клоните, профессор? — насупилась Даша.

— Мы не знаем, где он был эти два дня и что делал, — с нажимом повторил профессор. — И сам он не знает… И если бы мы были не в Киеве, а, к примеру, в городе Лондоне, многие могли бы заподозрить нечто весьма нехорошее… Например, что именно ваш общий друг — печально известный Джек-потрошитель.

— Это с какого еще прибабаха? — возмутилась Землепотрясная Чуб.

Акнир сохранила привычное хладнокровие. Было совершенно не ясно, с какими чувствами она приняла противоречивый диагноз профессора.

— О, я могу назвать много причин… — сказал Сикорский. — Во-первых, известно, что лондонский убийца прекрасно разбирается в анатомии, а подобными знаниями обладает хирург… или художник, который по роду деятельности тоже изучал анатомию. Некоторые живописцы специально ходят в анатомический театр. Во-вторых, ни для кого из его друзей не секрет, что он, уж простите мою прямоту, посещает женщин подобного рода. В-третьих, вы видели последние работы Михаила Александровича? Занятная техника, образы людей словно собраны из фрагментов, как панно из мозаики или отдельных частей тела… Ну, и последнее — самое худшее. История с отцом — не единственный тревожный симптом. Профессор Прахов рассказал мне, что Врубель безжалостно уничтожает свои работы…

— Ну и что с того? Если работа неудачная… — Даша вдруг вспомнила суд над Менделем Бейлисом, в процессе которого именно профессор психиатрии Сикорский признал убийство отрока Андрея Ющинского ритуальным. И жестоко ошибся!

Но в данный момент она обвинила его преждевременно:

— Повторюсь. В таком состоянии человек вполне искренне, вполне реально переживает то, что создает его больное воображение. Он не отличает реальность от вымысла… он постоянно убивает свои работы… и если однажды он напишет ваш портрет, а потом решит, что работа не слишком удачная… я не знаю, кого именно он уничтожит, вас или свое полотно! Естественно, мое сравнение с Потрошителем — пустое. Он там, а Михаил Александрович здесь. Но опасность, о которой я говорю — реальная!

«…реальная»

«…посещает женщин подобного рода»

Толчком из глубин памяти выплыло то, чему она совершенно не придавала значения — дочь Ирки Косой махнула Мише рукой, когда они шли мимо них… вряд ли она бы стала махать рукой незнакомому мужчине с двумя дамами. Дочь убитой знала его!

И не только она?

«Милой Нине от М. В.»… От Михаила Врубеля?

Даша представила Мишу, перебиравшего органы, печень, селезенку и почки, с таким же восторгом, с каким он складывал в картины ее блестящие камушки… Возможно ли это? Не уличный «свободный художник» с бритвой в кармане, а гениальный художник, который сходит с ума?

— Но если бы… если бы Врубель убил кого-то… он знал бы об этом? — неуверенно спросила она.

— Скорее всего, нет, — сказал профессор. — Характерная особенность таких случаев — человек почти никогда не помнит, что с ним было, куда он ездил и что там делал, когда возвращается к себе домой. Скорее всего, он позабыл бы это, как и свою поездку в Харьков, или посчитал это просто фантазией, дурным сном.

— Какое невыносимое омерзение слушать вас, не уважаемый мной профессор! — внезапно и громко объявил женский голос. Даша с удивлением посмотрела на даму с соседнего столика, молодую, в пиджаке мужского покроя. — Все, все в медицинских кругах судачат об этих мерзких убийствах, и никто не скажет правду! — Дама была коротко стриженной, что в 1888 году само по себе говорило о многом — суфражистка, притом убежденная! И даже перо на ее маленькой шляпе стояло гордо и вертикально, как «фак». — Но, если бы вы спросили меня, я бы обвинила не бедного больного человека, о котором у вас идет речь… — Даму ничуть не волновало, что ее никто не спрашивал. — Я могу доказать, что человека вроде Джека у нас считают нормальным. Посчитают, как только узнают его профессию…

— Хирург? — с любопытством предположила Даша.

— Джек-потрошитель — психиатр! — дама встала, приподняла черный зонтик и указала им на профессора психиатрии Сикорского. — Вы знаете, что объединяет все убийства, которые Потрошителю удалось довести до конца? У всех женщин была вырезана матка. Да, я говорю это слово вслух! — объявила она и обвела грозным взором небольшую аудиторию циркового буфета. — А вам известно, что в Англии женщинам, обвиненным в истерии, предписано удалять матку? И после этого вы осмеливаетесь обвинять в изуверстве какого-то Джека?

— Ты шутишь?

На самом деле суфражистке удалось ужаснуть только Землепотрясную Чуб — какими бы распущенными ни были нравы цирковых гимнасток и девиц из оркестра, даже они, видимо, полагали, что клитор — что-то вроде клистира, матка — дама из рода пчел, а их ошарашенный вид объяснялся лишь полной неспособностью увязать женские права с пчеловодством.

— О, я могу рассказать вам много историй! — дама достала из кармана небольшую синюю книжицу, с заложенным между страницами карандашиком. — Как женщине удалили матку, оттого что у нее были проблемы со зрением. Или еще история, — она с хрустом перевернула страницу, — о девушке, у которой было так много поклонников, что ее врач-психиатр посчитал бедняжку виновной в чрезмерном желании, которое она вызывает у мужчин, и отрезал ей клитор. А одна женщина призналась врачу, что иногда задумывается и о других мужчинах, а не только о муже — и он сразу вылечил ее… Догадаетесь как?

— Подобные методы больше не практикуется! — отрезал Сикорский.

— Разве? — суфражистка сняла пиджак с таким видом, словно собиралась вызвать его на боксерский ринг. — Разве ваши коллеги в Америке не пропагандируют до сих пор обрезание клитора в качестве метода лечения всех психических заболеваний, включая истерию? И разве после того как господин Бейкер Браун, удаливший у сотен женщин клиторы и яичники, не был со скандалом исключен из Общества акушеров Лондона, у него не остались последователи среди врачей, до сих пор возмущенные свержением их кумира? Последователи, почитающие своим долгом лечить женщин от истерии. А одно из известных проявлений истерии — безнравственное поведение… проституция! Так почему бы кому-то из них не решить вылечить всех проституток Лондона методом удаления матки?

— И в Киеве проституток свозят в Кирилловскую, как и психбольных, — напомнила сама себе Чуб. — Почему?

— Ты ошибаешься, Лиза, — внезапно подала голос молодая спутница суфражистки, — я уверена, Джек боролся с проституцией! Он желал привлечь внимание к женским проблемам… Ведь сколько несчастных падших женщин умирало на улице, сколькие были убиты?.. — казалось, что даже фонарики на рукавах ее белой блузы пузырятся не просто так, а от возмущения. — И кого это волновало, пока не появился Джек? Кто он, этот Джек, если не иллюстрация нашего бездушного общества, которое потрошит каждого как рыб, забирая здоровье, жизнь и даже наши кишки…

— Я требую прекратить здесь политический митинг! — не выдержав, закричал басом солидный мужчина в костюме-тройке, уловив в речах девушки знакомую революционную крамолу. — Вы не в цирке…

— А где? — вопросительно присвистнула Чуб.

— Вы все — потрошители, все современные медики! — старшая суфражистка проколола воздух своим зонтиком так энергично, точно в руках у нее была шпага, а все присутствующие уже были вызваны ею на дуэль. — Все, кто убежден, что быть женщиной и любить, и не чуждаться тела — болезнь. Все, кто считает, что каждая из нас больна уже потому, что она — женщина. И я, и вы, и она, — ее зонт указал на Кылыну…

И тут случилось немыслимое.

Женщина в костюме collant вскочила, ее тело затряслось в истерическом припадке, длинная черная вуаль затанцевала, как черный водопад.

Кылына быстро подняла кверху руки с согнутыми крючковатыми пальцами, точно намеревалась сдаться в плен, и резко откинулась назад — запрокинув голову и продолжая трястись, изогнулась в «мостик» так низко, что перо на ее шляпе коснулось пола.

— Arcus hystericus, — в ужасе произнес профессор Сикорский, не отводя взгляда от трясущейся, и перевел машинально: — Истерическая дуга… Тоническая судорога… У несчастной истерический припадок!

Кылына заорала… А Даша вспомнила, что уже видела подобное когда-то давно, в тот страшный час, когда Киевица Кылына билась в страшных адских муках, не желая передавать им Троим свою силу…

Ведьма Кылына умирала?

Ее тело тряслось все сильней, руки и ноги выворачивала ужасная судорога. Не выдержав, буфетчик Бобо, хромая, бросился к ней… но в этот момент Кылына выпрямилась пружиной и, издав страшный крик, подобрала подол и побежала прямо на стену, а затем и по ней.

Несколько секунд присутствующие в изумлении смотрели, как неподобающе заголившиеся женские ножки в сапожках и чулках-паутинках бегут по вертикальной стене, нарушая одновременно законы приличия и земного притяжения… Однако секунду спустя подошвы Кылыны оторвались от стены, тело с грохотом повалилось на пол, она пронзительно застонала, забилась и обмякла, лишившись чувств.

— Вот до чего ваш монолог довел бедную женщину! И охота же вам сочинять скандалы! — укорил стриженую бунтарку Сикорский и бросился к бездыханной даме. — Карету скорой помощи… поторопитесь, прошу!

— Пойдем. Быстро! — шепнула Даше Акнир.

Ведьма первая выполнила собственный приказ — Даша догнала ее уже в коридоре.

— Ты что, даже не подойдешь к собственной матери? Не узнаешь, как она? — потрясенно спросила Чуб.

— Нам нужно срочно найти Врубеля, — сказала веда.

— Тебя Врубель уже волнует больше чем мама? Приехали!

— Я жива… значит, и моя мама тоже. Меня не интересуют ее обмороки, о них преотлично позаботится профессор Сикорский. Меня интересует другое: кто только что пытался убить мою мать? — сказала Акнир.

Глава восьмая,

повествующая о том, как во Владимирском соборе происходят страшные вещи

Джек-потрошитель с Крещатика

В поисках Врубеля «сестры Мерсье» заглянули к себе в меблирашки, надеясь, что Миша поджидает их дома. Еще через пятнадцать минут, невзирая на поздний час, постучались в особняк к Тарновским на Золотоворотской — Миша нередко наведывался к ним в последнее время. Но Врубеля не сыскалось и там — о чем им, без должного уважения, сообщил через закрытые двери грубый лакей.

— Он сказал, Прахов разрешил ему ночевать во Владимирском соборе! — вспомнила Даша. — Сходим туда?

Людей на улицах темного провинциального Киева уже почти не было, где-то лаяли собаки. Византийская семикупольная громада Владимирского собора высилась впереди — как православный Гулливер на фоне множества маленьких частных домишек.

— Что ты думаешь о теории профессора Сикорского? — поинтересовалась Акнир, когда они второй раз за сегодняшний день поравнялись с Городским театром.

— О том, что Миша опасен для нас? Пфуй! Ерундень!

— Профессору не первому пришла мысль о художнике, — сказала ведьма. — Пытаясь угадать имя Потрошителя, исследователи называли много имен, от принца Уэльского Альберта до Ван Гога и английского живописца Уолтера Ричарда Сикерта. Последний слишком часто рисовал голых, мертвых на вид женщин в кроватях дешевых отелей. А позировали ему проститутки.

— При чем тут наш Миша? Он просто большой ребенок… вообще безобидный.

Дашину речь остановило воспоминание о взмахе руки юной дочери Ирки Косой, подозрительная дарственная надпись «Милой Нине» — но Чуб, не медля, дала громкий отпор дурным подозрениям:

— А даже если он и бывал у проституток, что тут такого вообще? Нужно же Мише хоть раз в год с кем-то спать! А с кем еще можно в этом средневековье? Ведь мужчины в наш цирк не на слонов ходят смотреть, где они еще могут увидеть женские ноги — только у нас и у балетных. И я, представь себе, их понимаю! Это в нашем времени любой школьник зашел в Интернет на порносайт — и уже профессор секс-искусств. Любой студент уже живет вовсю сексуальной и бурной жизнью. А здесь… Сколько в 1888-м мужчин, которые никогда, я говорю во-още НИКОГДА, не видели голую женщину… ну разве только на картине в музее. С кем, кроме горизонталок, нормальный неженатый мужик может тут вообще переспать? Они же всю жизнь только облизываются и давят, давят в себе все инстинкты, потому как мало кому удается хоть горничную соблазнить. Половина даже жен своих голыми так и не видели — только в ночной рубашке, а остальное — на ощупь. Я согласна, с женскими правами сейчас не ахти… но мужчины тоже эротически угнетаемый класс! А теперь подумай, какие они все на этой почве психически двинутые — вокруг сплошные потенциальные маньяки-убийцы. Любого бери, тот может быть Потрошитель. Потому что он даже пуговицы на бабе ни разу не расстегнул. Может, Джек живот своей первой женщине потому и разрезал, что до сорока лет не знал, как женское платье расстегивается… Пфуй! И во-още Врубель никогда не был в Лондоне. И не мог быть!

— Так же, как мы не могли побывать в Одессе? — саркастично спросила Акнир. — Он был в Провалле. Мы не знаем, где он был, и он сам не знает, что делал. Но после этого он начал сходить с ума.

— Скорей я поверю, что при встрече с горизонталками он отдал им последнюю рубашку… из жалости! И быстро же ты перестала жалеть его и защищать, — с осуждением сказала Даша.

— Ты так думаешь? Тем лучше! Надоели твои подозрения.

— И вообще, если у нас образовался здесь детектив, убийцей по правилам должен быть кто-то самый неприметный — к примеру, Пепита, — высказала предположение Чуб.

— Но это не детектив, — безрадостно сказала Акнир. — Если на то пошло, то у нас мистический триллер. Ты ведь слышала сегодня о сатанинских иконах. Они действительно ходят по Киеву. Человек, не подозревая о том, бьет поклоны Демону. И кое-кто верит, что через три года Демон приходит за ним.

— Ну, и?..

— Сатанинскую мадонну в Кирилловской церкви — Богоматерь с лицом Демона, с лицом моей матери — Врубель нарисовал как раз три года назад!

— И Демон пришел за ним?

Акнир не ответила. А в сознании Чуб выстроилась некая зыбкая логическая цепь:

«Сатанинскую мадонну в Кирилловской церкви…»

«Маша говорила, что он всю жизнь боялся попасть именно в киевский сумасшедший дом, в нашу Кирилловку».

«И нас, желтобилетниц злосчастных, тоже туда свозят».

Есть ли тут связь?

— Настоящая святая икона — для людей, как замочная скважина, сквозь которую ты можешь поговорить с Богом, — раздумчиво проговорила Акнир. — Но представь себе, что ты подходишь к двери, чтобы говорить с Богом, доверить ему свои желания, а за дверью на самом деле прячется черт… вот почему рисовать не ту дверь — по вашим меркам огромный грех.

— Я знаю, за это Врубель и был наказан Городом, и сумасшествием, и смертью ребенка.

— Но только ли за это? — с тревогой спросила веда. — Или у него были и другие грехи — пострашней?.. сейчас мы узнаем.

Джек-потрошитель с Крещатика

Окруженный непрезентабельным дощатым забором с калиткой собор казался нахохлившимся и сонным, погруженным в многолетнюю дрему, — его строили уже двадцать лет, и еще десять лет ожидания предстояло ему до окончательного завершения.

Семь полукруглых куполов тонули во тьме пятого океана — потемневшего осеннего неба.

Калитка скрипнула.

— Кого там ще черті принесли? — всполошился сторож. Из рассказов Врубеля они знали, что его кличут Степаном.

— Спать! — приказала Акнир и, толкнув массивную дверь, убедилась, что сторож в вышитой свитке уже безмятежно куняет на стуле у входа.

Они беспрепятственно вошли в храм и сразу от двери свернули направо, в помещение будущей крестильни, служившее нынче мастерской всем художникам-соборянам, — у каждого был здесь свой уголок, где живописцы хранили одежду, краски, работы, мольберты.

И угол Врубеля сразу взглянул на них живым человеческим глазом — сильным, гипнотизирующим, заставившим ускорить шаг, перейти на бег, дабы как можно скорее рассмотреть полотно, стоящее рядом с мольбертом, и убедиться:

— Но это же наша Маша! — вскрикнула Чуб. — Он нарисовал Машу! Какая же она тут… землепотрясная! Вау!

— Это Богоматерь, — сухо сказала Акнир и добавила: — Потрясающе. Никакого сравнения с Кирилловской церковью.

Рыжеволосая нежнолицая Божья Матерь на полотне воплощала в себе и силу, и мягкость — любовь, доброту, бесконечное терпение и веру в спасение, которое коснется любого, как солнечный свет касается поутру всех людей. Хотелось протянуть к ней руки, прильнуть, уткнуться лбом в ее колени, попроситься в объятия. Богоматерь словно наполняла смотрящего на нее светом и силой, готовностью тянуться к небу — столь же естественно, как вздох наполняет легкие воздухом, как травы сами поднимаются к солнцу весной.

Лицо Богоматери было совершенным и совершенно законченным шедевром, в то время как фигуру младенца на ее руках художник только наметил углем.

— Неужели эти идиоты в Синоде могли отказаться от такой шикардосной работы? — возмущенно изумилась Землепотрясная Даша.

— Не могли… Это, может быть, лучшее, что он написал, — с недобрым восхищением сказала Акнир. — И лучшее, что он уничтожил.

— Как уничтожил? Когда?

— Не знаю. Но раз Маша, знающая творчество Врубеля от эскиза до наброска, не знает о собственном портрете — то он не сохранился.

— Мы должны сохранить его, должны показать Маше! — Чуб быстро засняла врубелевский шедевр на мобильный. — Пусть знает, что он до сих пор любит ее. Ее, а не тебя!

— Ну, слава Великой Матери! Хоть теперь успокоишься, — Акнир брезгливо передернула плечами. — Все нормально, он по-прежнему любит твою распрекрасную Машу.

— Или нам нельзя Маше ни о чем говорить? — озадачилась Чуб, рассматривая на экране готовые снимки. — Ведь Маша теперь любит Мира. У них все почти наладилось… А тут мы с большим приветом от Врубеля. А старая любовь не ржавеет. Еще рванет сюда… Что же делать? Она только-только начала его забывать. И Мир ее любит и будет с ней, а Врубель уже никогда с ней не будет.

— А как же Машин сын? — возразила ведьма. — Ему нужен настоящий отец. Маша не станет, как моя мама, скрывать от ребенка имя папы. Это все равно нечестно, неправильно! Подумай, вдруг с ней что-то случится, как с моей матерью, и ребенок останется сиротой — полусиротой, как и я?.. Хоть мой отец, похоже, знать меня не желает.

— Пусть он сначала узнает, что он твой отец. А мы сначала узнаем, отец ли — а потом уж будем оценивать желания, — отрезала Чуб. — Но чё делать с Машей?

— А это еще что такое?

Неподалеку от врубелевского мольберта валялись крупные осколки керамики. Акнир поспешно опустилась на колени, попыталась сложить несколько фрагментов и без труда угадала название уничтоженной статуэтки.

— Это фигура Демона… того, которого он слепил с моей матери, — к находке ведьма отнеслась крайне серьезно. — Он разбил его? И совсем недавно, раз осколки не успели убрать. Около часа назад, когда все художники уже ушли из собора… И час назад моей маме стало плохо. Так я и знала!

— Это всего лишь фигурка.

— Когда ведьма лепит фигурку человека и колет ее иглой, человек может умереть, — судя по лицу Акнир, в ней боролись два чувства: беспокойство за маму и искреннее нежелание обвинять Михаила Врубеля.

И в последнем Чуб готова была ее поддержать:

— Но Врубель — не ведьма!

— «Если однажды он напишет ваш портрет, а потом решит, что работа не слишком удачная… я не знаю, кого именно он уничтожит, вас или свое полотно», — повторила Акнир слова Сикорского. — Одного профессор не знал: Врубелю нет нужды никого убивать — ему достаточно уничтожить свое полотно!

— Но Врубель не ведьма, не колдун. А твоя мама — не человек. Сейчас она Киевица, а Киевицу невозможно убить.

— Только потому она и осталась жива. Если бы на ее месте был человек, он был бы мертв… И некоторые люди мертвы. И останки мертвых проституток до странности похожи на эти осколки…

— У Миши нет такой силы!

— Откуда ты знаешь? Ты спрашивала меня, пришел ли за Врубелем Демон? А если он не пришел, а вошел в него? Ведь душа человека может стать Демоном и при жизни.

Акнир педантично собрала осколки фигурки в кучу и встала:

— Давай найдем Мишу.

Джек-потрошитель с Крещатика

Они покинули безмолвную крестильню и только теперь подняли головы вверх, чтоб оценить будущий Владимирский Патриарший — огромный, давящий, пустой.

Собор еще сиял то там, то тут чистыми стенами, шероховатыми, выкрашенными белилами со светлой охрой. Некоторые работы только прочертили черным углем, некоторые казались законченными, но разглядеть их было сложно — большую часть стен исчерчивали деревянные решетки строительных лесов.

Клетка лесов — вместо алтаря перед центральной апсидой, запах краски — вместо ладана, черновики на картонах — вместо икон, измазанные краской халаты художников, ветошь и ведра с краской — вместо кадил и шитых золотом парчовых одежд священнослужителей… Будущее монументальное творение еще лежало в набросках, эскизах и казалось весьма пугающим местом. То там, то тут сквозь деревянные клети за ними подглядывают глаза ангелов, святых и пророков, — то ли заманивая их в свой сказочный страшный лабиринт, то ли решая, стоит ли им самим появляться на свет в этом странном и стремном месте.

— Не знаю, чего Маша так любит Владимирский? — осматриваясь по сторонам, сказала Чуб. — Муторно здесь. В Киеве всегда говорили, что этот собор — плохое место, его построили на старом кладбище.

— А ты в курсе, что ночью на Деды́ нужно сесть на кладбище у родной могилы — тогда в полночь ты сможешь увидеть весь свой род? — казалось бы, не кстати спросила Акнир.

— Думаешь, мы увидим здесь свой род? — Чуб неуверенно оглянулась.

— Вряд ли, ведь Владимирский стоит не на кладбище — это городская байка.

— А нам не станет плохо в соборе, мы же ведьмы?

— Он еще не освящен, не достроен. Как собора его еще нет.

Даша посмотрела на главный вход — там, где в их времени царил Страшный суд и взвешивал души любимец Маши архангел Михаил. Но стены над входом были девственно чистыми. Лишь с верхнего барабана, опустив руки, на них глядел белокудрый Бог Отец, еще не имевший силы прогнать двух залетных ведьм из места, не ставшего покуда святым.

Чуб прошлась по левому приделу и остановилась, разглядывая золотые павлиньи перья орнамента, созданные рукой Михаила Врубеля (в итоге их бедному гениальному Мише разрешили писать только орнаменты в арках храма!), дошла до будущего алтаря:

— А вот это мне нравится!..

Рядом с «Судом Пилата», вдохновившим, возможно, Михаила Булгакова на известные сцены романа, поместилась темная фреска — одинокий коленопреклонен