Book: Поцелуй мертвеца



Поцелуй мертвеца

Лорел Кей Гамильтон


Поцелуй мертвеца

Благодарности

Джонатану — моему мужу, который понимает, что путешествие — это долгий, но стоящий того путь, чтобы в него пуститься. Шону, за все подсказки о полицейской работе и за то, что он просто был рядом последние два десятилетия. Все ошибки в этой книге мои и только мои; у него не было столько времени, чтобы просмотреть всю книгу. Джесс, поставившей в известность меня и Джонатана, что зло одновременно забавно и чертовски необходимо в наших жизнях. Пилар, моей названной сестре, научившей, что никогда не поздно получить счастливое детство. Мисси — добро пожаловать к нам в команду — нашему последнему редактору. Стивену, помогающему мне с поисками, когда я даже не знала, что искать. Брайану, сумевшему меня вдохновить и бросить вызов самым неожиданным образом. И Митчу, удачи в Нью-Йорке.





"Я убивал с лобзаньем, и мой путь

Убив себя, к устам твоим прильнуть".

- Последние слова над телом Дездемоны,

и целуя ее, Отелло умирает.


Глава 1


По телевидению комнаты для допросов всегда показывают просторными и с большими окнами, чтобы можно было за всем наблюдать. Но в реале — комнаты скорее каморки, и там почти никогда не бывает огромных панорамных окон; вот почему настоящие полицейские снимки всегда зернистые и черно-белые, а не какие-нибудь там реалистичные изображения. Комната для допросов была выкрашена в бледно-бежевый цвет, или это такой тускло-коричневый? — я никогда особо не видела разницы. В любом случае это был мягкий цвет, который агенты по недвижимости описали бы как теплый нейтральный; врут. Это был холодный, безликий цвет. Небольшой, полностью из блестящего металла стол, и аналогичный стул. А все для того, чтобы заключенные не нацарапали свои имена или послания, как могли сделать это на дереве — тот, кто так считал, просто никогда не видел, что могли сотворить с металлом вампир или оборотень. Глянцевая поверхность стола красовалась множеством царапин, большинство из которых были от когтей, сверхчеловеческой силы и от скуки часов просиживания в этом месте.

Вампир, сидящий за маленьким столом, не пытался ни на чем вырезать свои инициалы. Он рыдал, да так сильно, что сотрясались его худые плечи. Черные, зализанные назад со лба и открывающие вдовий пик волосы, заставляли сомневаться, что в этой прическе было хоть что-то естественное, как и ее иссиня-черный цвет.

Он пробормотал с едва сдерживаемым слезы голосом:

— Вы ненавидите меня, потому что я вампир.

Я положила свои руки на холодную металлическую поверхность стола. Рукава моего синего, как драгоценные камни пиджака выглядели немного вычурно на фоне голого металла или, может, все дело было в кроваво-красном маникюре. Расфуфыривание было для предстоящего вечером свидания; и смотрелось не к месту, когда я выступала в роли Аниты Блейк Маршала Соединенных Штатов. Я сосчитала до десяти, чтобы успокоиться и не рявкнуть на нашего подозреваемого, снова. Именно по этой причине он и распустил сопли; я напугала его. Господи, некоторым людям просто не дано быть немертвыми.

— Я не испытываю к вам ненависти, мистер Уилкокс, — проговорила я спокойным, даже дружелюбным тоном. В «Аниматорс Инкорпорейтед» мне изо дня в день приходилось иметь дело с множеством клиентов, поэтому я давно уже выработала тон для общения с ними. — Большинство моих лучших друзей как раз приходятся вампирами или оборотнями.

— Вы охотитесь и убиваете нас, — проскулил он, но поднял глаза и посмотрел на меня сквозь щели между пальцами. Его слезы имели розовый оттенок благодаря чужой крови. Уилкокс потер глаза, вытирая их, но на лице остались подсыхающие розовые разводы, совсем не подобающие идеально изогнутым черным бровям или серьге из матово-голубого металла над левым глазом. Вероятно, он хотел оттенить свои голубые глаза, но в лучшем случае они стали просто водянисто-светло-голубыми и никак не сочетались с окрашенными в черный цвет волосами, а темно-синий пирсинг в брови, казалось, только усиливал бледность его радужки. Розовые разводы и то лучше шли к глазам среди этих искусственных выкрутасов. Держу пари, что жизнь он начал блондином ну или накрайняк, возможно, имел тусклый, светло-каштановый оттенок волос.

— Я легальный истребитель вампиров, мистер Уилкокс, но для того, чтобы мне появиться на пороге вашего дома, вы должны преступить закон.

Эти бледные глаза оставили меня в покое.

— Вы можете смотреть мне прямо в глаза.

Я улыбнулась, и попыталась проделать тот же трюк своими темно-карими глазами, но была чертовски уверена, что у меня нихрена не вышло.

— Мистер Уилкокс, Барни, не прошло еще и двух лет, как ты умер. Ты, правда считаешь, что ментальные фокусы твоей слабой вампирской задницы сработают на мне?

— Он сказал, что люди будут избегать меня, — произнес он почти шепотом.

— Кто сказал? — спросила я, слегка поддавшись вперед, держа руки на месте, пытаясь быть милой и не спугнуть его.

— Бенджамин, — пробормотал он.

— Какой Бенджамин? — уточнила я.

Он покачал головой.

— Просто Бенджамин. У старых вампиров есть только имя.

Я кивнула. Старые вампиры носили только имя, вроде Мадонны, или Бьйонс, но было кое-что, чего большинство людей не знало: они сражались на дуэлях, чтобы получить право носить, разрешенное только по одному на всю страну имя. Более сильный вампир мог потребовать у более слабого, чтобы тот отказался от использования имени, которое носил веками и сражался за право сохранить его. Я не произнесла этого вслух, потому что большинство людей, даже мы — эксперты по вампирам, не знали этого. Это был древний, исчезающий с лица земли обычай теперь, когда современные вампиры оставляли себе свои фамилии, а дуэли стали под запретом, поскольку вампиры вышли из тени. Дуэль рассмотрели бы как нарушение закона в независимости от того, были ли ее участники живы или немертвы. Я готова была поставить крупную сумму на то, что этот Бенджамин был не настолько стар, чтобы знать предысторию вампиров носящих лишь одно имя.

— Где мне найти Бенджамина?

— Я думал, ты настолько сильна, что ни один вампир не может тебе противостоять. — В его бледно-голубых глазах вспыхнули зловещие искорки гнева. Где-то там, под слезами, скрывался характер.

— Для этого мне нужно быть связанной с ним, или кто-то, связанный с ним метафизически в некотором роде, чтобы я могла отследить экстрасенсорную связь. Например, через кого-то вроде тебя. — Я позволила услышать намек на угрозу в последней части.

Он выглядел угрюмым и высокомерным.

— Вы не можете этого сделать; никто не может.

— Уверен? — спросила я, и мой голос опустился на тон ниже.

— Ты Маршал США. Тебе не позволено применять на мне магию.

— Это не магия, Барни, а психические способности, и сотрудникам правоохранительных органов разрешено применять их при исполнении обязанностей, если сочтут, что это единственный способ предотвратить смерть в дальнейшем.

Он нахмурился, потерев бледной ладонью лицо. Барни громко шмыгнул носом и я пододвинула к нему коробку «клинекс». Он вытянул один платочек, воспользовался им, и после чего одарил меня злобным взглядом. Вероятно, это был его вариант сурового взгляда, но он не сработал.

— У меня есть права. Новые законы не допускают причинения мне вреда без ордера на ликвидацию.

— А минуту назад ты беспокоился, что я убью тебя. Барни, тебе пора определиться. — Я подняла руку и раскрыла ладонь, словно держала в ней что-то, что он должен был видеть. — Представляю я для тебя опасность или…, — я подняла другую руку, — вообще не способна причинить тебе вред?

Его гнев снизился до уровня угрюмости.

— Не уверен.

— Девушке, которую похитил Бенджамин со своими ребятами, всего пятнадцать. Она по закону не может дать согласия на обращение в вампира.

— Мы не похищали ее, — возразил Барни, возмущенно хлопнув ладонью по столу.

— Юридически она несовершеннолетняя, поэтому это — похищение ребенка, независимо от того, добровольно она пошла с вами или нет. В данном случае это еще и похищение с покушением на убийство, а если мы найдем ее слишком поздно — это станет убийством, и тогда я получу ордер на арест тебя, Бенджамина и любого другого вампира, имеющего к этому хоть какое-то отношение.

На его левом глазу начался нервный тик и Барни с трудом сглотнул, громким звуком в тихом помещении.

— Я не знаю, где они ее держат.

— Барни, время для лжи вышло. Когда через эту дверь войдет сержант Зебровски с ордером на убийство, я совершенно законно смогу пустить тебе пулю в голову и в сердце, превратив их в кровавое месиво.

— Если я умру, то не смогу рассказать, где девчонка, — проговорил он с самодовольным видом.

— А, так ты все-таки знаешь, где она, не так ли?

Тут он выказал испуг, смяв «клинекс» в своих руках оставляя отпечатки пальцев. В нем было достаточно крови, чтобы кожа смогла оставить след.

Он недурно отхлебнул от кого-то.

Открылась дверь. Барни Уилкокс, вампир, коротко пискнул от страха. Вьющиеся волосы Зебровски цвета соли и перца разметались вокруг его полураспахнутого воротника, с наполовину развязанным галстуком и размазанным на нем каким-то пятном от чего-то, чем, видимо, он только что подкрепился. Его коричневые брюки и белая рубашка выглядели так, будто он спал прямо в них. И мог, но опять же, его жена Кэти, могла одеть его хоть с иголочки, и он все равно испоганил бы все, пока добрался до дежурки. Поправив на лице свои черепаховые очки и держа лист бумаги, он окликнул меня. Бумага выглядела очень официально. Я потянулась за ней, и вампир завопил:

— Я расскажу тебе! Я все расскажу, только, пожалуйста, прошу, не убивай меня!

Зебровски отвел руку.

— Он сотрудничает, Маршал Блейк? — Карие глаза Зебровски поблескивали. «Вот только усмехнись мне, получишь пинок по голени». Он остался серьезным; все-таки у нас была пропавшая девочка.

Я обернулась к Барни.

— Сотрудничаем, Барни? потому что как только я коснусь этого листка бумаги, то выйду за рамки легальных полномочий, не включающих в себя разрешение на убийство.

Барни раскололся, где находится тайное логово, и Зебровски встал, направляясь к двери.

— Я начну матч, — сказал он.

Барни встал следом и попытался пойти за Зебровски, но кандалы на ногах не позволили ему далеко уйти. Такая вот была стандартная процедура, приковывать вампиров цепью. Я сняла наручники, чтобы попытаться втереться ему в доверие, и потому что не рассматривала его как угрозу.

— Куда это он?

— Передать координаты другим полицейским, а ты лучше начинай молиться, чтобы наши добрались туда прежде, чем ее обратят.

Барни повернул свое в розовых разводах лицо ко мне, выглядя озадаченным.

— Ты не идешь?

— Мы в сорока пяти минутах от того места, Барни; а за это время многое может случиться. Другие полицейские находятся ближе.

— Но ты должна идти. В кино это была бы именно ты.

— Ага, конечно, вот только это не кино, и я не единственный Маршал в городе.

— Там должна быть ты. — Он почти прошептал это, уставившись в пространство, как будто бредил, или слышал какие-то голоса, которых не слышала я.

— О, черт, — выдохнула я и оказалась по другую сторону стола, прежде чем успела подумать, что буду делать, когда там окажусь. Я сжала в кулаке черную рубашку Барни, чтобы наши лица оказались в дюйме друг от друга. — Это ловушка, Барни? Ловушка для меня?

Его глаза были широко распахнуты, открывая чересчур много белка. Он слишком быстро моргнул; но на то, чтобы добиться фирменного немигающего вампирского взгляда уходят десятилетия, которых у него не было. Бледный водянисто-голубой разлился по всему его глазу, таким образом, это походило на рассматривание воды с пронизывающими ее солнечными лучами... его глаза с заключенной в них вампирской силой. Он зашипел мне в лицо, клацнув на меня клыками. Мне следовало бы отступить, но я не сделала этого. Я настолько привыкла иметь дело с вампирами, которые не причинят мне вреда, что забыла значение того, что он был вампиром, а я нет.

Он двигался столь стремительно, что я не успела и глазом моргнуть, как его руки оказались уже вокруг моей талии, отрывая меня от пола. Я была достаточно быстра, чтобы успеть сделать одну вещь, прежде чем он бросил меня на стол. Когда-то я бы вытащила свой крест, но он был в раздевалке с моим пистолетом — спасибо новому закону о несправедливом запугивании сверхъестественных подозреваемых. У меня была доля секунды, чтобы выбрать между двумя возможными для меня действиями: выбросить руку в сторону стола, чтобы смягчить последствия удара, или же подставить предплечье к его горлу, чтобы удержать клыки подальше от своего? Я выбрала свою руку на его горле и упала. Стол задрожал от силы удара, но его рука, находящаяся между моей спиной и столом приняла на себя часть последствий. Я не была дезориентирована от удара, отлично.

Клацая клыками, вампир рычал мне прямо в лицо, удерживаемый лишь вдавленным в его горло моим предплечьем, мешающим разорвать мою глотку. Пусть и сильнее человека, но я была миниатюрной женщиной, и даже с супер-силой, не была столь же сильна, как мужчина, прижавший меня к столу. Схватив мое запястье, где оно прижалось к его горлу, он попытался выдернуть его со своего пути. Я не стала сопротивляться; потому что лучшее, чего он добился — это еще сильнее вдавил мою руку в свое горло. Он не умел драться, не владел боевыми приемами, ему никогда не приходилось бороться за свою жизнь... мне — да.

Услышав, как щелкнув, открылась дверь, я даже не взглянула в ее сторону, не отрываясь от тех горящих голубым глаз и клыков; даже на секунду я не могла позволить себе отвести взгляд, но знала, что открывшаяся в комнату дверь означала подмогу. Руки схватили его сзади, и зарычав, он поднялся с меня, вытащив свою руку из-под моей спины, переключаясь на них. Я осталась лежать на столе, смотря, как вампир расправляется с мужчинами, нанеся неумелый удар со спины, и отправляя в полет моих рыцарей в форме. Воспользовавшись предоставленной мне передышкой, я скатилась на пол по другую сторону стола вне пределов досягаемости, приземляясь на мыски и кончики пальцев; шпильки моих каблуков в стиле Мэри Джейн даже не коснулись пола, когда я припала к нему.

С этого ракурса мне были видны только ноги: вампира — по-прежнему скованные, и другие — в униформе и в слаксах — копов. Двое полицейских отправились в полет. Один в форме так и не поднялся, оставшись лежать в углу бесформенной кучей, но две другие пары ног — одни в форме, и другие в слаксах все еще боролись с вампиром. Туфли у того, что был в слаксах были черными и блестящими, словно их только-только отполировали и я была чертовски уверена, что это был никто иной как капитан Дольф Сторр.

Вампир сорвал цепь со своих кандалов, и вот уже завязалась настоящая потасовка. Дерьмо! В плохие былые времена я могла бы достать свою пушку из шкафчика для хранения, и пальнуть ему в задницу, но ордера на этого вампира у меня не было. Зебровски и я блефовали. Без ордера, мы не могли просто взять и укокошить ублюдка.

Твою мать.

Я встала как раз вовремя, чтобы увидеть двух с лишним метровую фигуру Дольфа, обернутую вокруг намного меньших размеров тела вампира. Дольф обхватил вампа под мышками и завел свои руки вампиру за голову. Это был классический полный нельсон[1], и Дольф был просто огромным, что срабатывало против большинства людей, но ему изо всех сил приходилось стараться, чтобы удержать вампира в захвате, в то время, как полицейский в форме пытался заковать одну из рук вампира. Потом лицо полицейского расслабилось, и он попытался нанести удар Дольфу в лицо. Заметив это, Дольф пригнулся, воспользовавшись захваченной в ловушку головой вампира как щитом.

Я выкрикнула:

— Не смотри вампиру в глаза, чтоб тебя!

Я навалилась обратно на стол, двигая его к месту схватки, потому как это был самый быстрый способ, придуманный мной, чтобы добраться до Дольфа. Один из оставшихся парней в форме боролся с офицером, которому оттрахал мозг вамп. Вампир откинулся назад и дернулся из захвата Дольфа, высвободив свои руки. У двери показалось какое-то движение, но тот так брыкался в захвате Дольфа, что у меня не было времени, даже взглянуть, что собирается предпринять наша подмога.

Я пнула вампира под ребра, как меня учили, представляя траекторию удара точно по ребрам, от центра тела и на несколько дюймов в сторону. Так ставить цель меня натаскали в дзюдо, но даже теперь, освоив смешанные боевые стили, во мне проснулись старые привычки, и я нацелилась в ребра и что за ними. Вот только не учла пару вещей: во-первых— теперь я была сильнее человека, и во-вторых — на мне были трехдюймовые шпильки.

Удар оторвал его от Дольфа, и зажав ребра рукой вампир кинулся на меня все еще стоящую на столе. Я снова пнула его, на сей раз целясь ему в грудь, стремясь вышибить из него дух, как если бы он был человеком и ему постоянно нужно было дышать. Во время драки вы опираетесь на свои навыки, независимо от того с кем сражаетесь.



Моя нога врезалась в его грудь, пробив шпилькой грудную клетку, и от силы удара мой каблук сдвинуло вверх к его сердцу. У меня был момент, чтобы почувствовать, как каблук скользнул чуть вниз, второй, чтобы задаться вопросом — поразит ли трехдюймовая шпилька его сердце, а потом он отреагировал на удар и я осознала, что на моих туфлях имеется ремешок, и так как мой каблук застрял в его груди, когда он отодвинулся, моя нога сдвинулась вместе с ним, и остальная часть меня соскользнула со стола. Моего роста оказалась достаточно, чтобы упереться руками в пол а не просто повиснуть на его груди. В таком положении я не могла защищаться или предотвратить соскальзывания моей юбки вниз. Теперь пострадала моя добродетель, так как мои бедра и стринги были выставлены на всеобщее обозрение всем присутствующим. Дерьмо! Но если худшим из того, что произойдет, будет удар по моей гордыне, что ж, я смогу с этим жить.

Комнату озарил ярко-белый свет. Вампир зашипел и попятился. Я пятилась за ним на руках, пока он тащил меня за собой через всю комнату. Каблук начал выскальзывать из его груди, в конце концов, мое тело оказалось слишком тяжелым для этого. Моя нога уже полностью выскользнула к тому моменту, как кто-то вошел в комнату с освященным предметом, светящимся белым, неестественно холодного света, как если бы вы держали в руке горящую звезду. Я никогда не видела, чтобы святой предмет так ярко пылал, даже мой собственный. Это было еще более впечатляющим, тем более, если учесть, что я валялась на полу, одергивая свою юбку вниз, таращась на прошедшего мимо меня Зебровски, практически полностью скрытого сиянием от держащего высоко над собой креста. У меня перед глазами осталось остаточное изображение креста, когда я моргнула, как будто мне требовалась маска сварщика. Это никогда не казалось настолько ярким, когда мой собственный крест сиял один, но нам разрешали проносить святые предметы в допросную только в том случае, если вампир находился под арестом за нападение или убийство. Тогда мы могли сказать, что нуждались в защите чего-то, что не смог бы у нас отобрать вампир, как например оружие.

Дольф протянул мне руку и я приняла ее. Было время, когда я ни за что не сделала бы этого, но со временем поняла, что от Дольфа это знак уважения и товарищества, а никак не сексизма. Он и Зебровски тоже подал бы руку.

Мы наблюдали, как светом своей веры Зебровски загнал вампира в дальний угол, потому как святой предмет не засияет, если тот, кто его держит не верует, или если предмет не был благословлен кем-то достаточно святым, чтобы заставить поддерживать в нем эту силу. Было несколько священников, которым я не позволю больше освятить для меня святую воду, потому что в критический момент она не сработала. А церковь вообще прошерстила охотников на вампиров по всей стране, выясняя, кто из священников не прошел испытание верой. Я чувствовала себя сплетницей.

Вампир свернулся в углу, стараясь сделаться как можно меньше, закрывая лицо руками и вопя:

— Пожалуйста, прекрати! Жжет! Жжет!

Из яркого света раздался голос Зебровски:

— Я уберу его, как только ты будешь закован.

Полицейский принес кое-что новенькое — кандалы, разработанные специально для сверхъестественных подозреваемых. Они дорого стоили так, что даже у РГРСС[2]их было немного. Барни был новообращенным вампиром; и мы не думали, что он был настолько опасен, чтобы в них возникла необходимость. Мы ошиблись. Я взглянула на все еще лежавшего у стены полицейского. Когда кто-то стал проверять его пульс, он зашевелился и застонал, как если бы у него имелись многочисленные повреждения; он был жив, но не потому, что я для этого что-то сделала. Я была глупа и самонадеянна, поэтому пострадали другие. Ненавижу, когда подобное случается по моей вине. Ненавижу, просто пиздец, как ненавижу.

У полицейского были совершенно безумные глаза, но он все равно шагнул в сторону вампира. Дольф и я одновременно протянули руки, чтобы забрать оковы — эти соединенные между собой простой цепью ножные и ручные кандалы. Мы посмотрели друг на друга.

— Это я сняла с него наручники, чтобы сыграть в «хорошего полицейского».

Он изучал мое лицо. Его темные, коротко стриженные и уложенные волосы, оказались достаточно длинными на макушке, чтобы растрепаться во время борьбы. Пригладив их, он серьезно посмотрел на меня.

— Кроме того, капитану не подобает бороться с подозреваемыми, даже если он здесь самый большой парень, — добавила я с улыбкой.

Он кивнул и позволил мне пойти первой. В другое время, чтобы защитить меня он пошел бы первым, но знал, что мне сложнее навредить, чем любому другому в комнате за исключением вампира. Я могла получить удар и продолжать тикать, а также понимал, что не было нужды напоминать мне о том, что я винила себя за то, что все вышло из-под контроля. Протокол гласил, что вампир должен оставаться полностью скованным. Я сняла с него наручники, чтобы разговорить его. Я была уверена, что справлюсь с таким молодым вампиром как Барни голыми руками. Нам просто повезло, что никто не погиб.

Дольф прекрасно это понимал и чувствовал то же самое, поэтому пропустил меня вперед с увесистым хитроумным изобретением. Он махнул полицейскому, чтобы тот отошел в сторону, а сам на всякий случай остался за моей спиной. Если у тебя есть кто-то в два метра и два сантиметра ростом, да еще и в прекрасной физической форме, ты возьмешь его для прикрытия. Было время, когда Дольф перестал мне доверять из-за моих свиданий с монстрами, но он справился с этой проблемой и мне выдали настоящий федеральный жетон. Я стала настоящим копом в соответствии с документами, а Дольфу требовалась причина, чтобы простить меня за общение с монстрами. Новый жетон стал достаточным основанием, как и тот факт, что он довольно паршиво себя вел со мной и другими, что едва не позволил своей ненависти к сверхъестественному лишить его жетона и чувства собственного достоинства. Несколько затянувшихся переговоров с местными вампирами, в особенности с бывшим копом Дэйвом, из бара «Мертвый Дэйв», помогли ему примириться с собой.

Я прошла по краю холодного, белого свечения креста Зебровски. Вампир перестал истошно орать и лишь всхлипывал из угла. Я никогда не спрашивала ни у одного из своих вампиров-друзей, каково это находиться перед таким крестом, как этот; действительно ли это причиняет чертовскую боль или же они просто не могут противостоять этой силе?

— Барни? — вопросительно произнесла я его имя. — Барни, я собираюсь надеть на тебя кандалы, чтобы сержант Зебровски мог убрать крест. Барни, скажи что-нибудь. Мне нужно знать, что ты меня понимаешь. — Я опустилась рядом с ним на колени, не слишком близко, чтобы прикоснуться к нему, но все же достаточно, если он снова придет в ярость. Но кому-то все равно придется к нему приблизиться, и я взяла эту обязанность на себя. Я просто не могла стоять в стороне и смотреть, как пострадает кто-то еще, зная, что это я дала Барни свободу для совершения нападения. Самонадеянность — заставила меня снять с него наручники; вина — опуститься на колени и попытаться заставить его услышать меня.

Позади нас началось движение. Я продолжала удерживать внимание на вампире в углу, зная, что не стоит переводить взгляд с одной опасности на другую. Я доверила другим полицейским прикрывать мою спину. Мой мир сузился до подозреваемого в углу, в то время, как Дольф с кем-то тихо переговаривался, после чего он наклонился ко мне и сообщил:

— Мы нашли место, но потеряли связь с офицерами, оказавшимися на месте.

—Дерьмо, — прошипела я. Возможно, офицеры оставили свои рации, отправившись на поиски вампиров, или они были ранены, или мертвы, а может и взяты в заложники. У нас не было времени нянчиться с этим вампиром, ведь там находились наши люди. Мне нужно было, чтобы он меня выслушал, чтобы сделал то, что мне требовалось. — Барни, — начала я, — послушай меня. — Теперь в моем голосе звенела сила, со слабой вибрацией моей некромантии. Я была истребителем вампиров, но начинала с подъемов зомби. Мой сверхъестественный дар приходился по части мертвых или немертвых. Я не выбирала его, но потребность управлять ими выявила часть моих природных талантов, способных на это. Запрещалось ли использование ментальных способностей на подозреваемом? Уж точно не после того, что он только что выкинул, и не с тем фактом, что в эту минуту могла умирать пятнадцатилетняя девушка, и когда не выходили на связь два офицера. У нас не было времени, и мы нуждались в любой помощи, которую он мог нам оказать. Закон позволял применение физической силы для спасения жизней или, если подозреваемый отказывался сотрудничать при применении стандартных методов. Некоторые новые поправки, запрещавшие мне стрелять в Барни, оставляли лазейки для других сомнительных действий. Закон дает, и он же берет.

Барни заскулил, а затем произнес тоненьким и почти детским голоском:

— Не надо.

— Не надо «что»? — В моем шепоте по-прежнему еще содержался отголосок силы. Посреди боя нет времени на раздумья, потому как это снижает концентрацию над работой с мертвяками. Я могла заключить эту силу обратно в себя, но хотела, чтобы он позволил себя заковать. Хотела, чтобы он начал со мной говорить, я так сильно этого хотела, что готова была показать «ведьмовские» штучки перед другими копами.

— Ты мне не Мастер, — сказал он, — и твой Мастер тоже. Мы — свободные вампиры и не позволим помыкать нами.

Он был одним из тех новообращенных вампиров, что отказывались следовать за Мастером Города. Они хотели быть свободными гражданами, хотели свободно принимать решения и считаться простыми людьми, но не важно, скольких вампиров я любила и защищала, то, что несколько минут назад выкинул Барни только доказало, почему свобода от контроля Мастера — это плохая идея. Иногда попадался дерьмовый Мастер с дерьмовой системой, очень дерьмовой, но вы не могли позволить народу с таким уровнем силы и мощи выйти из-под структуры власти. Было необходимо, чтобы кто-то держал их в узде, потому что стоит им дать такого рода власть, как начинаешь понимать, что на самом-то деле далеко не все они такие белые и пушистые; они оставались хорошими, пока были слабы. Нужно оказаться по-настоящему добропорядочной личностью, чтобы получив силу, власть и сверхъестественные способности, не злоупотребить ими. Большинство людей не настолько добропорядочны или просто слишком глупы, чтобы случайно не причинить вред другому. Только представьте, что одной прекрасной ночью вы просыпаетесь с супер-силой. И пока вы учитесь ей управлять, могут пострадать люди. Как уравновесить права одной части населения, и при этом сохранить безопасность при свободе другой? Мы по-прежнему спорим на эту тему, но сейчас, в данный момент, я знала ответ. Я бы отняла свободу у Барни Уилкокса для обеспечения безопасности пятнадцатилетней девушки и тех офицеров, которых, возможно, его дружки-вампиры держали в заложниках. Будь моя воля, я бы так и поступила. Барни не был связан клятвой на крови с Жан-Клодом, а если бы был, возможно, мне удалось бы управлять им через мои метки Жан-Клода. Он был свободным вампиром без Мастера, перед которым бы отвечал. Или вообще не знал о Мастере. Мы выяснили, что большинство «свободных» вампиров следует за лидером группы. Вампиры, как и большинство людей: нуждались в ком-то, за кем можно следовать, они просто не желали этого признавать.

Воззвав к своей некромантии, я направила ее на, совсем еще молодого вампира. Он вжался в угол, словно мог просочиться сквозь стену.

— Ты не можешь использовать на мне некромантию с этим крестом.

— Я каждую ночь с надетым крестом поднимаю зомби, Барни, — произнесла я по-прежнему низким и слегка наполненным силой голосом. Было время, когда я верила, что моя сила — зло, но Бог, казалось, думал иначе, поэтому, пока Он не поменял Свое мнение, я просто верю, что моя сила исходит с праведной стороны.

— Нет, — выдавил он, — нет, пожалуйста, нет.

— Позволь мне заковать тебя в кандалы, Барни, и тогда, возможно, мне не придется этого делать.

Он протянул руки, на запястьях которых болталось то, что осталось от прежних наручников. Мне пришлось положить усиленные кандалы на пол и попросить у кого-нибудь ключ, потому что мой находился в сумочке, оставшейся в шкафчике вместе с оружием и крестом.

Свет от креста Зебровски начал тускнеть. Один из младших офицеров спросил:

— Почему ослабевает свечение?

Во-первых, он не должен был задавать подобный вопрос в присутствии вампира, а во-вторых, он вообще не должен был задавать вопросы до окончания экстренной ситуации.

— Я удивлен, что Зебровски вообще удалось его вызвать.

— Да, Сарж[3], не знал, что вы два сапога пара.

После исчезновения света вампир в углу снова стал видимым, словно это свечение делало его частично невидимым, и вместе с погасшим священным сиянием, он снова стал более материальным. Сняв старые наручники, теперь я довольно четко могла видеть запястья Барни, чтобы подумать о том, что они толще моих, но все же тонковаты для мужчины его роста. Мгновение я боролась с запирающим механизмом на новых кандалах: это был третий раз, когда я надевала их кому-то вне практики, которую нам обязали пройти, как только эти наручники вошли в обиход. Стоя на коленях, я так увлеклась металлом, что не заместила, как Барни наклонился достаточно близко, едва не касаясь моих волос ртом, прежде чем Дольф поставил свою ногу на его плечо, удерживая прижатым к стене и нацелив на вампира свой пистолет. Придется ой как расхлебывать, если Барни откопытится в заключении, но Дольф был здесь босс, и если он говорил, что пришло время хвататься за пушки, ты не споришь. Уж я точно не собиралась спорить по этому поводу.

Я ответила на вопрос полицейского теперь, когда Дольф с готовностью и желанием пришел мне на выручку.

— Большинство святых предметов начинают светиться, когда вампир применяет свои вампирские силы. Как только он успокаивается, свечение уменьшается, или вообще пропадает.

Взяв оставшийся комплект кандалов, я застегнула их на ногах Барни; они были огромными, разработанными специально на мужскую ногу. Ширины металлических манжет хватило бы, чтобы охватить мою шею, да еще и осталось бы, чтобы не жало. Вампир оказался довольно высок, поэтому ему пришлось согнуть ноги в коленях, чтобы единственным имеющимся у нас железным стержнем можно было соединить между собой наручи с ножными кандалами, пока Дольф удерживал его тело прижатым к стене, не давая пошевелиться.

— Так значит это не потому, что сержант потерял свою веру? — спросил парень, и когда он спросил, я поняла, что у нас имелась серьезная проблема. Я встала так, чтобы разделить свое внимание между только что скованным вампиром и полицейским, задавшим этот вопрос. Он был в форме, со слишком коротко подстриженными каштановыми волосами для его треугольного лица и с все еще слишком широко распахнутыми глазами. Я не стала отвечать в присутствии подозреваемого, но мысленно поставила себе заметку сделать это позже, для офицера Тэггарта, как было написано на его бейдже. Если у вас не было веры в Бога, или во что бы то ни было еще, то освященные предметы не работали, независимо от того насколько старый и свихнувшийся вампир вам попался. Только вера человека заставляла их сработать, или благословление священника или кого-то достаточно святого. Освященные предметы защищали, светясь даже без необходимости в вере, но с обычными крестами все обстояло иначе. Даже благословленные священником предметы периодически требовалось переосвящать. Мне предстояло разобраться, не страдал ли офицер Тэггарт кризисом веры и если да, то парня необходимо было в срочном порядке перевести в другую команду. В этом отряде, имеющем дело с монстрами, офицер без веры был бесполезен против вампиров.

Я начала помогать Дольфу ставить вампа на ноги, но Дольф ухватился своей здоровенной ручищей за плечо другого человека и потянул его. Я была достаточно сильна, но не достаточно высока или тяжела, чтобы сгодиться в качестве опоры, с кем-то настолько высоким, как он. Вампир был приблизительно метр девяносто ростом, но Дольф, все равно возвышался над ним. Вампирские метки, полученные от Жан-Клода, сделали меня сильнее, быстрее, и меня труднее вывести из строя, но ничто из этого не делало меня выше.

Дольф снова усадил его на стул, который тот опрокинул ранее. Одну здоровенную руку он держал на плече вампира, а другую — у своего бедра, в которой был очень большой и очень черный пистолет. Намек был очевиден: сотрудничаешь или ловишь пулю. Теперь мы не могли в него стрелять, но никакой закон не препятствовал полиции намекать на угрозу, чтобы развязать язык подозреваемому, тем более, что этот вампир своим нападением сам дал нам возможность вынуть оружие из кобуры в комнате для допросов.



Потребовалось двое мужчин, чтобы помочь самому тяжело раненому из офицеров выйти за дверь, но все смогли покинуть комнату на своих двоих; это был удачный вечер. Теперь все, что нам требовалось — это найти девушку прежде, чем она будет убита как вампир, и найти сотрудников, рации которых молчали, невредимыми. О, и избавится от расплодившихся отщепенцев «Поцелуя вампиров»[4]. Ага, это такая шайка вампиров, прозвавшая себя — «Поцелуй вампиров». Прожорливые гули[5], волочащие ноги зомби[6] и «поцелуй вампиров»; большинство даже не знало об этом, а остальных не интересовало. Красивое прозвище для группы супер-сильных, супер-быстрых, управляющих сознанием, пьющих кровь, имеющих юридические права граждан, которые могли бы жить вечно, если бы мы периодически их не отстреливали. Последняя часть приравнивала их, к любым другим плохим парням, только особенным и охеренно опасным парням.




Глава 2



В режим радиомолчания копы переходят по многим причинам, в том числе и по причине выхода из строя оборудования. Это не вызывает «СВАТ»[7] автоматически или какую-либо другую подобную группу; вместо этого, как правило, для проверки на место высылают удвоенное количество офицеров, конечно, если в этом не замешаны сверхъестественные граждане. Такие слова как «вампир», «вервольф», «верлеопард», «зомби» и прочие, могут послужить моментальным сигналом для реагирования нашего спецотряда. Если они уже не зависли где-то еще в реальной ситуации, вместо предполагаемой. Кто-то из них сопровождал такого же маршала США, как и я — Ларри Кирклэнда, доставлявшего выписанный ордер вампиру, перебравшемуся в наш город уже с действующим ордером от другого штата. Он убил последнего маршала, попытавшегося «передать» ему тот самый ордер, поэтому документ переслали по сети следующему по списку маршалу, то есть Ларри. Исполнительный лист всегда считался ордером «без стука», что в переводе — нам не надо было заявлять о себе, прежде чем вломиться в дверь. Я начала обучение Ларри, а ФБР его закончило; теперь он уже повзрослел, женился и обзавелся ребенком, а я научилась игнорировать гнетущее чувство внутри, когда он в одиночку отправлялся навстречу чему-то опасному. Но был еще и более обыденный ордер на арест наркодилеров и подозреваемых в ряде смертей, поэтому «СВАТ» относился и к нему в том числе. Пусть Сент-Луис считался и небольшим городом, в нашем СВАТе числилось достаточное количество людей, чтобы выделить еще один отряд, но нам его не видать, пока не добудем доказательства, подтверждающие что произошло нечто серьезное. А до тех пор, на месте преступления были изначально отправленные туда полицейские и мы — РГРСС. Если честно, иногда я предпочитала, чтобы так и было. Со СВАТом было слишком много предписаний.

Ночь пульсировала сине-красными огнями, когда подъехали мы с Зебровски. Никакого воя сирен — только мигалки. В фильмах огни всегда сопровождаются шумом, но иногда, как сейчас, когда вы выходите из машины, слышно лишь тишину, нарушаемую только огнями, вращающимися в цветном водовороте над огромными кирпичными зданиями и запустелым мощеным внутренним двором. В начале XIX-го вв. пивоварня была одним из крупнейших работодателей города, но вот уже многие годы она стояла заброшенной. Кто-то выкупил ее, в попытке убедить людей, что ее еще можно реконструировать в жилые кондоминиумы и площади под офисы, но вместо этого, строение все чаще арендовали для фото и видеосъемок. Две полицейские машины казались пустыми. Куда подевались прилагавшиеся к ним копы, и почему они не отвечали на вызов по рации?

Детективы Клайв Пэрри и Броуди Смит вышли из своей машины. Пэрри был высок, строен, и аккуратно, но консервативно одет. Он был афроамериканцем, но его кожа не была такой темной, какой казалась в свете цветных огней; Смит напротив, был натуральным блондином, и казался бледнее, от раскрашивающих его синим и красным сигналок. Пэрри был за сто восемьдесят роста, Смит — немногим выше меня. К тому же Пэрри был сложен как атлет на длинные дистанции, весь высокий и поджарый; плечи Смита напротив — широкие, и сплошь мускулы как у кого-то, решившего прописаться в спортзале. Белая рубашка Смита была расстегнута у ворота, галстук отсутствовал вовсе, а его пиджаки всегда перекашивались в плечах, словно на него было проблематично подобрать костюм, в который бы они могли втиснуться, но при этом был бы достаточно короток для его роста. Говорят, противоположности притягиваются или, по крайней мере, хорошо сработаются вместе; с Пэрри и Смитом было именно так. Пэрри в их тандеме был нормальным, а Смит — сверхнормальным, что звучало куда лучше экстрасенса или ведьмака. Смит был частью экспериментальной апробированной Сент-Луисом программы, согласно которой копов, с экстрасенсорными способностями, натаскивали на использование своих талантов для чего-то большего, чем простого следования своей внутренней интуиции. Руководящую верхушку удивило, насколько много оказалось копов-экстрасенсов, для меня же это не стало сюрпризом. Многие полицейские говорили о своем чутье, неком инстинкте, и многие из них скажут вам, как оно неоднократно спасало их самих и напарников. Во время тестов выяснилось, что в большинстве случаев «внутренняя интуиция» являлась ничем иным, как латентной[8] экстрасенсорной способностью. Смит мог почувствовать присутствие монстров, стоило им применить того или иного рода способности. Когда подозреваемый-ликантроп начинал обращаться, Смит чувствовал это и предупреждал свою группу, или предостерегал подозреваемого от совершения неразумного поступка. Он мог учуять вампира, как только тот начинал обрушивать на вашу задницу все свои вампирские примочки. Однако с мохнатыми у него получалось куда лучше, чем с немертвыми. Он мог почувствовать, когда кто-то прибегал к определенному типу экстрасенсорики, как например я, когда «прощупывала» нежить. Смит, в свою очередь, в том, что касалось экстрасенсорных способностей был слабоват, а может они просто еще не выявили в чем заключался его талант. Поэтому было решено подождать и посмотреть, что получится.

Зебровски и я официально считались напарниками. У маршалов США, как правило, они отсутствовали, а у тех, кто был в Сверхъестественном Подразделении— их и вовсе не существовало. Но, так уж сложилось, что с Зебровски я проработала больше, чем с любым другим отдельно взятым копом за все эти годы. Мы отлично знали друг друга. Он не раз приглашал меня к себе домой на ужин сего женой и детьми, а на последнее барбекю позволил мне привести своих двух обожаемых верлеопардов-сожителей. Двух мужчин, которые были «монстрами» и с которыми я жила в грехе, а он позволил мне привести их в свой дом к своей семье и куче других полицейских с их семьями; ну да, нас с Зебровски можно было назвать друзьями. Может, мы никогда и не станем делиться своими самыми сокровенными и темными тайнами, но мы были друзьями по службе. Своего рода приятели по работе, только тут вы измазывались в крови друг друга и подстраховывали. Но как только я перевелась в РГРСС, они и правда попытались поставить меня в пару с нормальными. У Зебровски присутствовала «внутренняя интуиция», вот только ее не хватало, чтобы набрать необходимое количество баллов по результатам теста.

Мы проверили обе машины, удостоверившись, что они пусты, и я произнесла следующее:

— Мы вынуждены предположить, что офицеры ранены, поэтому я требую «применения».

Подразумевалось применение Акта о Сверхъестественной Угрозе; он был лазейкой в новых, более лояльных по отношению к вампирам законах, позволяющей маршалам Сверхъестественного Подразделения применять силу на поражение без исполнительного ордера, если посчитают, что человеческим жизням грозила опасность, или имелись пропавшие. Как минимум два офицера полиции в тех машинах считались пропавшими (возможно даже и больше, если в каждой их было по двое), либо ранеными, либо мертвыми, но так же еще речь шла и о пропавшей девочке. Если хотим, чтобы кто-то выжил, нам необходимо было иметь право стрелять по вампирам.

— Ты не должна его применять, пока не выясниться наверняка, что кто-то ранен или у нас здесь ситуация с заложниками, — сказал Пэрри. Ох уж этот Клайв со своими правилами.

— Мы вынуждены предположить, что офицеры ранены или и того хуже, Клайв, — среагировал Зебровски. — В этом случае Анита имеет полное право воспользоваться Актом о Сверхъестественной Угрозе, а это значит, что она и любой ее сопровождающий вправе применить силу на поражение, чтобы спасти человеческие жизни, не дожидаясь исполнительного ордера.

Зебровски был самым старшим по званию офицером на месте, и он поддерживал меня. Клайв сделал именно то, что делают все любители правил — последовал протоколу. Позже он может сказать себе, что пытался предотвратить кровопролитие, но технически не был в нем виноват. Он кивнул и сказал:

— Вы здесь босс, сержант.

На этом Зебровски закрыл тему и повернулся ко мне.

— Взять их, Анита.

Я приподняла в удивлении бровь от формулировки его слов, но проигнорировала их. Одной его ухмылки было достаточно; даже на последнем издыхании он не оставил бы свои шуточки, и со временем приходилось забивать на его нагловатые комментарии, иначе он в конец вас изводил.

— Дай мне минуту, — ответила я. Если бы мы попытались подкрасться к вампирам, я не смогла бы искать их с помощью своей некромантии, потому как они могли чувствовать силу, и тогда они уж точно узнали бы, что мы идем, но с полицейскими машинами на виду трудно сказать, что мы прятались.

Произошедшее в комнате для допросов, было случайностью, небольшой утечкой силы, и только после, она стала намеренной. В этом не было ничего случайного. Большинству из тех, кто поднимал мертвых — аниматорам, если по культурному, или королевам и королям зомби, если грубо — для этого требовалось проведение ритуала с помощью круга силы, бальзама, ритуальных инструментов, кровавых жертвоприношений, и даже тогда, они будут счастливчиками, если им удастся поднять хоть одного зомби за ночь. Я пользовалась кругом, чтобы держать сторонние темные силы подальше от моих зомби, а кровавое жертвоприношение означало лишь то, что я могла поднять более качественных и большее количество зомби, но для того, чтобы их поднимать из могил, мне достаточно было применить лишь мою силу. Используя атрибуты профессии, я могла оживлять целые кладбища. Я держала этот факт при себе, как только могла, потому что никто, абсолютно никто, не должен быть на такое способен — и я не исключение.

Я не столько пыталась вызвать свою некромантию, сколько просто отпустить ее на свободу. По ощущениям это было схоже, словно прямо у меня в диафрагме, вцепившись в свою силу, чтобы та не сбежала, был сжат кулак. Эта сила расцепляла мои пальцы и, раскрывая ладонь, выпускала то напряжение, которое практически никогда не покидало меня прямо под ребрами. Это напоминало сделанный, постоянно до этого сдерживаемый выдох, и возможность наконец-то почувствовать себя свободной.

Может, для кого это и было магией, для которой им требовались инструменты и мази, но для меня это было экстрасенсорной способностью, и все, что от меня требовалось — это ее высвободить. Моя некромантия была сродни прохладному бризу, исходящему от меня. Не то чтобы она развевала на чьей-то голове волосы, поэтому «бриз», скорее всего было не совсем подходящее слово, но я могла ощущать, как она исходит из меня, подобно кругам на воде от брошенной в нее гальки, только этой галькой была я, а исходящая сила зачастую была чуть более мощной и направленной в ту сторону, в которую я была обращена. Я могла «чувствовать» что находилось позади меня, но не настолько отчетливо. Не знаю, почему было так.

Смит поежился позади меня, а Клайв Пэрри почти на шаг отступил от нас. Не то чтобы он что-то почувствовал, но я узнала, что его бабка, как и моя, была в свое время практикующей жрицей вуду, вот только его — была плохим человеком, в отличии от моей. Это вынуждало его быть осмотрительней в моем присутствии, но не приносило никаких проблем со Смитом.

Я настроилась на нежить. В отношении действительно мертвого тела, трупа, моя сила никогда не колебалась. Словно она воспринимала его неким инертным объектом, как например столом или стулом. Затем я уловила намек на вампира, словно что-то рвалось на краю моего сознания, и направила эту силу туда, словно взявшего след пса. Я сканировала «ощущение» этой энергии, на предмет ее возрастания, что указывало вампиров; в противном случае это могли оказаться всего лишь гули, или зомби, или вообще место, где недавно побывали вампиры. Напряжение все возрастало и возрастало, и теперь моя сила тянула меня.

— Туда, — сказала я. Они все уже успели побывать со мной на охоте; и знали, что, как только моя сила отыскивала вампиров, начиналась гонка. Гонка, на опережение — найти их раньше, чем они улизнут, или сами найдут нас. Достав оружие, мы побежали. Споткнувшись о кирпич на своих шпильках, я тихо выругалась себе под нос. Парни не могли пойти первыми, потому что я была единственной, кто знал, куда направляться. Пришлось приподняться на цыпочки, чтобы не опираться на пятки, и бежать прямо так; с пистолетом направленным стволом вниз. Я любила Натаниэля, но оказалась перед необходимостью прекратить позволять моему бойфрэнду-стриптизеру одевать меня для работы. У меня было мгновение, чтобы понять, что я не очистила от крови каблук после того, как продырявила им грудь вампира. Они почувствовали бы запах крови на мне; и даже могли распознать, что это кровь Барни. Я задалась вопросом, не подумают ли они, что я убила его; следующий вопрос был — а не похеру ли мне.

Раздавшийся крик оказался высоким и жалобным, отражаясь эхом от зданий. Мы побежали быстрее, и так или иначе я знала, что «ощущение» вампиров будет в том же направлении, что и крик.

КАК ЖЕ Я НЕНАВИДЕЛА, когда плохие парни располагались на верхних этажах, потому что наверх вели всего два пути: на лифте или по лестнице, и в любом случае они знают, что вы на подходе, и могут устроить засаду. В этом месте был единственный огромный скрипучий грузовой лифт, металлическая клетка, которая могла превратиться в смертельную ловушку, если у них было оружие. Значит, этот путь отпадал.

Пришлось свернуть налево, к лестнице, которая была настолько узкой, сырой и темной, что я ни за что бы по ней не пошла, будь моя воля. Над нами раздался еще одни крик, выбора больше не было, и мы кинулись вверх. Ступеньки оказались настолько узкими и крутыми, что я сбросила туфли, но как только мои босые ноги коснулись холодных и влажных ступенек, как я тут же запнулась об шланг. Черт!

Здесь было достаточно места для Смита и Пэрри, чтобы протиснуться мимо нас, а я уселась на ступеньки, отцепляя шланг от креплений. Зебровски стоял возле меня, с пистолетом в руке, смотря то вверх, то вниз по лестнице. Он не успел сделать ни одного замечания в своей обычной хитрожопой манере, как я уже спихнула шланг вниз, оставив его лежать на ступеньках. Если Зебровски упустил шанс сделать едкое замечание, значит дело действительно обстояло серьезно.

Я встала, чувствуя босыми ногами грязь на ступеньках, зато больше не скользя, последовала за Зебровски наверх. Передвигаясь как можно тише, одной рукой я крепко сжимала оружие, а другой опиралась о стену, на всякий случай. И тут я почувствовала резкий запах крови. Схватив его за руку я пошла рядом, так что в узком проходе наши тела почти прижимались друг к другу. Я подняла два пальца, но указала не на свои глаза, а на нос. Он понял, что я что-то унюхала, и это что-то обычно всегда оказывалось кровью. Отодвинувшись, чтобы я могла протиснуться, он пропустил меня вперед. Зебровски знал и то, что мне было гораздо труднее навредить чем ему, поэтому позволил мне идти первой, как если бы я была самым здоровенным из парней, этаким щитом из мяса. Я была миниатюрной, но благодаря вампирским меткам — охуенно крутой.

Кровь уже подсыхала на лестнице густым, потемневшим потоком; в истоке ручья лежал полицейский в форме, с виду мне незнакомый. Я порадовалась, что не знала его, понимая, что очень нехорошо было так думать с моей стороны. Его бледные широко раскрытые глаза слепо смотрели в пустоту, лицо застыло смертельной маской. На той стороне, с которой на него напали, был вырван кусок горла, не оставляя никакой возможности проверить пульс.

В липкой крови отпечатались следы ботинок — это Пэрри и Смит прошли перед нами. Я попыталась не ступить в кровь своими босыми ногами, но не могла ее избежать, если не хотела пройти по мертвому офицеру. Этого сделать я не могла, поэтому кровь оказалась густой и мягкой под моими ступнями. Заставив себя не думать об этом, я переключилась на задачу, как подняться по ступеням, чтобы помочь остальным. Должен быть, по крайней мере, еще один сотрудник на территории, возможно два, в зависимости от того, ехал ли он с напарником. Я сосредоточилась на живых, оставив мертвых на потом, но очень непросто было не обращать внимания на кровь — с каждым шагом я прилипала к бетону. Судя по кровавым следам, Пэрри и Смит тоже поднимались наверх. Не возможно было не наследить на этом месте преступления, избежать крови или пойти другим путем... Прозвучал еще один пронзительный крик, и на этот раз я знала, что это была девочка, особенно когда расслышала слова:

— Не трогайте их! Не причиняйте никому боль!

Я не стала оглядываться назад, на Зебровски, чтобы проверить, а просто побежала вверх по ступенькам. Они были такими крутыми, а мой центр тяжести настолько низким, что для ускорения мне пришлось использовать свою свободную руку, помогая себе ей взбираться наверх. Я поднялась по ступеням, как вы вскарабкивались бы по каменистому крутому холму, так что, когда я ввалилась в огромное помещение на верху лестницы, то оперлась ладонями о колени, и только поэтому выстрел рассекший камень над моей головой, попал не в меня.

Я вздрогнула, но уже развернулась, когда прозвучал еще один выстрел, открывая ответный огонь. Увидев фигуру с пистолетом в руке, я выстрела ей в грудь прежде, чем мой разум смог уцепиться за тот факт, что другой рукой эта фигура держала за руку, пытающуюся вырваться девушку. Он упал, увлекая ее за собой. Я уловила движение: другой парень бросился на меня, но прицелиться в него уже не было времени. В помещении раздался выстрел еще одного пистолета и возле меня с дырой в груди рухнул вампир, по-прежнему протягивая ко мне свои руки. Недолго думая, я пустила пулю ему в голову, и он перестал пытаться схватить меня. Его рот открылся, блеснув клыками. В дверном проеме, целясь в упавшего вампира, стоял Зебровски. Я не была уверена, выстрел ли это он или... Смит, стоящий на коленях за огромным, металлическим зубчатым выступом по другую сторону двери. Его пистолет также был направлен в этом направлении. Я увидела Пэрри, лежащего на полу рядом с ним. Смит оттащил его в укрытие, которого не было у нас с Зебровски. Еще один выстрел заставил Зебровски нырнуть в дверной проем, но я находилась слишком далеко от него. Развернувшись, я увидела парня с пистолетом в руке. Он стоял такой прямой, высокий, и такой надменный, уже целясь в меня. Я выстрелила ему в грудь прежде, чем он смог спустить курок. Поднеся руку к ране, он рухнул на пол. Еще один подросток кинулся вперед, чтобы выхватить оружие из руки упавшего.

Я опустилась на одно колено и пальнула в него.

— Они же дети, Анита, они всего лишь дети! — закричал Смит, который все еще находился в укрытии, в отличие от меня.

Я прокричала:

— Тронете пушки, вам конец! Раните кого-то, вам конец! Всем все ясно?

Послышалось угрюмое бормотание вроде «да», «угу», и одно «гребаная убийца». Некоторые из них выглядели испуганными, с широко распахнутыми глазами. В группе было еще несколько подростков, а так же и взрослых. На самом деле, здесь собралась большая группа вампиров всех мастей и размеров.

— Поднимите руки, чтобы мы могли их видеть! — Они подняли свои руки — некоторые до смешного высоко, другие — уж слишком низко. — Руки за голову!

Некоторые выглядели так, словно это требование привело их в замешательство.

— Руки за голову, прямо как по телевизору. Поживее, вы знаете, как это делается, — рявкнул Зебровски.

Я поднялась, по-прежнему продолжая целиться в направлении группы, но периферийным зрением наблюдая за тем, в кого выстрелила первым. Девушка хныкала, пытаясь высвободить свою руку из его хватки, но то ли его руки при смерти сжались от спазма, то ли он не был мертв. Одна серебряная девятимиллиметровая пуля в груди не всегда убивала вампира.

Вампиры в тени сделали, как приказал им Зебровски. Смит выбрался из своего укрытия, и я увидела, что Пэрри слегка пошевелился. Не мертв — хорошо — и получил не такое сильное ранение, чтобы Смит посчитал, что требуется и дальше зажимать его рану. Чтобы там с ним не приключилось, все оказалось не настолько серьезно.

Я направилась к девушке и первому вампиру. Она подняла на меня залитое слезами лицо с читавшимся в глазах ужасом.

— Он не отпускает, — всхлипнула она, пытаясь отцепить от себя хотя бы один его палец, чтобы освободиться. Его рука оставалась крепко сжатой. Вампиры умирали не так, как люди. Иногда у них случались спазмы, но... я медленно и осторожно двинулась в его сторону. Мои босые ноги не производили практически никакого шума на грязном полу. Но так как он был вампиром, то отчетливо мог слышать мое сердцебиение. И скрыть это от них не могли ни ярды, ни футы... Он подскочил, с все еще находящимся с ним пистолетом. Я пустила ему пулю в лоб прежде, чем он смог прицелиться. Девушка снова закричала, но теперь она смогла освободиться и побежать от вампира в мои объятия в поисках утешения, но мне требовалось убедиться, что он действительно мертв и разоружен, поэтому я подтолкнула ее вперед, сказав:

— Иди к остальным. Иди!

Я переборщила с толчком, и она упала, но я все равно двинулась к лежащему на полу вампиру. Мне нужно было изъять оставшейся в его руке пистолет.

Я подкралась к нему с оружием в обеих руках, на тот случай, если он шевельнется, и мне снова придется выстрелить, затем выбила ногой оружие у него из руки — он никак не отреагировал. Его глаза были широко раскрыты, слепо уставившись «в никуда», как у того офицера на лестнице. Вампир мог быть и окончательно мертв, но… я засадила вторую пулю рядом с отверстием в его голове и еще одну — чуть ниже дыры у него в груди. Я могла бы изрешетить его насквозь, проделав огромную дыру в его груди до самого пола. Но прямо сейчас Смит или Зебровски нуждались в помощи, и было бы не очень хорошо подстрелить копов этажом ниже. Пули не всегда застревают в полу и стенах. Мне требовался мой вампирский набор, который остался в машине.

—Ты расстреляла детей! — закричал на меня Смит.

Я не хотела отвлекаться, от тех вампиров, у которых головы и грудные клетки были все еще целы, поэтому нагнулась, схватила мертвого вампира за шиворот джинсовой куртки и оттащила его к другим мертвым плохим парням. Смит пошел следом за мной, все еще пытаясь затеять ссору, или что-то в этом роде. Я позволила мужчине упасть рядом с телами двух подростков. Теперь можно было уследить за всеми. Если кто-нибудь из них шелохнется, то смогу выстрелить в них еще раз.

Смит даже толкнул меня плечом, оттесняя немного назад.

— Ты, черт возьми их застрелила! Застрелила детей!

Я взглянула на него, но он уже опустился на колени возле подростков и отодвинул губы у первого мальчишки, обнажив клыки.

— Ты знала, что они были вампирами, — пробормотал Смит.

— Да.

Весь гнев тут же иссяк, сменившись смущением.

— Они накинулись на нас у двери. Они швырнули Пэрри об стену.

— Насколько тяжело его ранили? — спросила я, поднимаясь от кучи мертвых.

— Плечо и рука могут быть сломаны.

— Иди к своему напарнику, Смит, — сказала я.

Он кивнул и ушел. Зебровски присоединился ко мне, его пистолет по-прежнему был направлен на стоящих на коленях не совершеннолетних подростков, затем наклонился ко мне и прошептал:

— Однажды ты сказала мне, что когда врубаешь свою некромантию на полную катушку, тебе не всегда удается распознать вампира от слуги находящихся в одном помещении.

— Да, — согласилась я.

— Ты не знала, что они были вампирами, когда стреляла в них, — тихо проговорил он.

— Нет, — ответила я.

— Стала бы ты проверять клыки, как это только что сделал Смит?

— Нет, я поняла, что они были вампирами.

— Как? — спросил он.

— Посмотри на раны, — сказала я.

Он посмотрел и сказал:

— И что?

— Кровь другая, — пояснила я.

— По мне так такая же, — ответил он.

— Она слишком густая. Человеческая кровь немного более водянистая, даже кровь из сердца.

Его глаза метнулись ко мне, затем тут же вернулись к наблюдению за нашими пленниками.

— Знаешь Анита, одно то, что ты знаешь это уже охренеть как жутко.

Я пожала плечами.

— Если бы ты был впереди, стал бы колебаться, думая, что подростки были людьми? — спросила я.

— Все может быть; они немногим старше, моего старшего, — признал он.

— Тогда хорошо, что я была первой, — констатировала я.

Он посмотрел на мертвых детей.

— Угу, — отозвался он, но не так, как если бы был в этом уверен.

Я отошла от него, приближаясь к нашим заключенным, во-первых, чтобы помочь лучше присмотреть за ними, а во-вторых, чтобы прекратить дебаты с Зебровски о своем решении стрелять в вампиров, когда думала, что они подростки из плоти и крови. Я не сожалела о своем выборе в ту долю секунды между жизнью и смертью, но крошечная часть меня задавалась вопросом, как я могла согласиться с подобным решением. Меня беспокоило, что мне было все равно, когда я стреляла в двух подростков, на вид не старше пятнадцати. Это не беспокоило меня, когда я смотрела на стоящие на коленях фигуры, и без сомнения знала, что если еще хоть один вампир предпримет попытку нападения — я убью его, независимо от его возраста, расы, пола и религиозной принадлежности. Я была убийцей, и убивала всех. Я позволила им увидеть это на моем лице, в моих глазах, наблюдая, как страх просачивается сквозь жестокость на их лицах. Одна из женщин начала тихо всхлипывать. Как это понимать, что монстры настолько бояться тебя, что ты заставляешь их плакать? Возможно, это зависело от все еще наставленного на них ствола или же я просто хорошо выполняла свою работу. Глядя на двадцать или около того испуганных лиц, уставившихся на меня, я чувствовала, что они бояться меня, но знала, что если они на нас нападут, я убью их. Они должны бояться — меня.




Глава 3


Пэрри увезли на «скорой», зафиксировав его руку в неподвижном положении самым лучшим образом. Мы обнаружили еще одного офицера мертвым с множественными ранами от вампирских укусов под разорванной и окровавленной одеждой. С зубов выживших вампиров были сняты оттиски, и если они совпадут с отметинами на телах, то для них это будет означать неминуемый смертный приговор. Они будут казнены в морге, что означало — они умрут на рассвете, закованные в цепи, увешанные священной атрибутикой, их проткнут колом и обезглавят, в то время как для всего остального мира они уже будут «мертвы». Их уже поймали, поэтому в охоте нужда отпадала. Мне было интересно, понимали ли они, что практически уже покойники; я в этом сомневалась, иначе они бы не сдались. Они ведь должны бороться, разве не так? Я к тому, что если вам все равно умирать, так почему не сделать это сражаясь?[9]

Как только полицейских на месте преступления стало больше, чем мы могли пристроить к делу, я нашла свободную комнату, чтобы сменить одежду и обвешаться всем моим арсеналом для охоты на вампиров. Я рассчитывала, что Зебровски оповестит меня в случае, если пойманные вампиры выйдут из-под контроля, но мне необходимо было переодеться для того, чтобы сохранить действие Акта о Сверхъестественной Угрозе. Один маршал США из Сверхъестественного Подразделения загремел под суд за убийство, потому что призвал Акт в исполнение, но не облачился в свое снаряжение, когда у него была такая возможность. Суть Акта состояла в том, что маршал мог выписать исполнительный ордер прямо «на лету» посреди боя. Акт вступил в силу сразу, как только были потеряны жизни, из-за того что несколько маршалов, пытавшихся получить ордер на исполнение, но еще не имевшие его, колебались убить вампиров из страха, что им могут быть предъявлены обвинения. И они могли предстать перед серьезными обвинениями, или как минимум потерять свои жетоны из-за убийства легальных граждан, которые по трагичной случайности оказались вампирами, и ни один судья бы им не сказал, что это правильно. Поскольку вампиры открыли по нам огонь и у них имелся заложник, с нас, возможно, в конце концов сняли бы обвинения в стрельбе, но пока тянулось бы это расследование, нам пришлось бы сдать наши жетоны и оружие, знаменуя мою невозможность охотиться на монстров и приводить в исполнение приговоры на весь срок рассмотрения.

Сверхъестественное Подразделение страдало нехваткой маршалов, чтобы отправлять нас в запас, всякий раз как мы кого-то убьем; в конце концов, это была наша работа. Но помимо всего прочего Акт о Сверхъестественной Угрозе делал меня для копов прикрытием равноценным исполнительному ордеру. Как только я возвещала о его применении и пока сопровождала полицейских, для них по всему городу загорался зеленый свет на поимку плохих парней. Были попытки постановить, что только истребитель вампиров имел право убивать без ордера, но из-за этого местные копы не рвались прикрывать маршалов, а поскольку многие из нас и так работают сольно, людей погибало достаточно. Вся соль в том, что закон всегда пишут те, кто никогда не столкнется с его применением в реальной жизни.

Первый из случаев, когда акт решили опробовать в «полевых условиях», скатился до того, что маршал, принимавший участие в задержании, не надел все свое снаряжение, которое по закону обязан был надевать во время охоты на монстров с действующим исполнительным ордером. Адвокаты с успехом оспорили тот случай, заявив, что если маршал и правда считал ситуацию заслуживающей ордера, тогда почему он не подготовился должным образом, когда у него было время и доступ к снаряжению. Он явно не считал, что ситуация была точно такой же, как если бы имел место стандартный исполнительный ордер; он просто воззвал к акту лишь для того, чтобы поиграть в ковбоя Дикого Запада перестреляв всех находящихся в помещении. На полицейских, что были с ним, тоже подали в суд, но с них сняли все обвинения еще до его начала, потому как они действовали честно, положившись на здравое суждение маршала, и не обладали знаниями в сфере сверхъестественной экспертизы, чтобы придти к иному выбору. Маршала признали виновным, были поданы апелляции, но пока адвокаты продолжали спор, он сидел за решеткой.

Вот поэтому я всегда таскала с собой сменку: брюки, футболку, носки, кроссовки и нижнее белье. Белье — на тот случай, если я настолько заляпаюсь кровью, что она пропитает мою одежду насквозь. У меня также имелся и комбинезон, но он скорее был для официальных казней в морге. Поверх футболки я надела защитный жилет, потому как в противном случае он натирал. Жилет имел дополнительные молле-крепления, потому что дальше дело шло за оружием. Девятимиллиметровый Браунинг BDM отправился в закрепленную на талии и бедре кобуру, так чтобы он крепко был зафиксирован. В чрезвычайной ситуации тебе бы хотелось, чтобы оружие было именно там, откуда ты мог бы его выхватить автоматически, так как счет шел на секунды. Такого же калибра Смит&Вессон M&P был в кобуре поперек живота и чуть сбоку, чтобы я могла вытащить его быстрее беспрепятственно. За спиной, к жилету у меня крепились новые ножны для большого, длинной с мое предплечье, ножа, в котором серебра было достаточно, чтобы покромсать как человека, так и монстра. В малых ножнах на предплечьях располагались ножи поменьше, но с таким же большим содержанием серебра. Дополнительные патроны для всех пистолетов крепились в районе левого бедра, так же крепко, как и Браунинг с противоположной стороны. На перевязи висела винтовка AR. У меня все еще была моя MP5, но теперь, когда у меня был жетон, мне не нужно было переживать по поводу ограничений на ношение длинноствольного оружия, поэтому AR мне модифицировали, переделав ее в отличное оружие для действий в ограниченном пространстве.

Я уже предупредила наших пленных, что облачусь в полное охотничье снаряжение, потому как этому меня обязывал закон, а не потому, что я задумала применить насилие. Когда я впервые была вынуждена переодеться на месте преступления, а потом выйти в полной экипировке, пленный вампир практически слетел с катушек, решив, что я собралась прикончить его прямо на месте. В итоге именно это мне и пришлось сделать, хотя, я вполне могла бы его арестовать, оставив в «живых». Многие законы кажутся неплохой задумкой, пока не опробуешь их на деле, и вот тогда ты обнаруживаешь недоработки, из-за которых иногда погибают люди.

Кто-то из вампиров удивленно взирал на меня, кто-то выглядел довольно напугано, но сцен не устраивали, потому, как были предупреждены заранее. Я помогла сопроводить первую группу вниз на древнем лифте к укрепленному фургону, который мы использовали для наших специфических преступников. У нас имелся один фургон, способный выстоять против силы вампира или оборотня, которую те могли применить, пытаясь проломить себе выход в металлической обшивке — но всего один. Что означало — у нас было еще пятнадцать стоящих на коленях вампиров, закованных в обычные наручники с кандалами вроде тех, что вампир Барни с такой легкостью разорвал в комнате для допросов. Формально, я должна была изъять головы и сердца четырех вампиров из кучи тел на полу, но делать это на глазах у остальных вампиров, было дерьмовой затеей. Это выглядело бы так, словно я даю понять, что им нечего терять, и сейчас — наилучший момент, какой им представился, чтобы с боем вырваться на свободу, поэтому я выжидала. Казалось, не до всех доходило, почему я тянула.

Лейтенант Биллингс был выше меня, но так как я была в своих боевых/походных ботинках, выше меня были все находившиеся в комнате, за исключением некоторых вампиров. Я же просто возрадовалась, что они вообще были у меня в машине вместе с вампирской экипировкой. Не то чтобы они подходили к юбке, все же я была рада тому, что не приходилось стоять босиком. Биллингс видимо думал, что меня впечатлит его рост под два метра и телосложение крепкого, мускулистого шкафа, потому что в данный момент он нависал надо мной, рыча мне в лицо:

— Я хочу, чтобы Вы выполняли свою работу, маршал Блэйк!

— Я выполнила свою работу, лейтенант,— показала я ему на кучу тел, лежавших на полу неподалеку от нас.

—Нет, Вы выполнили ее лишь на половину, Блэйк. — Он стоял так близко от меня, что верхняя часть его тела практически давила на меня. Многих запугал бы настолько крупный бугай, нависающий прямо над их лицом; меня, не особо. Я уже столько времени провела с вампирами и оборотнями, рычавшими мне в лицо. Человек, не важно, насколько он был разъярен, просто не производил на меня подобного впечатления. Кроме того, существовала часть меня, которую привлекал гнев, так же как любителей вина могла бы привлечь бутылочка их любимого напитка отличного качества. Я могла чувствовать его ярость на своем нёбе, будто уже испила от нее и все, что мне оставалось сделать, это шевельнуть языком и просто ее проглотить. Я приобрела способность питаться энергией гнева — разновидностью энергетического вампиризма, до которого закон еще не добрался, поэтому с моей стороны не было бы противозаконным впитать всю эту злобу в себя, но если бы кто-то из наших сверхнормальных копов в помещении почувствовал, чем я занимаюсь, могли возникнуть вопросы. А Биллингс уж точно заметил бы, что в его эмоциях кто-то копается. Я вела себя прилично, но моя очарованность гневом помогла мне напомнить о моем темпераменте и не особо беспокоиться о его.

Мой голос был спокойным, почти сухим, пока я все выговаривала в его раскрасневшееся лицо. Моя реакция на него была миролюбивой, потому что я не хотела распалять его гнев, и подпасть под еще большее искушение все же покормиться им, сверх того, что я уже испытывала. Оба погибших офицера были из числа его людей. Он имел право злиться, и я знала, что пока он на мне срывается, он может сдерживать скорбь. Люди готовы на многое, лишь бы сдержать первую волну истинного, вызывающего тошноту горя, потому как стоит тебе ее испытать, кажется, словно она никогда тебя уже не оставит, пока со всем этим не будет покончено. Существуют пять стадий скорби. Отрицание — первая из них. Когда ты увидел лежащие у твоих ног тела, трудно не пропустить ее, но не всегда следующие стадии идут по порядку. Скорбь не аккуратная череда этапов. Можно перепрыгивать с одного на другой, можно застрять на том или ином, а может случиться так, что вы вернетесь к тому, который уже пережили. Скорбь это не что-то ясное и упорядоченное. Она запутанна, и от нее хреново. Биллингс хотел на кого-то кричать, а я просто удобно подвернулась под руку; в этом не было ничего личного, я это знала. Я стояла на пути его крика и позволяла ему меня обволакивать, проходить сквозь меня. Я не купилась на все это, и искренне не принимала его на свой счет. За эти годы слишком много людей мне кричало в лицо, в то время как дорогие им люди лежали мертвыми на земле. Люди жаждали мести, они думали, что после нее им станет легче; иногда так и случалось, иногда — нет.

— Я закончу работу Биллингс, но в первую очередь мы должны убрать отсюда задержанных.

— Слышал, ты подобрела; видимо, так и есть.

Я подняла бровь.

Зебровски оставил людей в форме, которым раздавал указания, чтобы те охраняли вампиров, все-таки он был здесь старшим офицером РГРСС. Он окликнул, почти бодрым голосом:

— Биллингс, Анита убила трех вампиров, пока те в нас стреляли. Я зацепил одного, но именно ее пули прикончили этих троих. Неужели ты хочешь, чтобы она была еще безжалостней? — Его лицо выражало такую же искренность и дружелюбие, как и его интонация. Он тоже понимал, каково терять своих людей.

Биллингс повернулся к нему — любая мишень подойдет:

— Я хочу, чтобы она выполнила свою проклятую работу!

— Выполнит, — ответил Зебровски, сделав примирительный жест рукой, — Она сделает это, как только мы уберем кое-кого из толпы.

— Нет, — отрезал Биллингс, указывая на закованных вампиров. — Я хочу, чтобы они видели, что произойдет с их друзьями. Я хочу, чтобы они знали, что произойдет! Я хочу, чтобы они увидели это! Я хочу, чтобы они, черт подери, поняли, что ждет каждого, абсолютно каждого из них. Эти проклятые кровопийцы не смеют убивать копов в Сент-Луисе и не умереть после этого. Только не здесь, не в нашем городе. Они должны к хуям сдохнуть за это и я требую, чтобы Блейк выполнила свою чертову работу и показала этим ублюдкам, что их ждет! — Он закончил последнее предложение наклонившись так близко к лицу Зебровски, что слюна попала на его очки.

— Ладно, Рэй, давай-ка прогуляемся.

Зебровски коснулся его руки, пытаясь увести Рэя подальше от тел, вампиров и меня.

Биллингс, чье имя, очевидно, было Рэй, отдернулся от прикосновения и направился в сторону закованных и стоящих на коленях вампиров. Они отреагировали, как люди: отпрянули, с проявившимся на их лицах страхом. Боже, все они умерли совсем недавно, поэтому их лица были настолько человеческими.

Один из полицейских немного неуверенно преградил ему дорогу, начав:

— Лейтенант...

Биллингс, достаточно сильно, чтобы тот споткнулся, оттолкнул с дороги стоящего ниже себя офицера. Мужчина потянулся за своей дубинкой, но не мог ее применить против лейтенанта, а с учетом двенадцати дополнительных сантиметров роста и еще как минимум двадцати двух дополнительных килограмм мышц числившихся на счету у Биллингса, офицер, лишенный весомых физических аргументов, отступил без вариантов. Блядь.

Биллингс сграбастал своими огромными ручищами одного из ближайших к нему пленников и, вздернув, поставил того на ноги. Им оказался один из подростков, но Биллингс, равно как и я, не считал его таковым.

— Биллингс! — крикнула я

Если он и слышал меня, то виду не подал. Крикнул Зебровски:

— Рэй!

Раздались и другие окрики, но казалось, он никого из нас больше не слышал. Он замахнулся, его кулак был уже наготове, но я тотчас оказалась рядом, схватив его за руку. Не знаю, кто больше был поражен, что я умудрилась вовремя туда добраться, чтобы предотвратить удар — он или я. Я действовала достаточно быстро, чтобы подоспеть до того, как он ударит арестованного, но недостаточно для того, чтобы встать на пути удара, и весу мне не хватило, чтобы не дать ему совершить замах. Я подлетела в воздух, все еще цепляясь за него, как маленькие дети, качающиеся на руках своих отцов. Я сбила его баланс, чтобы он не ударил мальчишку. Он отстал от парня, упавшего на пол, потому что тот не способен был маневрировать из-за цепей. Биллингс развернулся со мной, все еще болтающейся у него на руке. Свободной рукой он схватил меня за волосы, словно собирался метнуть через всю комнату, а я просто среагировала, позволив себе сделать то, чего так жаждала с того самого момента, как чистое, алое пламя его гнева коснулось меня — поглотила его ярость. Я впитала ее через пучок мышц на его руке, за которую цеплялась, через переплетение его пальцев на моих волосах, через груду его такого большого и крепкого тела рядом с моим настолько меньшим. Пока он тяжело и громко дышал, я осушала его гнев через биение его сердца, пульсацию крови, и пока я поглощала густое, алое пламя ярости, я чуяла его находящуюся так близко кожу: пот и запах его страха, который скрывался за всей этой озлобленностью. Под всем этим, под пульсирующей горькой сладостью агрессии я уловила запах его крови, словно Биллингс походил на кекс, покрытый темной горьковато-сладкой шоколадной глазурью, которую можно было слизать с теплого, пропитанного теста, а там внутри — горячая, жидкая начинка, с самым сладким и густым шоколадом, скрытым подобно спрятанному сокровищу, что делало его ярость еще слаще. Все, что мне нужно было сделать — это прокусить сладкую, слегка солоноватую кожу его запястья, которое находилось прямо у моего рта, что пульсировало так близко у моих ладоней, там, где они обхватывали его руку.

Он отпустил мои волосы, опустив меня на землю. Его глаза были широко распахнуты, лицо хмурилось, словно он пытался о чем-то вспомнить. Он выглядел растерянным, когда аккуратно поставил меня на пол.

— Где мы? — спросил он.

Я все еще не отпускала его руку, хотя теперь это больше походило на то, что мы держимся за руки, нежели я за него цепляюсь.

— Мы на старом пивоваренном заводе, — ответила я, и мне не понравилось, что он не знал, где мы находились; это заставило меня задуматься о том, чего еще он не помнил. Что я с ним сделала? Я и раньше питалась гневом, но никто ничего раньше не забывал.

Он сжал своей большой рукой мою маленькую руку, и моргнул, глядя на съежившегося у его ног вампира.

— Почему эти люди скованы?

Господи, он не помнил, что они были вампирами, что означало...

— Лейтенант Биллингс, что последнее вы помните?

Он нахмурился, и попытка сконцентрироваться явно отразилась на его лице, как и в сжатии его руки на моей. Его глаза стали слегка испуганными, и он просто покачал головой. Вот дерьмо.

Появились Зебровски, Смит и несколько полицейских.

— Рэй, — позвал Зебровски, — нам нужно прогуляться.

— Прогуляться? — спросил Биллингс.

— Да, — сказал он и прикоснулся к руке Биллингса в том месте, где он сжимал мою.

Биллингс кивнул, но так и не выпустил меня.

Зебровски потянул его за руку, лишь слегка, чтобы заставить его пойти с ним, и Биллингс сдвинулся с места, по-прежнему не выпуская моей руки.

— Она может пойти с нами?

— Не сейчас, — ответил Зебровски и посмотрел на меня. Его взгляд ясно спрашивал, что я с ним сделала. Я пожала плечами и знала, он понял выражение моего лица. Он даже мог поверить, что я не знаю, что произошло с большим лейтенантом.

Биллингс не горел желанием отпускать мою руку, и в этом тоже не было ничего хорошего. Я не просто поглотила его ярость, я сделала нечто большее, чем намеревалась.

Зебровски умудрился сделать так, что Биллингс отпустил меня и пошел с ним, но беззвучно проговорил:

— Позже.

Мы поговорим позже, я знала, что так и будет. Двойной пиздец.

— Спасибо, — произнес вампир на полу.

Я посмотрела на него. У него были серо-голубые глаза, но сейчас они больше казались серыми. Его короткие светлые волосы были в полном беспорядке, словно они вились, когда отрастали немного длиннее, а теперь пытались делать это, даже будучи короткими, поэтому они выглядели взъерошенными, хоть это было не так. Не то шевелюра казалась слишком густой для его лица, не то его лицо было слишком худощавым для таких пышных волос. Его джинсовая куртка и футболка с логотипом какой-то рок-группы, выпущенная поверх джинсов, и кроссовки делали его похожим на сотни других подростков, если только не обращать внимания на странную стрижку и на удивление слишком худое лицо. Я поняла, что оно выглядело голодным, словно он недостаточно питался, а затем я осознала, что было на самом деле; он не кормился сегодня ночью. Он умер настолько недавно, что его кожа еще не потеряла оттенок человеческого загара, с которым он умер, поэтому он и не выглядел слишком бледным, но я чувствовала, что сегодня он еще не пил крови. По крайней мере, этот не полакомился копом, которого мы нашли проколотым дюжиной клыков.

Я посмотрела, минуя его, на других, сидящих на коленях вампиров, и ощутила их голод. Никто из них сегодня не ел. Все они были голодны, и все они не так давно умерли — их кожа все еще помнила солнечный свет. Новоиспеченные вампиры могли походить как на труп, так и практически казаться живыми людьми. Чем сильнее был обративший жертву вампир, тем более человечной она могла выглядеть, в зависимости от линии крови, к которой принадлежал Мастер-создатель. Кем бы ни был тот, кто обратил этих людей, он был могущественным, очень могущественным. Вампир, удерживавший девчонку, таким не был даже и близко, а голодны были все вампиры. Я могла это чувствовать; на самом деле, я начала это улавливать еще задолго до того, как сама осознала. Именно это вынудило меня так сильно выкачать Биллингса. Этого не могло произойти, если только их не обратил кто-то, связанный с Жан-Клодом. Если было не достаточно того, что их Мастер принадлежал к одной лини крови с Жан-Клодом, означало ли это, что кто-то из наших людей, накрепко связанный с нами клятвой крови, сотворил этот чудовищный поступок? А чудовищным он и был. Шестеро из оставшихся вампиров были подростками, либо еще младше, где-то лет десяти-двенадцати. Они все были детьми, все слишком молоды для подобного вторичного скачка в росте. Их всех обратили еще до того, как они успели распрощаться с переходным возрастом. Обращение детей было под запретом, а их лица, взиравшие на меня, напоминали ту самую запретную черту, и все они не так давно умерли. Твою ж мать, дважды — твою мать.

Я посмотрела дальше мимо детей, что были передо мной, со взрослыми дела обстояли не лучше. Некоторые женщины скорее наводили на мысли, что им бы печь печенье для собраний скаутов и паковать сумки для семейных путешествий, а не сидеть здесь, будучи закованными в наручники и сверкать клыками. Некоторые из этих людей были не в форме, а то и вообще с лишним весом. То, что превращение в вампира обеспечивало вам стройность, было мифом. Некоторые слабые вампиры оставались именно в такой форме, в какой находились при смерти, навеки застывая в том виде, в каком и были, поэтому если собираетесь стать вампиром, для начала вам не помешало бы сбросить несколько лишних килограмм. Вампиры некоторых линий крови могли менять свой облик после смерти. Я видела, как они прикидывались более мускулистыми в спортзале, но понятия не имела, насколько сильно они могли менять себя после смерти. «Добровольно ли эти люди стали вампирами или их кто принудил?» Если их принудили, тогда это было поистине ужасное преступление. Я с радостью прикончу вампира, который их сотворил.

Затем всю эту метафизику перекрыло мое сознание копа, и я поняла, что веду себя глупо, отвлекаясь на нее — именно поэтому полицейские стали ставить в напарники одного нормального копа и одного сверхнормального, таким образом, имел место банальный двойной контроль. Черт!

Я отвернулась от вампиров и поспешила к полицейским и Смиту.

— Вампиры голодные! Они не кормились сегодня ночью.

Один из ребят в форме посмотрел на меня, в его взгляде читался весь тот цинизм, который приобретаешь работая в полиции. В районе талии у него скопилось лишних килограмм этак двадцать, но по его глазам были видны годы опыта, которыми можно было компенсировать нехватку скорости и атлетизма, если дать ему в напарники умеющего бегать салагу.

— Должно быть, они все-таки кормились. Ты видела, что они сотворили с Меллиганом.

— Если Анита говорит, что они не кормились, значит — не кормились. Она знает немертвых, — встрял Смит.

Я взглянула на его именную нашивку и ответила:

— Именно, Ульрих; если эти ребята не поели, значит, мы упустили тех, кто это сделал.

— Не понимаю, — качая головой, сказал коп помоложе. У него были короткие каштановые волосы, глаза в тон, и стройная фигура атлета. Те самые мускулы в пару мозгам его напарника.

Ульрих понял. Он расстегнул кобуру и взялся за рукоять пистолета:

— Тело было теплым. Они все еще здесь, Миз[10] Эксперт по вампирам?

— Не знаю. Когда тут так много вампиров, мое паучье чутье слишком перегружено, а для того, чтобы попытаться скрыть их присутствие, с ними должен быть, достаточно сильный для такого трюка мастер вампиров.

Про себя я добавила: «Достаточно сильный, чтобы скрыть столь бурную деятельность от Жан-Клода, Мастера Сент-Луиса».

Став Мастером, вампир обретал большую власть над недвижимостью где жил, и над пребывавшими там вампирами, поэтому либо этот отступник-вампир был охуенно силен, либо настолько хорош в умении скрываться под самым носом, что это самое умение уже можно было приравнять к сверхспособности.

— Ловушка? — спросил Смит.

— Не знаю, но они оставили этих вампиров здесь, чтобы те взяли на себя вину за содеянное. Мастер вампиров не станет растрачивать столько живых ресурсов без уважительной причины.

— Может они рассчитывали, что мы клюнем на это, — ответил Смит, — и они окажутся не причем.

— Только если бы мы убили их без предупреждения, — уточнила я.

— У Вас и правда репутация той, кто сначала стреляет, маршал Блэйк, — добавил Ульрих.

С этим поспорить я не могла. Не на это ли рассчитывали вампиры, что я просто перебью всех, находящихся в здании? Если таков был их замысел, тогда репутация у меня была еще хуже, чем я представляла. Даже не знаю, радоваться мне или расстраиваться по этому поводу. Ты крут ровно настолько, насколько весома угроза, которую ты представляешь; видимо угроза от меня всецело потрясала.

Пока мы разговаривали, вернулся Зебровски.

— Анита, нам нужно поговорить о Биллингсе. — Он выглядел очень серьезным.

Я кивнула.

— Согласна, но позже. — Я рассказала ему о том, что вампиры не кормились.

— Как тот серийный убийца, оставлявший несколько вампиров, чтобы те брали на себя вину за его убийства несколько лет назад?

Я кивнула:

— Может быть, но тогда законы были другие; для СВАТа и меня горел зеленый свет, и не было других легальных вариантов, кроме как воспользоваться правом стрелять. Теперь у нас имеются варианты.

— Скажи это жене Меллигана, — сказал Ульрих.

Я снова кивнула.

— Если они пособничали в убийстве Меллигана и другого офицера, тогда я с удовольствием покончу с их жизнями, но мне хотелось бы удостовериться, что я пущу пулю между парой виновных глаз.

— Вы не просто стреляете им между глаз, — возразил его напарник.

Я глянула на его бейдж.

— Стивенс, верно?

Он кивнул.

— Да, вы правы, и еще один выстрел в сердце, после чего оно вырывается и далее идет обезглавливание.

Его глаза широко распахнулись.

— Боже.

— Хотелось бы вам пустить пулю в их мозги, когда они скованы и смотрят на вас?

Он посмотрел на меня с растущим ужасом в глазах.

— Иисусе. — Он перевел взгляд на вампиров. — Они выглядят как мои бабушка с дедушкой, и дети.

Я обернулась и тоже взглянула на вампиров, Стивенс оказался абсолютно прав. Если не брать во внимание тела тех двоих мужчин и тех двоих подростков, что мы убили, они все походили скорее на детей, стариков, и мамаш, таскающих своих детишек по различным секциям. Я никогда прежде не видела сборища вампиров в одном месте и в одно время, которые выглядели бы обыденней. Даже в Церкви Вечной Жизни, вампирской церкви, не встретишь такого количества пожилых и детей. Никто не хочет оказаться запертым в теле подростка или пенсионера; в первом случае — это было слишком рано, во втором — слишком поздно, чтобы мечтать о вечной жизни в телах, что сейчас сидели на полу.

Я наклонилась к Зебровски и прошептала:

— Я никогда не видела так много пожилых вампиров и детей в одном месте.

— И что это означает? — спросил он.

— Не знаю.

— Для эксперта по вампирам ты чертовски многого не знаешь, — произнес Ульрих.

Хотелось бы с ним поспорить, но не могла.




Глава 4


Не только вампиры наблюдали за мной, пока я, вооруженная до зубов расхаживала по помещению. Кто-то пробормотал:

— Кем она себя возомнила? Рэмбо?

Я не стала оборачиваться, чтобы проверить, кто это сказал — не имело значения. Я была девчонкой и у меня были лучшие смертоносные игрушки в этой комнате. Оружейная зависть — паршивая штука.

— Она Палач, — ответил светловолосый парень-вампир.

— Они все палачи, — парировал Стивенс. Его напарник пихнул его локтем в бок; с пленными не вступают в беседу, особенно если они вампиры.

— Нет, Анита Блейк — одна из той горстки охотников на вампиров, которым мы дали прозвища; она стала Палачом задолго до остальных. — Он изучал мое лицо своим серьезным серо-голубым взглядом. — Мы даем прозвища только тем, кого боимся. Она Палач, и наряду с тремя остальными они Четверо Всадников.

Я услышала, как Стивенс набрал воздуха в грудь, но затем помедлил. Он явно собирался что-то сказать, но вероятно его остановил Ульрих, поэтому я ответила за него:

— «Палачом» не называли ни одного из Всадников Апокалипсиса.

— Ты единственная, кто удосужился двух прозвищ, — ответил парень.

— Дай угадаю, я — Смерть, — не то чтобы спросила я.

Он слишком пафосно покачал головой и произнес:

— Ты Война.

— Почему? — удивилась я.

— Потому что ты убила больше нас, чем Смерть.

Я не нашлась, что на это ответить. Я хотела спросить, кто были те другие маршалы, но подозревала, что Смертью был мой старый добрый друг Тэд Форрестер, а он заработал это прозвище задолго до того, как у нас у всех появились жетоны, и многое из того, что он делал, чтобы заработать себе это имя, выходило за рамки закона. Я не была уверена, насколько хорошо был осведомлен светловолосый вампир, или же скольким он готов поделиться. Чтобы предсказать, что он скажет дальше, парень слишком неадекватно себя вел.

Женщина, больше похожая на чью-то моложавую бабулю, чем на вампиршу, спросила:

— Почему Вы нас не убили?

— Потому что в этом не было необходимости, — ответила я.

— Другие офицеры хотят, чтобы Вы это сделали, — вклинился блондин, которого пытался подрихтовать Биллингс.

— Вы не кормились, а значит, не вы пили кровь полицейских. Соответственно вы их не убивали.

— Мы наблюдали, — сказал он, — значит по закону, мы так же виновны в этом, как и те, кто попробовал их.

— Хочешь, чтобы я тебя пристрелила? — нахмурилась я, глядя на парня.

Он кивнул.

— Почему? — еще сильней нахмурилась я.

Он вздрогнул и опустил взгляд, чтобы я не могла прочесть выражение его лица.

— Ты зло, и твой Мастер тоже, — высказала бабуля.

Я взглянула на нее:

— Это не я вырвала голыми руками глотку тому мужчине, который, всего-навсего, пытался помешать вам обратить в вампира пятнадцатилетнюю девочку против ее воли.

В ее глазах на мгновение отразилось сомнение, но она продолжила:

— Девочка хотела быть одной из нас.

— Она бы передумала, — ответила я.

— Пути назад не было. — Бабуля, качавшая головой, выглядела весьма зловеще.

— Именно так и говорят насильники на свиданиях: «Раз согласилась на свидание, то поздно отбрыкиваться от секса».

— Как смеешь ты нас сравнивать с этим? — Она выглядела шокированной, будто я влепила ей пощечину.

— Принуждение кого-то стать вампиром против его воли — это изнасилование и убийство в одном флаконе, — отрезала я.

А парень спросил:

— Ты и правда в это веришь?

— Верю.

— И при этом сама греховодишь с Принцем этого города, — упрекнул он.

— Греховожу? — переспросила я. — А ты старше, чем выглядишь.

— Разве ты не можешь определить мой возраст? — парировал парень.

Я задумалась, чуть применила силу, и ответила:

— Ты мертв лет как двадцать, отсюда и стрижка восьмидесятых.

— Мне не хватает сил отрастить волосы после смерти, в отличие от приближенных к тебе вампиров. Твой Мастер ворует у меня, у всех нас энергию, используя ее, чтобы лечить своих людей и отращивать свои длинные, черные кудри ради тебя.

Я знала, что Жан-Клод подпитывался от своих последователей и отдавал им силу обратно, но я никогда не задумывалась, как этот обмен энергией может сказываться на второй стороне этого уравнения. Что если Блонди прав? Правда ли Жан-Клод отбирал у них силу, чтобы отращивать для меня свои волосы, в то время как они могли бы использовать ее, чтобы исцелять свои раны, и отращивать себе волосы? Так ли это?

— Ты не знала, — констатировал он.

— Она знала! Все она знает! — выплюнула бабуля. Ее голос дребезжал от злости, за которой скрывалась нить страха подобно щепотке пряностей в пироге. Я взглянула на нее, и что-то, что она должно быть увидела на моем лице, заставило ее заткнуться и усилило скрытый в ней страх. Неужели она настолько меня боялась?

— Анита, фургон вернулся. — Ко мне подошел Зебровски. — Нам нужно сопроводить их.

Я кивнула и осознала, что совершила ошибку новичка, позволив плохим ребятам заболтать меня настолько, чтобы зародить во мне семя сомнения в людях, которым я доверяла. Говорят, если слушать дьявола, он врать не будет, но и правды тоже не скажет. Блонди дьяволом не был, совсем наоборот, но он излагал правду такой, какой видел ее он, я же расспрошу Жан-Клода сегодня ночью, по возвращении домой.

Я обратилась к арестованным:

— Если попытаетесь вырваться и бежать, мы откроем по вам огонь.

— Из-за Акта о Сверхъестественной Угрозе, — подтвердил Блонди.

— Он дает нам законное право вас убить. Не забывайте, что у нас там два мертвых копа, умерших от укусов вампиров, что делает вас подозреваемыми в их убийстве. Вампиры, подозреваемые в убийстве, могут быть застрелены при попытке к бегству.

— Будь мы людьми, это работало бы иначе, — сказал он.

— С двумя-то мертвыми копами — сомневаюсь.

— Это было бы противозаконно, — добавил парень. Я схватилась за его руку и помогла ему подняться на ноги, но вышло слишком резко, отчего он пошатнулся и мне пришлось его ловить.

— Ты такая же сильная, как и мы, — прошептал он. — И я почувствовал, как ты кормилась от того офицера. Ты тоже не человек.

Я толкнула его, забыв, что помимо наручников на нем были и кандалы, поэтому была вынуждена ловить его снова. Никто больше, из находившихся в комнате, не смог бы двигаться достаточно быстро, чтобы практически без промедления подхватить его между толчком, началом падения и моментом захвата— ни один человек, находившийся в комнате.

— Вот видишь, — сказал парень.

Я заставила его шаркать вслед за остальными, которым помогли подняться. Я никак не могла определиться, стоило ли мне держать его поблизости, чтобы иметь возможность за ним присматривать, или же подальше — где он не сможет мне компостировать мозг. Почему он так сильно действовал на меня? Ответ: потому что я поверила в то, что он только что озвучил. Я подняла своего первого мертвеца случайно, когда была еще совсем подростком; увидела своего первого признака в десять — я всегда привлекала мертвых. Я не была похожа на остальных маршалов; они были людьми, которые по воле обстоятельств были хороши в истреблении монстров. Я же напротив — была одной из монстров.

Девочка в кандалах оступилась. Я схватила ее за руку, чтобы она не потеряла равновесие, и она пробормотала:

— Спасибо. — Затем обернулась и увидела, кто до нее дотронулся. Она издала слабый писк и начала вырываться. Я держала ее за руку совсем недолго, захваченная врасплох вспышкой страха, исходившей из нее, по моей руке, к языку. Я могла чувствовать ее страх так же, как я чувствовала вкус страха оборотня или человека. Все, что вас боится — еда. Я отпустила ее, и она упала, не способная устоять. Другие вампиры попытались помочь ей подняться, но были в таком же скованном положении. Наконец Зебровски помог ей.

Вампиры смотрели на меня, и даже за их угрюмостью и озлобленностью таился страх. Чего боятся монстры? Других монстров, разумеется.

Я поймала на себе взгляд Блонди, но именно Бабуля плюнула в меня словом:

— Чудовище!

— Для Вас, Бабуля, Маршал Чудовище. — Было единственным, до чего я додумалась.

— Ну почему у меня нет всяких там стильных прозвищ?! — возмутился Зебровски.

— Никто тебя не боится, Зебровски. — Я улыбнулась ему в ответ, с благодарностью за то, что он попытался обратить все в шутку.

— Просто ты такая крутая, что мне с тобой не тягаться.

— Так сказала твоя жена.

— У-у-у, — протянул Смит, — это было низко.

Зебровски ухмыльнулся, глядя на меня:

— Я не против, что ты— лучшая среди нас, и никогда не был.

— Спасибо, Зебровски. — Не будь я вооружена до зубов, окружена кровожадными вампирами, и на виду у стольких копов, я бы обняла сержанта, но попыталась взглядом дать ему понять, как много для меня это значило, этот самый момент для мужиков, когда ты в действительности не можешь сказать, как много эмоций кружит у тебя внутри.

Он улыбнулся, не той своей нагловатой поддразнивающей ухмылкой, а мягко, отчего его взгляд показался усталым и, вроде как, нежным. Он слегка кивнул, а я улыбнулась в ответ, и на этом все. Он понял, что я поняла, что он все понял. Нам хватило одного предложения, двух взглядов и одного кивка — с иной женщиной на это ушло бы как минимум пять минут разглагольствований. К счастью для меня, я говорила на беглом пацанском.




Глава 5


Зебровски должен был принять звонок от Дольфа, так что Стивенсу, Ульриху и Смиту пришлось мне помогать переправить в большой грузовой лифт еще семерых вампиров. Я решила оставить Блонди поблизости, потому что, если уж ему удалось так достать меня, не представляю, до какой степени он заебал бы других. Кроме того, чтобы отделаться от него, я должна буду признать, что он вынес мне мозг, и я не знала, что с этим делать. Единственное, что мне пришло в голову — это оставить Блонди при себе. Но он и вполовину не беспокоил меня так, как лифт. Это была примитивная железная клеть, для движения которой требовался человек, чтобы тянуть за рычаг. С одной стороны у него была открывающаяся дверь с деревянными планками и сеткой в качестве второй двери, но остальная часть лифта была реальной, открытый со всех сторон клеткой в темной, прохладной шахте. Настоящая смертельная ловушка, если кому вздумается напасть на нас сверху.

На управление лифтом я поставила Смита, который вез нас в прошлый раз и умудрился при этом не разбить всех к чертям. Приставив приклад своей AR к плечу и зажав его щекой, я выдохнула, направляя ствол вверх, через металлоконструкцию.

— Почему вы целитесь вверх? — спросил Стивенс.

Я все еще была сосредоточена на верхней части шахты, когда отвечала ему:

— Некоторые вампиры умеют летать.

— Я думал, что это всего лишь киношное дерьмо, — сказал он.

— Не только киношное дерьмо, — ответила я, слегка расфокусировав взгляд, всматриваясь в нависшую над нами темноту в поисках движения, любого движения, потому что там никого не должно было быть.

— Едем, — предупредил Смит.

Я слегка согнула колени для устойчивости, не прекращая всматриваться в темноту над нами.

— Давай, — отозвалась я.

Лифт вздрогнул и ожил. Это было похоже на морскую качку, а потом он выровнялся, и мы поехали.

— Большинство людей, ведь не смотрят вверх? — с сомнением спросил Блонди.

— Я — не большинство людей, — тихо ответила я, пока все мое внимание было сосредоточено на следующей за нами темноте. До сих пор двигались только мы и тросы. Я заставила себя не смотреть на них, чтобы сохранить рассредоточенный обзор, а не зацикливаться на какой-то определенной вещи; это смахивало на выслеживание животных в лесу во время охоты. Вы не ищете оленя сразу, в первую очередь вы замечаете движение, а потом, когда оно уже замечено, в работу вступает мозг, выясняя, что его произвело, и только тогда вы видите форму. Это труднее, чем кажется — не «смотреть» на какую-то определенную вещь, вместо того, чтобы не спуская глаз выискивать нечто, чего вроде бы там и быть не должно, когда так много осязаемого, на чем можно сосредоточиться. Глаза хотят зацепиться за что-то конкретное; мозг хочет уверенности вместо теней.

— Почти на месте, Анита, — оповестил Смит.

Я приготовилась к остановке, и лифт снова покачнувшись, дернулся. Я пошатнулась — как и все остальные — и столкнулась с Блонди. Стоило мне прикоснуться к нему, как тут же почувствовала его страх. Сукин сын, оказавшись так близко от меня, попытался защититься, но прикосновение усиливает все вампирские трюки, я имею в виду мои вампирские трюки, а не его. Я слышала, как открылась дверь, и поскольку Смит находился ближе всех к выходу, я пришла к выводу, что открыл ее именно он, но не стала оборачиваться и проверять — я смотрела на Блонди.

Наши глаза встретились; впереди Смит и Ульрих сопровождали вампиров из лифта.

— Ты боишься, — тихо сказала я.

— Я арестован полицией по подозрению в убийстве; разве я не должен бояться? — спросил вампир, но его глаза были слишком огромны, а губы чуть приоткрыты. Если бы он был человеком, то его дыхание было бы учащенным, а сердце колотилось как сумасшедшее. Но он был мертв уже в течение двадцати лет; значит, не должен был выказывать таких симптомов напряжения, если только не отвлекал меня от чего-то еще?

Я посмотрела мимо него, мельком увидев вампа-бабулю, поскольку Смит и Ульрих вместе с другими сотрудниками в форме уже ее вывели. Я перевела взгляд обратно на Блонди и приказала ему:

— Без глупостей.

— Вы это кому? — не понял Стивенс.

Мы погнали вампиров вперед, изображая из себя пастухов.

— Ему, — ответила я

Блонди улыбнулся. Мне не понравилась эта улыбка, совсем.

Схватив его за руку, я поспешила из лифта, чтобы догнать остальных,но с кандалами особо не разгонишься. Мне не хотелось оставлять Стивенса один на один с последним из вампиров в лифте, но... у меня было плохое предчувствие.

Мы направились к концу склада, где Смит с остальными открыли главные двери и начали выводить скованных вампиров в плотную тьму снаружи. Они уже вышли и только Ульрих еще оставался в дверном проеме. Стивенс двигался впереди с последним из вампов. Я шла сзади, со слишком уж медленно плетущимся Блонди.

Бабушка оглянулась. И взглянув ей в глаза, я увидела это, увидела, что она собирается сделать, но была в нескольких метрах от нее, и от двери. Я встретила ее испуганный взгляд, глядя, как она собирается с духом. Ульрих бросился поднимать, упавшего в оковах вампира, помогая тому пройти в дверь, и оказалось, что Стивенс и я замыкали процессию. Он был ближе, чем я.

— Стивенс, присмотри за бабушкой, — предупредила я.

Он повернулся и сделал, как я просила, но не стал поднимать оружие — только глаза. У Смита недоставало опыта в обращении с вампирами.

— Не стоит, бабуля, — предупредила я. — Не рыпайся.

— А то убьешь меня, — съязвила она.

— При попытке бегства, мы имеем право применять крайние меры, так что не делай этого, — повторила я.

Стивенс перевел свой взгляд с нее на меня.

— Что происходит?

— Она колеблется, — ответила я.

— По поводу? — не понял он.

— Хочет сбежать, — пояснила я.

— Откуда ты знаешь? — спросил он.

— Просто знаю, — ответила я. Я не была экстрасенсом; всего лишь обычные годы практики этого дерьма. Я просто знала и все.

— Что? — спросил он.

— Просто не позволяй ей сбежать, Стивенс, — встрял Ульрих. Он зашел внутрь и скользнул выразительным взглядом по его винтовке. А потом изобразил этот плотный, многозначительный звук, от которого становятся дыбом волоски на ваших руках, а лопатки стягивает в ожидании чего-то плохого. Вампиры вздрогнули, все — кроме нее.

— Не стоит, — повторила я.

— Стивенс, — надавил Ульрих.

Стивенс ткнул дулом в спину пожилой женщине. Она улыбнулась мне, ее страх куда-то пропал. Дерьмо. Она повернулась, улыбаясь Стивенсу, тут же превращаясь в вашу любимую бабушку, так и лучась добродушием, что казалось, даже в воздухе запахло печеньем.

— Никому не двигаться, —рявкнул Ульрих, голосом сержанта-инструктора по строевой подготовке.

Она улыбнулась Стивенсу. Хотелось бы мне сказать, что это был вампирский трюк, но она казалась такой безобидной, совсем как человек, так похожа на бабушку из детской книжки. Он опустил винтовку. Думаю, он просто не смог бы выстрелить в упор в пожилую женщину в наручниках. Она выглядела такой человечной.

Она развернулась и побежала, а Стивенс в нее не стрелял. Ульрих был заблокирован другими, оставшимися на месте вампирами. Он не мог использовать оружие.

— Твою мать! — проорала я и рванула за ней. Я специально громко заорала, чтобы оповестить Смита, что это иду я. Снаружи раздались выстрелы — стреляло сразу несколько пушек.

Я закричала:

— Нет! — Не знаю, почему я так среагировала, но точно знала, что если все происходящее снаружи было подстроено вампирами — дело дрянь.

Я чувствовала вампиров. Чувствовала их власть. Они приближались, и подозревала, их было больше одного. Я выбежала в дверь с АR на изготовку, темнота озарилась святым сиянием. Каждый святой предмет во внутреннем дворе пылал белым холодным свечением, как звезды, упавшие с небес на землю и просто продолжающие гореть, но звезды —это просто солнца, далекие горящие солнца; они горели здесь и сейчас.

На земле повсюду лежали тела. Вампиры с криками падали наземь, пытаясь прикрыть свои глаза от свечения. Было так ярко, что я не могла различить никого конкретно, и все вокруг казались лишь тенями и формами в ослепительном свете.

Мой собственный крест взорвался светом. Прижавшись спиной к стене по одну сторону открытой двери я повернулась, так чтобы мой АR могли видеть несколько оставшихся внутри вампиров. Ульрих делал то же самое по другую сторону двери. Его нательный крест тоже пылал. Мы оба щурились от света, стараясь целиться мимо него. Это был самый серьезный недостаток освященных предметов. Если вампиры упали и съежились, прячась от света — вам повезло, но если они не сделали этого — стрелять в них было непросто. Так или иначе, но я знала, с какого вампира начну.

Блонди держал Стивенса перед собой, используя его в качестве живого щита. Они оба стояли на коленях. Разорванная цепь от наручников его кандалов болтались возле лица Стивенса.

Глаза вампира светились, как луна сквозь толщу серого льда

— Молодой офицер не верит в свой ​​крест. — Крестообразный нагрудный знак Стивенса не горел.

— Стивенс, — позвал его Ульрих. Его винтовка была у плеча, но он не решился пускать ее в ход, только не с ними двумя так близко друг к другу. Если у кого и была возможность прицелиться, то у меня. Любой судья сказал бы, что я достаточно хороша, попав в голову Блонди, выглядывающую из-за Стивенса в разных позициях, будь это на полигоне. Если бы я не попала хотя бы в семерку, то просто повторила бы попытку. Но сейчас, стоит мне промахнуться хоть чуть-чуть, я попаду в Стивенса. Нужно четкое попадание в голову, иначе у Стивенса не будет второго шанса. Вот только это проклятое сияние креста не давало мне как следует прицелиться. Я сорвала его и отбросила в угол.

— Блейк, — тихо, но настойчиво предостерег меня Ульрих.

Проигнорировав его, я позволила своим глазам привыкнуть к полумраку.

Блонди еще сильнее пригнул голову, прячась за Стивенсом так, что только самый краешек его лица и один светящийся глаз наполовину виднелись из-за коротких волос офицера.

— Не делай этого, — сказал вампир.

Для начала я замедлила свое дыхание — все начиналось с него, а затем успокоила сердцебиение, рассчитывая время между ударами. Во время замедления ударов я негромко повторяла: «Блядь… блядь… блядь… блядь…»

— Даже если и выстрелишь, ты все равно не сможешь сделать это достаточно быстро.

Мой голос, даже мой взгляд был сосредоточен на той части лица, которая виднелась из-за спины.

— Отпусти… его…

Я перестала смотреть на удивленное лицо Стивенса и просто попыталась сконцентрироваться на мишени.

Он полностью скрылся за Стивенсом, поэтому для выстрела у меня не оказалось головы, кроме головы самого Стивенса. Я продолжала целиться в то место, где в последний раз выглядывал вампир. Он покажется. Он не сможет прятаться… наверное.

— Ты говоришь в такт биения своего сердца, — проговорил вампир, прячась.

— Да, — тихо ответила я.

— Не надо, — произнес напряженным голосом Стивенс из-за давления руки вампира на его горле.

— Если я прямо сейчас вырву его горло, тебе не придется стрелять.

— Ты убьешь его, а я прострелю тебя сквозь его тело, — произнес Ульрих.

— Я уже мертв. Тебе меня не запугать.

— Ты… не… мертв, — проговорила я. У меня началась проблема с фокусированием того места, где, как я думала, покажется голова вампира. «Ты не можешь фокусироваться на этом месте вечно. Или стреляй, или дай глазам отдохнуть. Они подведут тебя раньше, чем руки, удерживающие прицел на месте».

— Я мертв, — возразил вампир.

— Пока… нет…, — сказала я.

Я увидела светлые волосы. Мое дыхание замерло, все замерло. В абсолютной тишине я спустила курок, где пустота ждала биение моего сердца.

Светлые волосы скрылись за Стивенсом, и я подумала, что промахнулась. Я ждала, что вампир разорвет его горло, когда рванула вперед, вскинув оружие к плечу и крича:

— Твою мать!

— Стивенс! — закричал Ульрих.

Стивенс упал на четвереньки. Я ожидала из его горла алый фонтан. Он поднялся и, спотыкаясь, побрел от оставшегося лежать на спине вампира. Сильнее сжав оружие, внезапно я подумала, что могла бы целиться в это тело всю проклятую ночь напролет. Я шла осторожно, но быстро, подбираясь к лежащему на полу вампиру.

Ульрих приближался с другой стороны, крепко прижимая приклад к плечу.

Осмотрев тело, я заметила, что его череп был прострелен, с откинутыми назад и измазанными сочащимися мозгами и кровью светлыми волосами. Попадание в мозг мгновенно убило его. Если бы я прострелила только его череп, у вампира было бы достаточно времени вырвать Стивенсу глотку. Твою ж мать.

— Чертовски хороший выстрел, маршал, — похвалил Ульрих.

— Спасибо, — ответила я, слегка хрипловатым голосом. Кончики моих пальцев покалывало, словно иголками от булавок. Так происходило всякий раз, когда пульс снова возвращался в тело, словно я замедлила больше, чем просто сердцебиение на целых несколько минут. Чувствуя слабость в коленях и головокружение, я сделала глубокий выдох, и сосредоточилась на том, чтоб стоять твердо.

Стивенс забился в угол, не от страха, а от такого же облегчения, от которого мне самой хотелось рухнуть на колени, вместо того, чтобы стоять тут и продолжать целиться в вампа. Я могла видеть его мозги, что означало, вампир мертв, мать его, окончательно.

— Он мертв? — спросил Ульрих.

— Да, — ответила я. — И мозги повсюду были тому подтверждением.

— Тогда почему ты по-прежнему продолжаешь в него целишься?

Задумавшись об этом, и сделав еще один долгий выдох, я вынудила себя опустить оружие. Отчего-то мне не хотелось этого делать. С ним было как-то безопаснее. Никакой логики, но желание продолжать целиться оставалось очень велико. Я боролась с желанием пустить в него еще одну пулю, но мозги вампира и так уже растеклись по всему полу. Он был мертв, и нам не пришлось его обезглавливать или вонзать в сердце кол. Вампир мертв. Действительно, воистину мертв, но я все равно действовала таким образом, что стоя с опущенным оружием, по-прежнему продолжала держать его тело в поле зрения.

— Посмотри как там твой напарник, — сказала я.

Ульрих кивнул и отправился исполнять, что я сказала.

Смит с несколькими полицейскими стоял в дверном проеме.

— Все целы? — спросил он.

— Да, — ответила я, — кроме вампира. Пострадавшие снаружи?

Ульрих подошел к своему напарнику, который тяжело поднимался в углу.

— Большинство вампиров. Полицейские целы.

— Что случилось? — спросила я.

— Сбежала пожилая женщина, а затем погасли все наши святыни и кто-то открыл огонь.

— И все решили, что это напали вампиры, поэтому они тоже открыли огонь, — предположила я.

— Да, — произнес Смит.

— Дерьмо, — выругалась я.

— Эй, все полицейские целы, — напомнил он.

Я кивнула.

— Ты прав. Это хорошая новость.

К нам подбежал офицер.

— Там снаружи группа с канала теленовостей.

—Дерьмо,— теперь выругался Смит. — Как, черт возьми, они пробрались сюда.

Я посмотрела на мертвого, и подумала обо всех остальных вампирах, которые выглядели как бабушки, дедушки, дети и футбольные мамочки — все они были убиты полицией под объективом камер. Блядь, блядь, блядь, блядь, и еще раз блядь! Я боролась с желанием пнуть тело вампира. Спланировали ли они это? Предупредили ли они СМИ, готовые ради этого умереть? Сделали ли они из себя таким образом мучеников? Боже, я надеялась, что нет, потому что где один мученик — там и другой.

Позади нас звякнул прибывший лифт, и мы все повернулись с оружием наготове. Я подняла свою винтовку, прижав ее щекой к плечу, и увидела, как Зебровски поднимает деревянную дверь. Он убрал свое оружие, как и все мы, затем глянул на мертвого вампира.

— Я пропустил все веселье?

— Да что там, пропустил какую-то перестрелку, но не гребаный ураган, который устроит нам СМИ, — сказала я.

— Я еще могу вернуться наверх, — сказал он.

— Ты можешь быть офицером на месте происшествия. Думаю, тебе удастся с ними поладить.

—Дерьмо, — выругался Зебровски.

Отличный итог всего.



Глава 6


Выйдя во двор я попала в настоящий хаос. Люди кричали, повсюду фонари, включая висевший над головой вертолет со слепящим прожектором. Один из офицеров в форме склонился над ребенком-вампиром, зажимая руками рану на животе в попытке остановить кровотечение. Совсем рядом прогремели выстрелы, и я развернулась, поднимая оружие, готовясь к бою. Другой полицейский добивал вампира, уже лежащего на земле. Еще один коп со светлым хвостиком орал на него:

— Отбой! Отбой!

Смит спросил:

— Так мы спасаем их или убиваем?

Отличный вопрос. По закону мы могли уничтожить их всех. Я обратилась к акту, что подразумевало ордер на ликвидацию без бумажной волокиты. Мы могли законно нанести смертельный удар, пустив каждому по пуле в голову и сердце. Некоторые офицеры пытались перевязать раны, закрывая их руками или куртками. Некоторые направляли пушки в лежащих. Скажи я хоть слово, и мы могли бы просто констатировать смерть. И закон позволял мне это. Еще несколько лет назад я была бы абсолютно уверена в правильности такого поступка. Но сейчас... уже не была так уверена. Какие в этой ситуации у меня есть права? Что гласит закон о моих полномочиях? Если обзавелся жетоном, иногда это все, что остается; будь добр следовать закону. Проблема в том, что иногда закон был слишком туманным и недостаточно понятным, в другой ситуации — ясным и четким, но не в нашем случае. Поначалу я верила, что закон справедлив, но жетон и пистолет я ношу уже слишком давно, чтобы не понимать что закон лишь о законности. Дело в том, что люди, написавшие его, никогда не стояли здесь посреди ночи, над истекающими кровью телами и народом, спрашивающим, что же им, блядь, делать.

Зебровски с телефоном в руке подошел ко мне, тихо говоря:

— Наверху все уже начинают дергаться. Им перестрелять остальных, или же попытаться спустить их вниз? У нас есть две скорые за пределами оцепления. Им подъезжать и попытаться спасти оставшихся, или же мы заканчиваем свою работу?

— Тебе известны наши полномочия так же хорошо, как и мне, — ответила я. Я не хотела отдавать приказ. Его что, не мог дать кто-то другой?

— Ты хочешь, чтобы мы перестреляли тех, кто наверху и отослали «скорые» обратно? — спросил он, изучая мое лицо, как будто не знал меня, или ожидая, когда же наконец станет ясно, кем, черт подери, я была на самом деле. Или, может, мы оба этого ждали.

Я покачала головой.

— Нет, твою мать, нет, надеюсь, что — нет.

— Надеешься? — повторил он.

Я снова покачала головой и двинулась вперед.

— Пропустите скорую помощь. Передай копам наверху, чтобы успокоили вампиров, и мы могли переместить их в безопасное место, но ситуация еще слишком взрывоопасна, чтобы гарантировать это. Передай им сидеть тихо. Все останутся в живых, если будут действовать сообща.

Он так и сделал, а я пошла помочь раненым и на примере показать, чем мы будем заниматься этой ночью. Наш успех в этой ситуации, зависел от следующих нескольких минут.

Как оказать помощь раненым немертвым? Смит стоял на коленях рядом с юной вампиршей.

— У нее должно быть сердцебиение? — спросил он.

— Не обязательно, — ответила я, и опустилась на колени рядом с ним, потому что это было такое же хорошее место для начала, как и любое другое.

— Тогда как мы можем определить, мертва ли она или же... ее еще можно спасти?

— Хороший вопрос, — пробормотала я.

Он тихо спросил:

—У тебя есть хороший ответ?

Я улыбнулась, но он не вернул мне улыбку. Вздохнув, я опустила часть своих ментальных щитов. Я некромант, первый более чем за тысячу лет, которому позволили жить и укреплять свою силу. Вампиры веками истребляли подобных мне людей. А все из-за легенды, гласившей, что истинно сильный некромант будет способен контролировать всех немертвых, помимо зомби. Я не могла управлять вампиром, также как зомби, но могла иметь над ними власть... иногда. Я взглянула на «девочку», на ее короткие черные волосы и бледную-бледную кожу. Она больше смахивала на гота, или эмо, чем на вампира. Волосы имели абсолютно ненатуральный оттенок. Она выглядела лет на четырнадцать, возможно даже и младше, возраст, когда мы начинаем все бунтовать. Я пыталась «увидеть» нечто большее, чем внешнюю оболочку. Если мне под силу было ощутить ее голод ранее, то может смогу продвинуться дальше? Я уже спасала вампира, а то и двух, за свою жизнь. Внутри нее, где сходятся грудина и желудок была... искра, вроде слабого мерцающего огонька. Увиденная мной энергия, колыхалась как пламя свечи, на ветру смерти. «Взглянув» на остальные тела, я сконцентрировалась, попыталась рассмотреть. Некоторые из них были холодными, без намека на энергию. Они ушли, действительно умерли, но у трех остальных внутри еще горел жизненный огонек.

«Скорые» были уже тут — реаниматологи катили носилки. Я видела их растерянность и неуверенность с чего же начать. Я крикнула:

— Начните с женщины на краю группы, возле вас, она ближе всех к смерти.

Они переглянулись, пожали плечами и начали готовить вампира к переливанию плазмы. Кто-то обнаружил что плазма, или переливание крови может «спасти» вампира и дать ему шанс «ожить» самостоятельно. И это все, что можно сделать с вампиром в экстренной ситуации. Вторую бригаду «скорой» я направила к ближайшему вампиру, чье пламя колебалось, таким образом, оставив нам еще двух живых, но раненых вампов. Сложно еще быстрее ставить капельницы.

Я прикоснулась к холодной коже девушки. Вампиры, которые еще не кормились и были младше ста лет, оставались холодными без нашей крови, дающей им жизнь. Я пожелала, чтобы мерцающее пламя разгорелось сильнее, ярче. Оно вспыхнуло, да так, что мне пришлось отпрянуть, будто это был настоящий огонь.

— Ты в порядке? — спросил Смит.

— Да, только принеси сюда другого «живого» вампира, чтобы я и к нему могла прикоснуться.

— Потом расскажешь зачем, — сказал он.

— Ага.

Смит поверил мне на слово и пошел помочь перенести вампира ко мне. Услышав вздох и чей-то испуганный крик, я оглянулась и пламя дрогнуло, вместе с моей концентрацией. Дерьмо.

— Что случилось? — спросила я.

— Он очнулся, — ответил Смит, — и кого-то этим перепугал.

Он хотел было позвать одного из медиков, но они уже несли тело мужчины ко мне на руках, затем уложили его с другой стороны, чтобы я могла дотянуться до каждого.

Мужчина щурился на меня своими большими черными глазами, его лицо исказилось от боли. Его короткие, натурально-черные волосы, вполне соответствовали чуть раскосым глазам. Я не слишком хорошо разбиралась в Азиатских национальностях, но если бы меня просили угадать, я бы сказала что, скорее всего он был японцем или китайцем, но с таким же успехом он мог быть и корейцем. Думаю, разницы в данном случае никакой. Он был стройным, невысоким, примерно с меня ростом, так что выглядел довольно хрупким для мужчины. Как и любой другой в этой группе, он походил на жертву, ну или, по крайней мере, не казался опасным. Пулевое отверстие в верхней части грудной клетки дополняло общую картину «неопасности». Я потянулась, чтобы коснуться его руки, но он вздрогнул и сделал все возможное, чтобы отодвинуться.

— Позволь мне помочь, — сказала я. Я потеряла концентрацию на искре девочки пока разговаривала, поэтому пустила на нее больше энергии, и на мгновение прикрыв глаза, увидела что ее пламя разгорается ярче. Прикрыв глаза, так же я смогла ощутить лучше и мужчину. Он горел ярче, чем девушка, разогревая себя. Возможно, он пострадал меньше остальных.

— Отойди от меня, — прохрипел он.

Я открыла глаза и увидела страх на его лице.

— Я не прикасаюсь к тебе, — ответила я, пытаясь говорить ровно, удерживая энергию девушки стабильной.

— Тебе прекрасно известно, что ты делаешь, — сказал мужчина, но теперь к его страху был примешан гнев.

На самом деле, мне не до конца было известно, что я делала. Я работала с этими пламенем-энергией всего однажды, и это было с вампиром, которого я хорошо знала, и смогла заставить ее работать только в критической ситуации. Мне бы не удалось сделать это гладко с незнакомыми вампирами, и в тот момент, когда я об этом подумала, энергия девушки дрогнула. Психическое воздействие подобно магии — нуждается в вере. Я отбросила сомнения и взяла себя в руки, помогая девушке окрепнуть.

Другой вампир, с трудом садясь, попытался отодвинуться от меня подальше. Охнув, он рухнул на кирпичи, а на лице отразилась вся его боль. За один миг он сделал себе еще хуже.

—Хреново, — прокомментировала я,— Пуля по-прежнему внутри, и он сдвинул ее.

Пламя девочки-вампира дрогнуло, подчиняясь моим эмоциям, и ее горение напомнило свечу под сильным ветром — почти затушенное, но теперь и его пламя стало угасать на этом «ветру».

— Врача! — крикнула я.

Один из медиков кинулся к нам, оставив своего напарника держать капельницу над другой жертвой. Секунда, всего секунда, минута и у нас будет подмога.

Я схватила холодную руку парня, попытавшись направить силу в него, но он вскрикнул:

— Нет! Нет, я не хочу стать твоим следующим рабом!

Я была так поражена, что отпустила его.

Он откинулся на кирпичи, закашляв черными сгустками крови. Врач скорой помощи заколебался между ними двумя.

— Девочка, она слабеет быстрее. — Он доверился моим словам и опустился на колени, приступив к оказанию помощи девушке. Затем подозвал одного из тех, что были в форме, чтобы он помог подержать инструменты. Я осталась с мужчиной, физически еще мальчишкой, обратившемся в возрасте, приблизительно семнадцати лет.

— Позволь мне помочь тебе.

— Нет. — Он кашлянул сильнее, и, похоже, это было больно.

Я направила на него больше энергии, но он испуганно заорал:

— Нет!

Я не могла концентрироваться на них двоих из-за своих эмоций, выходящих из-под контроля, поэтому старалась сохранить пламя девушки стабильным, пока медик делал укол и вливал что-то в ее вены, что могло помочь лучше моей силы.

Я предложила свое запястье парню.

— Кормись так, если не хочешь брать энергию.

— Тогда я буду связан с Жан-Клодом.

Полицейские на самом деле не понимали, как сильно я была связана с Жан-Клодом из-за всех этих штучек человек-слуга, так что мне следовало быть осторожной, и я ответила следующее:

— Неужели ты предпочтешь умереть?

—Да. — Он снова закашлялся, согнувшись от боли, и Смит попытался удержать его на месте.

— Почему? — спросила я.

Когда он смог заговорить, превозмогая боль, голос стал хриплым от крови, стекающей с его губ.

— Свобода. Мы не хотим зависеть от Мастера. Мы хотим быть свободными, не принадлежащими чужой воле. Они уже не жильцы. Так позвольте им остаться таковыми.

Пламя девочки горело ровно — плазма поддерживала ее «жизнь». Я послала всю свою энергию в парня. Его жизненная сила вспыхнула так ярко, что я старалась не закрывать глаза, опаляемые огнем, бушевавшим в моей голове.

— Нет. — Он повернулся, и кровь быстрее закапала из его рта. — Я отказываюсь от медицинской или же метафизической помощи. Я отказываюсь.

Медик произнес:

— Не знаю, что вы с ним делаете на психическом уровне, но вы должны немедленно прекратить. Он отказался от помощи. По закону вы обязаны остановиться.

— Он умрет, — сказала я.

— Я уже мертв, я — вампир.

— Ты не мертв, — возразила я. — Ты — нежить, это не одно и то же.

— Я умираю за дело. — Его голос ослаб, переполненный болью. Сгустки черной крови наполнили рот и начали вытекать.

— Какое дело? — спросила я.

— Свобода. — Это было последнее, что он сказал перед тем, как его глаза остекленели. Тело конвульсивно дернулось и я увидела как его пламя замерцало и растворилось, будто кто-то с силой его задул.

Я схватила его за руку, но уже было слишком поздно, чтобы спасать, но как раз, чтобы почувствовать его смерть. Когда люди умирали на моих руках, я ощущала нечто иное, словно было отличие между умирающим человеком и вампиром. Отличались ли души? Были ли вампиры злом? Были ли они потеряны, как утверждала церковь? Я не знала ответы на эти вопросы. А знала лишь только то, что он был не многим старше своего физического тела, но почему-то заставил нас убить себя, и я совсем не понимала причины.




Глава 7


Не успело закончиться полицейское расследование, а эти недоумки уже были готовы скорее отдать концы, чем рискнуть оказаться во власти Жан-Клода. Если кто-то готов пойти на смерть, лишь бы не оказаться частью чьей-то структуры власти, это означало, что от готовности убивать в попытке разрушить эту систему его отделял всего один маленький шаг. Обычно, я не делилась информацией, касающейся расследования, со своими бой-френдами, но... если я не сделаю этого, а с Жан-Клодом, или с кем-то другим из моих любовников или друзей что-то случиться, я никогда себе этого не прощу. Я готова была расстаться с жетоном, если придется выбирать между ним и теми, кого я люблю.

Было ли это простым оправданием того, что я собиралась сделать? «Да». Намеревалась ли я сделать это в любом случае? «А то».

Я отошла на другую сторону двора, прочь от работавших на месте преступления специалистов и дополнительной дюжины шныряющих повсюду копов, которые, казалось, всегда слетались туда, где происходило убийство и набрела на небольшую аллейку между двумя строениями. Надо признать, что «аллейка» была достаточно просторной, чтобы по ней могла проехать повозка, груженая пивными бочонками, в те времена, когда пивоварня еще работала по назначению, но сейчас, тут царил полумрак и запустение. Я прислонилась плечом к холодным кирпичам, получив то уединение, на которое рассчитывала.

Мне не нужно было доставать телефон и звонить Жан-Клоду; все, что мне требовалось — это опустить возведенные между нами щиты. Это походило на открытие двери, которую я держала на засове, потому что без реальных усилий блокировать ее, мы вторгались в эмоции друг друга; могли делиться мыслями, и даже физическими ощущениями. В самые экстремальные моменты грань там, где прерывалось сознание одного и начиналось сознание другого— стиралась; это чертовски сбивало с толку и, по правде сказать, охренеть как пугало. Мне не нравилось проникать так глубоко в чужой разум, тело, душу, и уж точно не хотела, чтобы он тоже оказывался так глубоко во мне.

Однако это совсем не означало, что мне только и требовалось, что «отпереть дверь» у себя в голове, а затем «постучаться» в барьер, удерживающий меня от слишком глубокого проникновения в сознание Жан-Клода, потому как мы выяснили, что щита лишь с одной стороны было далеко недостаточно. Если барьер возводил только один из нас, то между делом до нас, то тут, то там доносилось эхо. Как правило, это были отзвуки сильных эмоций, ощущений, но не всегда; в зависимости от случая.

Жан-Клод открылся мне, и я поняла, что он сидит в своем кабинете в «Запретном плоде». Я могла чувствовать пот на его коже, в то время как он обтирался полотенцем. Он танцевал, что было редкостью с тех пор, как он стал владельцем и менеджером клуба. В те ночи, когда он танцевал, клуб просто разорвало бы от наплыва женщин и мужчин, желающих поглазеть, как самый сексапильный вампир Сент-Луиса снимет с себя немного одежды на сцене. Он никогда не заходил в раздевании так далеко, как его танцовщики. Мой главный ухажёр не напяливал на себя каких-нибудь мини-бикини, его брюки и так были с таким количеством шнуровок и отверстий, что скрывали не многим больше. Я уяснила, что основную часть времени более доминантные личности предпочитали оставлять на себе больше одежды, в то время как покорные чувствовали себя комфортней, раздеваясь совсем. Те дни, когда Жан-Клод был чьим бы то ни было покорным кровопийцей, уже давно канули в лету. За пределами спальни ни он, ни я не особо любили оголяться, ну, по крайней мере первыми.

Он посмотрел вниз на свое подтянутое, стройное, безупречно сложенное тело, чтобы я могла увидеть, что на нем одеты как раз те самые кожаные штаны с очень откровенной, спускающейся от талии к лодыжкам шнуровкой, таким образом создавая впечатление будто на нем были лишь передняя и задняя часть брюк, в то время как бока куда-то пропали без вести. Выглядело так, что, по большей части, белоснежная, идеальная кожа его длинных ног проглядывала сквозь черные кожаные тесемки.

Один его взгляд на собственное тело, чтобы и я могла его оценить, как меня уже скрутило сильным напряжением внизу живота и заставило глубоко, с дрожью выдохнуть. Мне пришлось даже опереться рукой о холодную кирпичную стену, чтобы сохранить равновесие. Жан-Клод действовал на меня так с самого первого мгновения, как я его увидела.

Ma petite, мне нравится, как ты на меня реагируешь, — протянул он в пустом кабинете.

— Ты только что со сцены; там все так на тебя реагировали, — прошептала я, почти касаясь щекой кирпичной стены.

— Это всего лишь похоть незнакомцев, тот первичный прилив вожделения, когда все еще остается на стадии возможности и фантазий. Чтобы кто-то реагировал так, как ты, через проведенных вместе семь лет — значит куда больше.

— Не могу никого припомнить, кто реагировал бы на тебя по-другому, — сказала я.

Он засмеялся, тем ощутимым, ласкающим звуком, будто его смех разлился по моей коже, проникнув под одежду, и коснулся всех сокровенных местечек.

— Прекрати, — выдохнула я, — я все еще на работе.

— Обычно ты не связываешься со мной, пока не закончишь с работой. Что не так? — Мы довольно долго с ним встречались, чтобы уяснить, что пока я занята делом — я маршал, а не чья-то там девушка. У других эта задачка с разграничением установок вызывала некие трудности, но только не у него. Жан-Клод понимал концепцию систематизации в разделении жизни, эмоций, самих людей. Вампиры, умудрившиеся прожить сотни лет, только этим и занимались. Им приходилось, иначе они сходили с ума. Нельзя постоянно зацикливаться на проблемах, потому что по истечении нескольких жизней их многовато накапливается. Мне и в одной жизни хватало дерьма, которое постоянно требовалось разгребать, так что я даже представить себе не могла шесть сотен лет, проведенных подобным образом.

Как можно короче изложив ему свой взгляд на ситуацию, я добавила:

— До тебя доходила подобная хрень?

— Конкретно эта— нет.

— Так это все-таки— да? — спросила я.

— Проскальзывали слухи о проявлении недовольства тем фактом, что правящий совет[11] теперь будет находиться здесь, в Америке. Есть те, кто опасается, что оставшиеся в живых члены старого совета, просто-напросто откроют здесь свою лавочку и будут править, как раньше. Поэтому с целью избежать этого, большинство и убеждало меня создать Американский совет вампиров. Мне и другим местным вампирам доверяют больше, чем прежним Европейским Мастерам.

— Я повидала довольно членов старого совета, чтобы с этим согласиться, — пробубнила я.

— Но я не слышал, чтобы кто-то из вампиров в действительности выступал за жизнь абсолютно без Мастеров. Только самые молодые из нас могли мечтать об этом.

— Вампиры, которых мы тут нашли, молоды, они и были молоды. Среди них нет ни одного старше сотни, большинству где-то от двадцати до пятидесяти, но есть и те, кому всего десять а то и того меньше.

— И все американцы?

— Кажется, — задумалась я.

— Американцы, как живые, так и немертвые— странная компания. Они ценят свой идеал свободы превыше всего, о чем иные из нас могли бы только мечтать.

— Мы -молодая страна, — ответила я ему.

— Согласен, в другой день и век Америка переживала бы свою экспансивную стадию построения империи, но вы слишком быстро повзрослели. Мировые лидеры, военные не позволили бы сейчас подобных завоеваний.

— Ага, было бы неплохо начать присваивать часть земель и ресурсов, за которые умирают наши солдаты, — съязвила я.

Ma petite, да ты тайная империалистка?

— Просто устала смотреть в новостях, как гибнут наши парни и девушки, и нечего сказать, кроме как показать мешки с трупами.

— Вы дарите свободу и вот благодарность от тех, кому помогаете, — произнес он очень спокойно.

— Ага, так благодарны, что до сих пор продолжают нас подрывать, — хмыкнула я.

— Должен признать, что Америка пришла к своему взрослению в нелегкие исторические времена.

— Эти ребята готовы были скорее умереть, чем принести тебе клятву на крови, но я чувствовала, будто они и так уже являются частью нашей линии[12].

— Это интересно. И неожиданно. Уверена, что это не так?

Сделав глубок вдох и выдох, я попыталась все проанализировать, вновь почувствовать, что уже чувствовала и позволила разделить с ним мои воспоминания. Замолчав, я просто открыла ему доступ непосредственно к моему сознанию.

— Я подумаю над этим. — Он отдалился от меня, чуть прикрываясь барьером.

— Тебе что-то пришло в голову, и мне это не понравится, ведь так?

— Есть одна идея, только и всего. Я хочу поразмыслить над ней, спросить мнения некоторых из старейшин, которым больше всего доверяю, прежде чем поделюсь ею с тобой.

— Прежде чем ты просто мне соврешь, — уточнила я.

— Когда-то, ma petite, ты даже не осознала бы, что я что-то от тебя скрываю.

— Я выучила тебя, — пояснила я.

Мы выучили друг друга, — поправил он. — Ты доверишь мне придержать мои мысли при себе, пока я не решу, что готов поделиться ими с тобой?

— Лучше бы мне знать, — проворчала я.

— Так как? — вновь спросил он.

— Да, — выдохнула я, но подумала, что все равно хочу знать, и вновь оказалась в его голове, а он вытолкнул меня оттуда, нежно.

Я перестала смотреть на мир практически через его сознание, и теперь словно зависла перед ним или чуть выше. Именно так я все и видела на расстоянии, прежде чем приспособилась к этому, но сейчас именно Жан-Клод оттолкнул меня прочь.

Он улыбнулся, сверкнув глазами цвета насыщенной кобальтовой синевы, самого чистого темно-синего оттенка, когда-либо встречаемого мной в чьих-то глазах. Сначала глаза, затем черные локоны, извивающиеся поверх его поблескивающего, прекрасного тела; маленький шрам от ожога в виде креста на его груди казался гладким, когда я касалась его кончиками пальцев. В тот же миг, как только я отчетливо вспомнила это ощущение, я оказалась так близко от него, словно снимала его на камеру с близкого расстояния.

На этот раз он сильнее оттолкнул меня, перестав улыбаться, когда взглянул на меня. Я знала, что он видел меня в затемненной аллее, как я видела его в элегантно обставленном кабинете.

— Ты сказала, что доверяешь мне.

— Я доверяю тебе, — ответила я.

— Но все еще пытаешься проникнуть, проверяя на прочность границы.

— Прости. — Я пожала плечами. — Не особо-то и хотелось.

— Не хотелось, но пыталась, ma petite.

Я снова пожала плечами:

— Ну, нельзя же винить девушку только за то, что она пыталась.

— Да, да, знаю, — сказал он. — Je t'aime, ma petite.

— Я тоже тебя люблю, Жан-Клод, — ответила я.

Прервав нашу связь, он категорично и плотно закрыл свою метафизическую дверь. Он что-то задумал, и, если бы я надавила, он мог бы расколоться, но я уяснила, что когда Жан-Клод говорил, что мне лучше чего-то не знать, то так оно и было. Неведение вовсе не блажь, но таковым не является и знание. Иногда ты узнаешь больше чем нужно, и эти знания не делают тебя счастливей.

Услышав, что позади меня кто-то был, я обернулась, обнаружив Зебровски у входа в аллею:

— Он видел их в новостях?

— Что? — переспросила я.

— Тела, — пояснил он.

Я моргнула, глядя на него, пытаясь окончательно вернуться в собственное сознание и тело. Я коснулась кончиками пальцев холодного, грубого кирпича, и это сработало.

— Ты в порядке? — прозвучал вопрос.

— Конечно, — кивнула я в ответ.

— Я Кэти тоже позвонил, — вставил Зебровски.

— Она увидела все в новостях, — догадалась я.

— Не она. Дети.

— Мне жаль, Зебровски. — Я с сочувствием посмотрела на него. — Должно быть это тяжело.

— В новостях тела показали под простынями и прочей дребеденью, и еще объявили, что были убиты двое полицейских, но имена не афишировали, пока не будут оповещены семьи. С одной стороны это хорошо, но в то же время адская пытка для остальных семей, — закончил он свою мысль.

Я думала об этом, но большинство моих «бой-френдов» могли чувствовать, жива я или нет, и умри я, они ощутили бы это, точно так же, как я ощутила бы их смерть. Только я отгораживалась барьером как последняя сволочь, чтобы не пускать их к себе в голову. Я ясно дала понять, что им всем следует держаться подальше от моего сознания, пока я на месте преступления и сделала все зависящее от меня, дабы удостовериться, что не делилась с ними информацией по текущим расследованиям. Держать дистанцию, чтобы сохранить секреты друг от друга, требовало не малых усилий, но я обязана была так поступать, не только чтобы сохранить конфиденциальность полицейской работы, но и потому, что им не нужно было видеть все те ужасы, с которыми я сталкивалась по долгу службы. Я не хотела, да и не было нужды делиться этой частью моей работы. Иногда, когда мне снились кошмары, они улавливали их обрывки, если мы спали рядом друг с другом. Когда я расследовала реальную мокруху, некоторые из моих любовников предпочитали ночевать где-нибудь в другом месте. Не то, чтобы я их винила за это, хотя и заметила, что те, кто так поступал, теряли в моих глазах заработанные очки моей к ним благосклонности. Я предпочитала, чтобы в моей жизни были люди, готовые принять меня всю, а не порционно.

Стоило ли мне позвонить домой? Наверное. Дерьмо.

— Что это за выражение на твоем лице? — обратился ко мне Зебровски.

— Я сообщила Жан-Клоду, но не сказала, чтобы он передал остальным.

— Разве он не сделает этого сам?

— Не факт; вампиры постарше не всегда охотно делятся информацией.

— Нам нужно, чтобы ты поговорила с этими вампирами прямо сейчас, но если хочешь позвонить кому-то еще из твоих парней, то делай это быстрее.

— Спасибо, Зебровски, — отозвалась я.

— Ага, следующий звонок стопудово будет тому бой-френду, который уж точно передаст всем остальным.

— Видимо, Мике, — догадалась я, уже выуживая свой телефон.

— Передавай от меня привет мистеру Каллахану.

— Обязательно, — бросила я в ответ, вытаскивая мобильный.

— До этого момента телефон ты не доставала, — заметил Зебровски.

Я уставилась на штуковину в своей руке, будто она появилась там прямо из ниоткуда и поняла, что в полумраке он решил, будто я говорила по телефону. Включи я мозги, то могла бы скрыть тот факт, что первый раз не пользовалась им и вовсе.

Он покачал головой, махнув рукой:

— Не хочу ничего знать, потому что знай я реально наверняка, что ты можешь общаться с Жан-Клодом без телефона, то тем самым была бы нарушена конфиденциальность места нашего преступления. Отныне просто пользуйся мобильным, о’кей?

Я кивнула, демонстрируя аппарат в своей руке:

— Заметано.

Я выбрала из списка избранных номер Мики, а телефон набрал его уже за меня. Мика был верлеопардом, а не вампиром; оборотни были склонны рассуждать как современные люди. Казалось бы, что все будет с точностью да наоборот, но это было не так. Вампиры не были ни людьми, ни животными; они были просто вампирами, и как бы сильно я ни любила Жан-Клода, я знала, что это было именно так.




Глава 8


Звонок на Мику стоял «Stray Cat Strut», от Stray Cats. Натаниэль поставил его, когда в приступе безумия менял все персональные звонки на моем новом телефоне. Не лучшая мелодия для Мики, но не найдя ничего лучше, я решила ее оставить.

Он всегда отвечал по-деловому «Мика Каллахан слушает». Сегодня, для меня, он ответил «Анита», с облегчением в голосе, но вскоре снова вернулся к своему обычному тону и уже серьезно продолжил:

— Не ожидал твоего звонка так рано, потому что, ты не звонишь с места преступления.

Его облегченный вздох и быстрый переход к делу вынудили меня начать сразу с извинений, но без самокритики или нытья, которые он мог бы от меня услышать.

— Прости, что не позвонила раньше, но я знаю что вы, ребята, были уверены, что меня не было среди тех погибших офицеров. — И тут же пожалела о том, что ляпнула слово «погибших» еще до того как захлопнула свою варежку, но потом решила что это было правдой, так что... а, к черту.

Я представила Мику на другом конце провода, его горящие огнем, желто-зеленые шартрезовые глаза. Глаза, оставшиеся леопардовыми из-за одного говнюка, заставлявшего его слишком долго пребывать в облике зверя. Когда Мика, наконец, вернулся в человеческий облик, глаза его так и остались звериными. Если его темно-каштановые волосы были распущены, а не собраны в хвост, он заправлял их за ухо, чтобы лучше удерживать трубку. Он был одного со мной роста, самый низкий мужчина в моей жизни, с утонченной, пропорциональной росту фигурой. Но поверх его якобы хрупкого тела он нарастил столько мышечной массы, сколько было возможно, впрочем, как и я.

— Натаниэль дал бы мне знать, если бы тебя ранили, — сказал он, и его голос уже не был так спокоен. В нем слышалась едва уловимая дрожь. Он переехал ко мне вместе с Натаниэлем, и мы были счастливы в своем маленьком тройничке все два года, что прожили вместе. Мика был моим Нимир-Раджем, королем леопардов для своей королевы Нимир-Ра, и у нас была удивительная метафизическая связь. Но Натаниэль являлся моим леопардом зова, как если бы я была настоящим вампиром, что означало — в случае моей смерти, он имел реальный шанс погибнуть вместе со мной. Это работало только в одну сторону, так как животные зова и человек-слуга, а в моем случае — вампир-слуга, подпитывали своего Мастера вампиров энергией, силой, что означало — вампир в первую очередь будет брать энергию у своих слуг, чтобы выжить. Так была устроена эта система, но тот факт, что однажды Натаниэль едва не погиб от огнестрельного ранения, не значил, что это не было больно. Если бы я умерла, то Мика практически наверняка потерял бы нас обоих. Я никогда не задумалась до этого момента, что он должен был чувствовать. Какая же я бессердечная сука. Чтоб меня.

— Я сожалею, — сказала я.

— О чем? — не понял он, и в его голосе прозвучало искреннее удивление.

Покачав головой, я поняла, что он не видит меня, но сделала так еще раз. Не было необходимости говорить вслух, о чем я подумала. Во-первых, он и так уже знал это. Во-вторых, то, что я только сейчас поняла это, не добавляло мне и пары очков.

— Не бери в голову, я просто звоню убедиться, что ты сообщишь всем, что со мной все в порядке.

— Конечно. — Его голос все еще звучал несколько озадачено, и наконец, он сказал: — У тебя есть несколько минут, чтобы поговорить с Синриком?

— Думаю да. А почему именно с ним?

— Он видел спецвыпуск новостей. Ты стояла окруженная трупами. Теперь он боится за тебя, тебя и Натаниэля.

Мое озарение было достаточно новым, чтобы я поняла последнюю часть. Натаниэль и Синрик стали близки, возможно, потому, что они были примерно одного возраста. Син обсудил этот вопрос с Натаниэлем до меня. Я чувствовала, что торможу.

—Дерьмо, — сказала я.

— Согласен, — ответил Мика.

— Да, передай ему трубку, но мне еще нужно поговорить с выжившими вампирами, так, что у меня времени в обрез.

— Ему просто нужно услышать твой голос, Анита.

Я вздохнула.

— Конечно. — Я боялась последующего разговора по многим причинам. Синрик с нами уже почти год. Ему исполнилось восемнадцать и он уже достаточно взрослый, чтобы умереть за свою страну, но меня до сих пор все еще терзали сомнения, достаточно ли он взрослый для того, чтобы быть моим любовником. Из всех мужчин в моей жизни, Синрик беспокоил меня больше всего.

Он был голубым тигром моего зова. Теоретически, у меня было достаточно вертигров, из которых я могла вытягивать энергию, так что моя возможная ближайшая смерть не отразилась бы на Натаниэле, так как я могла выбирать из кого брать эту энергию. Тот факт, что я променяла бы жизнь Синрика на жизнь Натаниэля, встань такой выбор, не позволял мне чувствоватьсебя лучше по поводу того, что он был моим любовником. Синрик входил в список людей, которым я звонила или писала, если мне надо было куда-то срываться по работе. Некоторые из списка, могли связаться со мной мысленно, например как Жан-Клод; хотя не со всеми так гладко, они просто могли чувствовать меня, ощущать меня, еще мы были способны разделять наши ощущения и эмоции, а это может оказаться чересчур отвлекающим посреди охоты на вампиров-отступников или же при допросе свидетелей, поэтому, они воздерживались от мысленных разговоров. Но мы пришли к компромиссу, так что я либо писала, либо звонила им, когда могла уже это сделать.

— Анита, извини, просто меня, малость, встревожили новости.

Его голос звучал намного моложе обычного, уже не детский, но еще и не голос мужчины. Он был выше нас с Микой, приблизительно метр семьдесят пять, и все еще рос. Его волосы были цвета глубокого, синего кобальта; при слабом освещении они казались черными, но это не так. Его глаза были двухцветными, как у некоторых кошек, с бледно-голубым ободком и темнея к центру, и практически такими же темно-синими, как у Жан-Клода. Все чистокровные вертигры рождались с тигриными не человеческими глазами; это являлось показателем чистоты их родословной. Были и случайные рецидивы, когда вертигры рождались с человеческими глазами, но, как правило, это говорило о том, что они были пережившими нападение людьми, или иногда это просто означало, что даже чистокровные тигры из кланов женились и размножались с человеком. Сколько бы они это ни отрицали, но если ты достаточно долгое время пробыл в одиночестве, ты берешь то, до чего легче всего дотянуться. Синрик был последним чистокровным голубым тигром мужского пола, которого мы смогли найти. Остальная же часть его сородичей была уже очень давно истреблена. Вообще-то, мы не могли сказать с абсолютной уверенностью, откуда точно он появился. Живущие в Вегасе белые тигры когда-то нашли его в детском доме.

Борясь с чувством неловкости, я ответила ему:

— Все хорошо, Синрик. В новостях, как всегда, не самые свежие кадры преступлений.

— И они сообщили, что мертвы два сотрудника, — не унимался Синрик.

—Ты знал, что я жива, — сказала я, стараясь говорить спокойно.

— Знал. Я бы почувствовал слабость от потери энергии, если бы ты умерла, но ты слишком хорошо от нас закрываешься, Анита. Иногда настолько, что это даже пугает, потому, что я совершенно тебя не чувствую.

Я этого не знала.

— Мне очень жаль, если это беспокоит вас, ребята, но я не вправе разглашать вам какую-либо информацию о ходе расследований.

— Знаю, но это все еще... я... черт, Анита, это пугает меня.

Он не выражался, как только к нам приехал, но походу перенял эту привычку у меня, или он считал что, для того чтобы пригласить меня на свидание, каждый мужчина должен ругаться?

— Ты извини, Синрик, но мне, правда нужно идти и допросить выживших вампиров.

— Понимаю — тебе надо работать, раскрывать преступления.

— Да, — отозвалась я.

— Когда будешь дома?

— Понятия не имею; тут сплошь тарабарщина, это может занять больше времени.

— Будь осторожна, — проговорил он, и его голос был юношеским, тонким.

— Постараюсь изо всех сил, — ответила я.

— Я знаю, что тебя ждет работа, — словно оправдываясь, сказал он.

— Я должна идти, Синрик.

— Хотя бы не называй меня так; ты же знаешь, как я не люблю, когда меня так называют. — Он был раздражен и все еще напуган.

Я сглотнула, сделала глубокий вдох, громко выдохнула и сказала:

— Син, мне пора идти.

Мне уже не удавалось скрыть недовольство в своем голосе. И мне не нравилось его желание, называть его Син[13], как производное от Синрик. Мы пытались произносить Цин, но привыкнуть к этому так никто и не смог, поэтому сошлись на реальном слове — син, то есть «грех». То, что единственный подросток в моей постели, предпочитал, чтобы его звали «Грех», добавлял очередной пуд соли на мое, и без того уже уязвленное, чувство собственного достоинства.

— Спасибо. Увидимся, когда приедешь домой.

— Это может случиться уже засветло.

— Тогда разбуди меня.

Я была вынуждена досчитать до десяти, чтобы не огрызнуться на него, но его вины в этом не было, все дело во мне. Он был слишком молод и не имел достаточно опыта, чтобы справиться со спецификой моей работы. Черт, да что там, даже некоторые, постарше Сина не на один десяток лет, не могли смириться с моей работой.

— Я бы предпочла, чтобы ты отправился спать.

— Разбуди меня. — Теперь его голос звучал старше, возможно отзвук того, каким он станет у него через несколько лет. Настойчивая просьба в этих двух словах, звучала почти как приказ. Я сдержала свою непроизвольную реакцию. Я была взрослой, поэтому и вести себя должна соответственно.

— Хорошо, — сдалась я.

— Сейчас ты рассержена, — буркнул он, сам от злости находясь на грани.

— Я не хочу ссориться, Синрик… Син…, но мне, правда, нужно идти.

— Люблю тебя, Анита, — сказал он.

А это было, так смело, так невероятно, так... блядь!

— Я тебя тоже, — ответила я, без уверенности, что это так; на самом деле я знала, что это не так. Я заботилась о нем, но я не любила его так как, скажем, Жан-Клода, или Мику, или Натаниэля, или... в общем, я сказала эти слова, потому что когда кто-то говорит, что любит тебя, то ты должен вернуть ему их. Или может, я просто слишком труслива, чтобы промолчать, когда Син говорит, что любит меня, так что я ответила единственное, что могла: — Я тебя тоже, Син, а теперь мне пора.

Однако на связи уже был Мика.

— Все хорошо, Анита, иди; мы обо всем позаботимся.

— Черт, Мика, мне срочно нужно вернуться к делам, я не могу... с ним все в порядке?

— Раскрывай преступления, лови плохих парней, делай свою работу; Натаниэль и я позаботимся о Сине.

— Я люблю тебя, — проговорила я, имея в виду то, что сказала.

По тону его голоса я поняла, что он улыбался, когда ответил:

— Знаю, но я сильнее люблю тебя.

Я улыбнулась.

— Я люблю тебе еще сильнее.

На том конце послышался голос Натаниэля, когда Мика протянул ему трубку:

— А я вообще безгранично.

Я отключила телефон со слезами на глазах. Я так сильно любила Натаниэля и Мику. И я не видела в этом ничего постыдного. Мы делали друг друга счастливыми. Синрик должен быть с кем-то, кто любил бы его так же, как я люблю Мику и Натаниэля. Так же, как я люблю Жан-Клода. Черт, так же, как я люблю Ашера или Никки, или даже Джейсона. Ему не стоило искать компромисс в отношениях, основанных лишь на отличном сексе, и даже своего рода любви, но думаю, что я никогда не смогла бы по-настоящему полюбить Синрика. Он заслуживает кого-то, кто будет испытывать к нему тоже, что как ему кажется, он испытывает ко мне, разве не так? Разве не этого заслуживает каждый? Не уверена, что смогла бы ему это дать, и тот факт, что он стоял там и слушал, как мы втроем ворковали, вроде: «я люблю тебя», «я сильнее люблю тебя», «а я вообще безгранично», что было только нашим междусобойчиком, образовало тугой узел в моей груди, и мои глаза покраснели от непролитых слез. У меня были нераскрытые преступления, вампиры-отступники, которых еще предстояло поймать. Я не могла позволить себе отвлечься на это, на восемнадцатилетнего подростка, который любит меня сильнее, чем я его. И с этой мыслью я вытерла слезы тыльной стороной руки; мыслью, которая ранила больнее всего. Он любил меня, был влюблен в меня, а я не чувствовала к нему того же. Если бы у него не было со мной метафизической связи, я давно порвала бы с ним и отправила бы его домой, но когда устанавливалась некая сверхъестественная связь, она становилась нерушима. Мы, Синрик и я, были в ловушке, и никакой возможности это исправить. Твою ж мать.



Глава 9


Смит увидел меня, выходящую из переулка.

— Твой парень заставил тебя почувствовать себя виноватой?

— Типа того, — ответила я, последний раз вытирая свое лицо. И в который раз обрадовалась, что не накрасилась перед тем, как собраться на место преступления.

— Кажется, моя девушка собирается дать мне пинка под зад, ей не нравится моя работа.

— По крайней мере, она может от тебя свалить, — буркнула я.

— Чего? — переспросил Смит.

Я махнула рукой, и мы вернулись к делу — к нашей работе, она в первую очередь — а все эти проблемы в личной жизни сотрудников будем разгребать позже. Работа всегда стояла на первом месте, потому что, если мы не делали свое дело, то гибли люди. На работе мы не имеем права на эмоции, но иногда ты чувствуешь себя так, словно твое сердце разбито, и ты почти умираешь, и все, чего тебе хочется — это чуть меньше преступлений, чтобы оставалось хоть немного времени на личную жизнь.

Наверное, я бы с большим сочувствием отнеслась к Смиту, но мне так было жалко себя, что не осталось места для участия к другому, и стоило мне это понять, я выпрямила спину и попыталась вытащить из задницы голову, возвращаясь в игру.

Повернувшись к Смиту, я сказала:

— Жаль, что так вышло с твоей девушкой, Смит.

Он улыбнулся, но улыбка не затронула его глаз.

— Спасибо. Как давно ты встречаешься с Жан-Клодом?

— Где-то лет семь, — ответила я.

— Когда у нас выдастся свободная минутка, я хотел бы послушать, как тебе удается сохранять отношения с такой работой.

Я улыбнулась, не смогла сдержаться.

— Если будешь ждать свободную минутку, так у нас никогда не получится разговора, и я не уверена, что мой опыт может пригодиться кому-то еще, но, конечно же, я попытаюсь, если у нас выдастся перерыв. Спроси лучше Зебровски — они с Кейти вместе уже более десяти лет.

Смит усмехнулся.

— Надо полагать, что жена Зебровски — святая. Со святошами я не встречаюсь.

Я усмехнулась в ответ.

— Кейти замечательная женщина, но не святая; они просто отлично сработались вместе, как пара.

— Но как, как им это удается? — спросил Смит, и то, что он об этом спросил посреди разговора, означало, что эта подруга была особенной, важной. Дерьмо.

Я подошла к нему и тихо заговорила.

— Каждый человек уникален, Смит, поэтому каждая пара уникальна. Что работает для одной пары, не будет работать для всех. Черт, то, что сделало парой меня и Жан-Клода, в корне отличается от того, что связывает меня с Микой или Натаниэлем. — Двоих последних Смит встречал этим летом дома у Зебровски на барбекю. То, что Кейти пригласила меня прийти вместе с ними обоими, очень много значило для меня. Жан-Клод и я были попросту связаны в таблоидах. Он был публичным лицом среди вампиров, и поэтому, просто находясь рядом, я получала свою порцию снимков — слишком большую. Так или иначе, но только об этих троих парнях Смит знал наверняка. Ходили слухи и о других любовниках, но слухи ходят всегда. Я их не подтверждала и не опровергала. Это было лучшее, что я могла сделать.

Смит покачал головой, становясь серьезным.

— Среди всей команды только лейтенант Сторр и Зебровски не разведены, ты знала об этом?

— Нет, — сказала я, — не знала.

Он вздохнул, и, судя по его удрученному виду, он действительно серьезно относился к этой подруге.

— Я нужна Зебровски для допроса все еще находящихся под стражей вампиров, но позже, я готова попытаться посидеть с тобой и рассказать, то немногое, что мне известно об отношениях.

— Ты должна быть хороша в этом, Анита, иначе просто не смогла бы поддерживать столько отношений за последние годы, — сказал он.

Я так не думала, и начала было говорить, что это именно мои мужчины сделали наши отношения возможными, идя мне на уступки, но, задумавшись на секунду, я вдруг поняла, что где-то на этой извилистой дорожке я и сама научилась принимать компромиссные решения. Быть успешной парой — это научиться понимать, чем ты готов пожертвовать, а на что ни за что не пойдешь; научиться уступать в нужный момент и стоять на своем, когда это необходимо; понять, что действительно важно, чтобы бороться за это, а что — для вас лишнее. Вы узнаете друг о друге все самое важное, все слабые места и болевые точки. Любовь заставляет вас изучить все ловушки и как от них можно избавиться, или обойти их.

— Возможно, — сказала я, — но сейчас нам надо работать. — Я похлопала его по плечу и ушла.

Мой телефон зазвонил саундтреком к мультфильму Чарли Браун[14], установленным на Зебровски. Он понятия не имел, что у меня стоял на него отдельный звонок, и спроси он у меня, я никогда не призналась бы в этом, потому что он был как поросенок, а его машина была хуже Свинарника в комиксе.

— Да, Зебровски, уже иду.

— Анита, они не говорят. И требуют адвоката.

— Они не могут требовать адвоката, — ответила я. — Они признали перед остальными полицейскими помимо меня, что наблюдали за убийством офицеров, и это делает их столь же виноватыми перед лицом закона, как учинившие кровавую расправу вампы. К убившим людей вампирам, смертная казнь применяется автоматом.

— «Кровавая расправа», как живописно, — протянул он, — но ты права. Они, кажется, не в курсе, что их права в соответствии с законом теперь отличаются от прав людей. Если бы это было просто похищение девочки, у них мог бы быть шанс на защиту.

— Но адвокат по делу об убийстве не предоставляется, — добавила я.

— Нет, — согласился он. — Но об этом я не упоминал. Если до них дойдет, что их просто казнят, то...

Он не договорил.

Я закончила за него:

— Им нечего будет терять, и они станут сопротивляться. Так бы поступила я на их месте.

— Знаю, — сказал он.

— А ты? — спросила я.

Он помолчал с минуту.

— Не знаю.

— Позволить кому-то убить себя куда труднее, чем это может прозвучать на самом деле, если у тебя есть другой выбор, — сказала я.

— Возможно, — произнес он, и его голос был вдумчивым, слишком серьезным для него.

— Что? — спросила я.

— Ничего.

— Я же слышу по твоему голосу, что что-то не так, Зебровски. В чем дело?

Он засмеялся, внезапно снова став собой, но следующие слова были не его.

— Просто я подумал, надеюсь, что ты никогда не закончишь по ту сторону закона.

— Ты хочешь сказать, что меня рассматривали бы, как плохого человека? — спросила я, и к тому же, это меня очень задело и разозлило.

— Нет, и ты — хороший коп.

— Спасибо конечно, но здесь ты должен добавить «но».

— Но ты действуешь как плохой парень, когда загнана в угол. Просто не хотелось бы мне увидеть, что случиться, если ты почувствуешь, что у тебя нет выбора.

Мы молчали в телефон, слушая дыхание друг друга.

— Ты думал об этом, — сказала я.

— Эй. — Я так и видела, как он пожал плечами, и каким неловким был этот жест из-за его мешковатого костюма. — Я — коп; это значит, что я умею правильно оценивать ситуацию. Я бы тоже не хотел оказаться по ту сторону от Дольфа.

— Мне уже начинать лопаться от гордости за такую компанию?

— В нем за два метра роста, в противовес твоим метр шестидесяти, он бывший капитан футбольной команды в колледже и силовик, поддерживающий себя в форме. Ты — девушка. Да, ты должна быть польщена.

Подумав об этом пару секунд, я согласилась:

— О'кей.

— Почему мне кажется, что я должен извиниться? Эта тишина подозрительно смахивает на ту, когда замолкает Кейти — знаешь, такая особая, женская тишина.

— Не знаю, с чего тебе извиняться за правду?

— Ну, даже не знаю. Но когда Кейти начинает говорить таким тоном, как сейчас ты, я на все сто процентов понимаю, что мне грозит немилость.

— Зебровски, определись уже — ты не можешь сначала сравнивать меня с Дольфом, а потом — со своей женой.

— Ты мой напарник, и ты — женщина; так что все правильно.

Я подумала еще с минуту, а затем сказала:

— О'кей.

— Вот теперь — это то «о'кей», которое действительно означает это слово, а не то «о'кей», которое используют женщины и которое значит все, что угодно, но только не это.

Я засмеялась, потому что он действительно был прав.

— Как ты планируешь заставить их говорить?

— Была у меня тут одна идейка. Поиграть в плохого и очень плохого полицейских где — ты была бы просто плохим копом, а я — копом-серийным-убийцей. Но у нас пропали два десятка вампиров, убивших двух сотрудников полиции. Они сбежали, потому что в курсе, что мы казним их, когда поймаем.

— Значит, надо найти их и быстро, — ответила я.

— Думаю, когда мы закончим с допросом, нам всех их сдадут.

— И каков твой план, Зебровски?

Он рассказал мне. На несколько ударов сердца я затихла.

— Боже, Зебровски, это дьявольски великолепно.

— Спасибо тебе, огромное спасибо, — оживился он.

— Это был не комплимент, — бросила я и повесила трубку, прежде чем он сморозил мне что-то смешное и веселое, дабы развеять мои мысли. Дольф был более внушительным физически, и у него всегда было скверное настроение. Я могла напугать еще большим количеством способов. Но Зебровски... он маскировался лучше остальных, и все же в его голове хватало чертовых тараканов. Он был последним, в кого бы вы стали стрелять, но соверши вы такую ошибку — вам крышка. Я прогнала эту мысль вместе с той, что он всерьез раздумывал над тем, что бы он сделал со мной, если бы я перешла на Темную сторону Силы. Партнеры не должны так думать друг о друге, или должны?




Глава 10


Первое правило на случай, если пытаетесь кого-то расколоть — изолируйте его. Зебровски разбил вампиров на группы и приставил к каждой из них офицеров, чтобы последние их охраняли. СВАТ уже прибыл на место, но это оказались не те ребята, которые поехали для подкрепления к Ларри Кирклэнду, а второй отряд. Обычно близкое присутствие СВАТа вызывало у меня смешанные чувства, но сегодня я была рада видеть их грубую мужскую силу и профессионализм. Мне нужно было, чтобы в живых осталось достаточно вампиров для допроса. Я переговорила с сержантом Греко, объяснив, что мне было необходимо. Он передал это своим ребятам, и я знала, что они разобьются в лепешку, чтобы ранить, но не убить. Не всякий стрелок, какой бы меткостью он ни обладал, сможет целиться так, чтобы всего лишь ранить, когда на него несется монстр. Для этого требуются стальные нервы и снайперский талант в придачу; ребята из СВАТа обладали этими навыками, иначе бы они вообще не попали в этот отряд. Тут были и другие офицеры из числа полицейских в форме и в штатском, которым хватало умений, но в наличии выдержки и навыков парней из СВАТа я не сомневалась; когда речь заходила о СВАТе, сомнениям места не оставалось — они были обязаны либо поддерживать марку, либо вылететь из отряда.

Зебровски распорядился, чтобы мертвых вампиров разнесли по пяти помещениям. Столько же у нас осталось и живых, не раненых вампиров, для допроса. Я пошла к своему джипу, чтобы забрать остатки снаряжения. То время, что у меня ушло на экипировку, Зебровски потратил на осмотр наших подозреваемых, с целью оценить, кто из них может расколоться первым. Моей единственной задачей было напугать их до усрачки. Я была угрозой, монстром из-под платяного шкафа. Зебровски же был хорошим копом ну или, по крайней мере, не таким страшилищем.

Чтобы стать достаточно устрашающей, мне нужно было достать вторую сумку со снаряжением из джипа. По дороге пришлось пройти мимо тел, что лежали на битых кирпичах. По телику убитых показывают под белыми простынями, но в реальности эти простыни не появляются из ниоткуда, плавно опускаясь на трупы. Когда это случилось, на месте были всего две машины скорой помощи, а их запас простыней, одеял и тому подобного раздали живым и раненым, тем, кого еще можно было спасти. Они вынули несколько мешков для тел, но у них не было времени, чтобы упаковать в них трупы. Какие-то копы разложили мешки, словно черные полиэтиленовые одеяла над теми мертвыми вампирами, которые выглядели моложе остальных, смахивая на детей. Может, по возрасту они и годились нам всем в деды, но их тела выглядели так, словно эти ребята не так давно окончили начальную школу, ну или в лучшем случае учились в старших классах. Тела тех, кто был постарше, уставились перед собой невидящим взглядом, и оставались абсолютно неподвижны, пока я шла мимо них. Большинство копов проходили по этому полю мертвых, отводя взгляд, словно им не по себе было видеть трупы. Я же смотрела на них, потому что это были мертвые вампиры, и не всех из них застрелила я. Я не удостоверилась, каждое ли из этих тел было упокоено навеки. Вампиры коварны; даже полностью оборудованные больницы сталкиваются с трудностями, когда пытаются определить, не наступила ли окончательная смерть. Только сканы мозга давали абсолютную уверенность, но даже такая техника была еще слишком слаба для применения ее на вампирах. Как определить, мертв ли немертвый?

Я остановилась возле мужчины, выглядящего ну просто идеальным дедушкой, будто какой-то голливудский агент по кастингу специально подобрал его, чтобы тот лежал скорбным и жалостливым трупом на груде обломков. Возможно, позже я почувствую к нему сострадание; но в данную секунду меня больше волновало, что я не видела на теле достаточно повреждений. Отверстие от пуль в его теле располагались слишком низко, чтобы можно было считать их попаданием в сердце, а голова его казалась абсолютно невредимой. То, что я видела, не могло послужить причиной смерти вампира.

— Ты спокойно можешь смотреть на них, да? — Ульрих подошел, остановившись позади меня.

Продолжая смотреть на тело, я ответила:

— Да.

Он издал низкий, весьма мужественный смешок. Я уже слышала такой; он означал одобрение и удивление. Мужчины никогда не думали, что я смогу держаться с ними на равных, особенно те, что постарше. Я выглядела моложе своего реального возраста, была женщиной и к тому же весьма миниатюрной. Это означало тройную угрозу, как их мужскому эго, так и их ожиданиям. С эго Ульриха все было в порядке, а вот его ожидания только что получили пинок под зад.

— Поговаривают, что ты будешь кромсать тела на глазах у других вампиров, это, правда?

Я кивнула, все еще глядя на тело, лежащее на земле.

— Я помогу занести внутрь твои инструменты.

Эти слова вынудили меня перевести взгляд на него. То, что я увидела в его лице, заставило меня слегка наклонить голову, будто я пыталась лучше разглядеть тот блеск в его глазах. Он был полон злости, но такой, которая наполняет взгляд сиянием и слегка румянит лицо. Если бы он был женщиной, возможно, я сказала бы ему: «Ты красивая, когда злишься».

— Твой напарник ведь поправится, да?

Он кивнул в ответ, но глаза сузились и теперь его гнев выглядел именно тем, чем и являлся — ненавистью. У него не то стояк был на вампиров, не то зуб на них, и началось это не сегодня. Я могу распознать давнишнюю ненависть, когда вижу ее. Я раздумывала, не спросить ли его об этом, но это шло вразрез с кодексом братана. Нельзя спрашивать так прямолинейно. Я могла бы повести себя подобным образом с офицерами, которых давно уже знала — они не мешали мне ковыряться в вещах, быть девчонкой — а вот сновыми, мне приходилось быть таким же мужиком. Они не задавали вопросов насчет эмоций, если только не были вынуждены; меня ничто не вынуждало, мне просто хотелось знать, поэтому я забила на это, на время.

— Я хочу видеть их лица, — сказал он.

— Ты имеешь в виду лица вампиров?

— Да.

— А я не хочу, — сказала я.

— Почему нет? — недоуменно нахмурился он, глядя на меня.

— Потому что весь их страх, вся ненависть будут направлены на меня. Не так-то приятно быть монстром, Ульрих.

— Монстры здесь они, — сказал он.

— А ты дай заковать себя в цепи в каком-нибудь помещении, потом лицезрей, как я вырываю сердце у одного и обезглавлю другого у тебя на глазах, в то время как ты знаешь, что по закону я могу сделать то же самое и с тобой, и скорее всего так и сделаю. Разве ты не посчитал бы меня монстром?

— Я бы думал, что ты исполняешь свой долг.

— Тебе известно, что по закону я могу не убивать вампира до того, как стану вынимать ему сердце или отрезать голову. Я могу это делать, когда он еще жив и в сознании.

—Ты когда-нибудь так уже делала? — спросил он.

— Да, — ответила я, и больше ничего не добавила. Я не сказала ему, что делала так несколько лет назад, потому что была молода и глупа, веря, что вампиры — монстры, и не осознавала, что имела право дождаться, пока вампиры умрут на рассвете, чтобы их уничтожить. Убийство их, пока они были еще «живыми», дало начало моему пониманию, что возможно была и другая сторона вопроса о монстрах. Я сделала так однажды в качестве законной пытки, чтобы получить информацию от вампира; в следующий раз я уже так не делала. Некоторые вещи можно совершить и жить с этим дальше, но это не значит, что они не оставят пятно у тебя в душе.

Я вновь направилась к джипу, собираясь вытащить снаряжение и загнать кол в каждого мертвого вампира, у которого не было явных отверстий в районе сердца или мозга. Я не часто пользовалась колами, но по закону в своем охотничьем снаряжении мне полагалось таскать их в достатке. Я использовала бы их в качестве пришпиливания к месту, пока у меня не появилось бы время на извлечение сердец из тел; и пока не нашлось какого-нибудь умника, додумавшегося вытащить кол из груди, в которую он был вогнан, вампиры так и лежали бы, пока не подходила бы их очередь или не наступал рассвет, и солнце не доделывало бы за меня мою работу. Хотя последнее теперь было уже незаконным, признавалось жестоким и неприемлемым, и приравнивалось к сожжению человека живьем. Не спорю, это было жестоко, но тут оставалось еще много тел, которые предстояло уничтожить до восхода солнца. Мне потребуется подмога.




Глава 11


В качестве подмоги прибыл маршал США Ларри Кирклэнд. Он был с меня ростом, низковатым для парня, голубоглазым, веснушчатым, с короткими красно-рыжими волосами, отросшими достаточно для того, чтобы закручиваться в мягкие завитки по всей голове. Обычно он довольно коротко стригся, чтобы не было никаких кудряшек, что означало — ему приходилось практически их сбривать. Его двухлетняя дочурка унаследовала его вьющиеся волосы, но темно-каштанового цвета, как у ее матери. Они позволили локонам Анджелики виться кудряшками, доходящими до ее крохотных плечиков. Ларри все еще походил на повзрослевшего Худи Дуди, но у его рта уже залегли линии будущих морщинок, будто он проводил слишком много времени хмурясь или принимая серьезный вид. Когда, в качестве моего стажера, он попал в этот, связанный с казнями бизнес, он улыбался чаще. Я предупредила его, что эта работа может его сожрать, если ей позволить.

Мы разговаривали, стоя у тел.

— Я заколола тех, у кого не было достаточно повреждений, чтобы считаться окончательно мертвыми. Возьмись за остальных, а затем присоединяйся к нам наверху.

— Присоединяться к чему? — Его вопрос прозвучал с явным подозрением. Этому он тоже научился на работе.

Я уже рассказала ему, о своих намерениях помочь сломить подозреваемых.

— Можешь работать в одной комнате с кем-то из задержанных, пока я занимаюсь другим. Так мы управимся в два раза быстрей, тем самым повысив шансы получить полезную информацию до рассвета.

На его лице читалось уже хорошо знакомое мне упрямство, уголки рта были опущены вниз. Это было частью того, откуда он приобрел такой хмурый взгляд, упрямый цинизм. Этим всем я обзавелась уже много лет назад, но за последние годы все хмурые линии на моем лице преобразовались в линии от улыбок. Я улыбнулась, покачав головой, и вздохнула.

— Чему ты улыбаешься? — спросил он, подозрение в его голосе соответствовало подозрению на лице.

— Тебе… себе… ничему конкретно… всему сразу.

— Это еще что означает, Анита? — Его хмурое лицо смягчилось, но все равно выглядело усталым, не оттого, сколько часов он отработал, а просто от окружающей обстановки, я думаю.

— Это означает, что на твоем лице я могу прочесть всю тяжесть, лежащую на твоих плечах. Мы всего лишь выполняем нашу работу, Ларри.

— И моя работа вырывать сердца и отрезать бошки мертвым вампирам, чтобы они не восстали из могилы. Моя работа — казнить вампиров, которые законом приговорены к смерти, но помогать полиции запугивать подозреваемых — это не моя работа. Это все равно, что казнить труп на электрическом стуле на глазах у осужденного заключенного. Тело все также мертво, и таким образом, ты вроде его не убиваешь, но они все же почувствуют запах паленого мяса. Это варварство, Анита. Я не буду монстром в шкафу для Зебровски.

Я вздохнула. Прежде, у нас уже возникали подобные философские разногласия, не конкретно по этому поводу, поскольку я тоже никогда не вела допрос таким образом, но…

— То есть для меня нормально быть монстром, а для тебя — нет?

— Если это заставляет тебя чувствовать себя монстром, Анита, то ты понимаешь, что это неправильно. Если ты понимаешь, что это неправильно, тогда не делай этого. — Вот так просто — он выглядел таким серьезным, таким убежденным в своей правоте. Он всегда был таким.

— А если не я и не ты это не сделаем, тогда кто?

— Неужели ты не понимаешь, Анита, никто не должен так поступать. Это ужасно и вообще не должно происходить, и уж точно этим не должны заниматься люди с жетонами. Мы хорошие парни, а хорошие парни таких вещей не делают.

— Нам нужно найти вампиров, прежде чем они убьют снова.

— Мы допросим этих подозреваемых так же, как допрашиваем всех остальных, — сказал он.

— Стандартный допрос займет много времени, Ларри, а к завтрашнему вечеру вампиры снова проголодаются. Они убийцы. Они растерзали офицеров полиции. Они знают, что их дни сочтены, а значит, им нехрен терять. Что делает их еще опаснее.

— Должен быть способ, после которого мы не будем выглядеть плохими парнями, Анита.

Я мотнула головой, чтобы прогнать зарождающийся гнев, прямо как в старые добрые времена, когда, казалось, все могло вывести меня из себя, и я не могла себя контролировать так, как сейчас.

— Если бы меня здесь не было, тебе пришлось бы разгребать все это дерьмо самому, Ларри.

— Если бы тебя здесь не было, я бы все равно не стал этого делать. — В его голосе звучала такая уверенность в себе и своей правоте.

Я досчитала до десяти, заставляя себя дышать размеренно, медленно:

— Сколько раз моя готовность быть плохим парнем сохраняла жизнь гражданским?

Он с ненавистью посмотрел на меня, демонстрируя свой характер:

— Я не знаю.

— Дважды, — начала я.

— Знаешь, не все так просто, — сказал он.

— Четыре раза, пять, десять, двадцать? Сколько раз ты сможешь признать, что моя стрельба и причинение кому-то вреда спасало жизни?

Другие солгали бы самому себе, но не Ларри, он был верен своим убеждениям, и по-прежнему знал им цену. И это было его спасательным кругом:

— Было двадцать, может быть тридцать раз, когда ты переходила черту, но я признаю, что это спасало жизни.

— Сколько жизней я спасла, будучи монстром? — спросила я.

— Я никогда так тебя не называл.

— Тогда так, сколько жизней я спасла, будучи плохим парнем? — исправилась я.

— Десятки, может быть сотни, — ответил он, глядя мне прямо в глаза.

— Итак, если бы меня здесь не было, чтобы выполнить за тебя эту грязную работенку, ты бы просто позволил сотням невинных людей умереть?

Он сжал руки в кулаки, но выдержал мой взгляд и сказал:

— Я не буду никого пытать. И никого не убью, если этого не потребуется.

— Даже если твои моральные принципы могут стоить жизни сотням людей?

Он кивнул.

— Следовать этим принципам не всегда просто, Анита. Безнравственно их игнорировать при каждом удобном случае.

— Хочешь сказать, я безнравственна? — спросила я.

— Нет, я просто говорю, что у каждого из нас свой предел, вот и все. Мы оба уверены в своей правоте.

— Нет, Ларри, — сказала я. — Я не уверена, что я права. Я совершаю поступки, после которых мне снятся кошмары. После сегодняшней ночи, возможно, они тоже мне обеспечены.

— Это означает, что ты осознаешь, насколько это неправильно; это твоя совесть говорит с тобой — кричит на тебя.

— Я знаю.

— Тогда, как ты можешь так поступать? — спросил он.

— Да лучше я буду видеть кошмары, чем потом смотреть в глаза чьей-то семье, потому что их отец, брат, мать, дочь, дедушка — не важно — мертвы из-за того, что мы не поймали вовремя этих вампиров.

— А я лучше позвоню и выражу соболезнования, чем буду совершать поступки, которые считаю настолько неправильными, настолько…, — он умолк.

— Договаривай, — сказала я, а затем шепотом повторила: — Договаривай.

— … настолько злыми, — закончил он. — Я лучше выражу соболезнования, чем совершу что-то настолько жестокое.

Я кивнула, не согласилась, просто кивнула.

— Тогда хорошо, что я здесь, значит, я могу быть этим злом, потому что я лучше буду разрезать тела, запугивать заключенных, чем потом смотреть на еще одну скорбящую семью или кому-то объяснять, что эти кровопийцы снова убили, потому что мы были слишком хорошими ребятами, слишком праведными, чтобы выбить нужную нам информацию.

— Мы никогда не придем к единому мнению, — сказал он тихим, но уверенным голосом.

— Нет, — согласилась я, — не придем.

— Иди строить из себя Бугимена[15] для Зебровски, а я пока тут займусь насаживанием трупов на кол.

— Я не Бугимен, Ларри. Он — выдумка, а я настоящая.

— Просто иди, Анита, давай закончим на этом.

Я покачала головой.

— Еще нет, — сказала я.

— Анита..., — устало произнес он.

Я остановила его движением руки.

— Монстр здесь — я, Ларри, а не Бугимен.

— Это одно и то же, — возразил он.

— Это не так. Как я уже сказала, Бугимена не существует, а монстры реальны, и я — ручной монстр копов.

— Анита, ты не чей-то ручной зверек; если кто-то и делает из тебя монстра, то только ты сама.

Вот на это мне нечего было ответить. Я взяла свое снаряжение и пошла по направлению к зданию, потому что, когда друзья так сильно ссорятся, это не превращается в ненависть — это превращается в боль.




Глава 12


Своими грязными стенами комната напоминала место для съемок фильма ужасов; потускневшая краска, которая, возможно, когда-то была белой, отслоилась от кирпичей так, что теперь ошметки валялись под стенами, как если бы кто-то весьма крупный содрал ее когтями. Вопрос в том, была ли она отодрана, потому что кто-то стремился попасть внутрь или же хотел выбраться? Пол устилал слой песка и пыли, хрустевший у нас под ногами, липнувший к стенам и покрывавший огромные колонны, украшавшие комнату и удерживающие высокие потолки. Так же там было несколько расположенных практически под потолком окон, но таких маленьких, что, вероятнее всего, не давали никакого света, не говоря уже о том, чтобы думать выбраться через них. Помещение было огромным и наполненным эхом разговоров горстки полицейских и двух членов СВАТа в полном обмундировании, непринужденно державших свои АR винтовки, но в тоже время на удивление готовых к бою, так, что в «непринужденность» не особо и верилось. Я кивнула им; они еле заметно кивнули в ответ. Двое в униформе, стоявшие по сторонам от заключенных, смотрели прямо перед собой, на их галстуках виднелись крестообразные булавки. Как только сотрудники полиции начинали чувствовать обоснованное опасение за свою жизнь, например их вероятность стать мертвыми полицейскими, они все принимались открыто носить религиозную символику, не задумываясь над тем дерьмовым фактом, что ее можно было истолковать как предполагаемую угрозу заключенному.

Зебровски выбрал вампиршу, которая показалась ему самым слабым звеном, и я доверилась его суждению, хотя сама выбрала бы другого задержанного. Вампирша выглядела так, будто была одной из тех, кто пригласил бы Чеда[16]на выпускной в средней школе. Она была худощавой, на ее теле едва наметились округлости, ее ладони были такими маленькими, что казались детскими. Ее золотистые локоны были коротко и очень небрежно острижены в стиле прически 70-х годов — «перьями», но волосы для такой стрижки были слишком густыми, поэтому смотрелось так себе. Знала ли девушка, что стрижка ей не шла, что она заставляла ее лицо казаться еще тоньше, и только добавляла детской невинности? Если знала, то почему не меняла ее? Потому что как большинство вампиров, она не могла отращивать свои волосы; однажды остриженные, они больше никогда не отрастут. Она умерла, навсегда застряв в этом облике. Ее тонюсенькие ручки и ножки остались такими неуклюжими, как бывает, когда ребенок резко вытягивается, и руки-ноги кажутся долговязыми, от чего начинаются проблемы с координацией, а для нее так будет всегда.

Жан-Клод и некоторые другие вампиры могли увеличивать мышечную массу и отращивать волосы, но то, что они были на это способны, потому что были достаточно сильны, об этом я узнала буквально несколько месяцев назад. Жан-Клод был Мастером Города Сент-Луис, что означало — его сила помогала всем вампирам города, присягнувшим ему на крови, просыпаться на закате. Его воля, его сила; стоило ему умереть, некоторые из них погибнут с рассветом и никогда больше не восстанут, по крайней мере, так это было в теории. Я знавала двух вампиров, разделавшихся с основателями их линий крови и выживших после. Мне говорили, что Жан-Клод подпитывался силой от своих подчиненных и делился ею с теми, кто был для него ценен. Тот, кто мне это сказал, был врагом, и все же... я как-то спросила Жан-Клода об этом. На что он ответил:

— Я Мастер этого Города, ma petite; к этому прилагается определенная доля силы.

— Однажды ты сказал, что расходуешь часть силы для того, чтобы отращивать ради меня волосы, потому что мне нравятся мужчины с длинными волосами, но у того же Ашера тоже длинные волосы, и танцовщики-вампиры из твоего клуба подкачали себе мышцы в спортзале. Ты с ними тоже делишься своей силой?

Oui.

— Ты черпаешь ее от других вампиров?

— Я получаю силу от каждого, подвластного мне вампира, но я не ворую у них. Каждый в отдельности, они не обладают достаточной силой, чтобы вырастить на своей голове хотя бы один волосок или добавить себе хоть чуточку мышечной массы. Я не меняю их уровень силы, но подпитываюсь от них и тем, что я получаю, могу делиться с теми, кого выберу.

Что ж, как и многие факты о вампирах, это было правдой и в то же время не было. Девушку-вампира звали Шелби, и она не принадлежала к немногочисленным избранникам Жан-Клода; как и большинство вампиров, она застряла в том облике, которым обладала при смерти — на тот момент ей было где-то четырнадцать — молоденькая, худенькая, едва достигшая переходного возраста девочка. Новые наручники и кандалы были ей велики, поэтому она была закована в обычные. Они были цепью закреплены у нее на талии, но подходящие для ее ног кандалы так и не нашли. Просто она была слишком маленькой, а это означало, что теоретически, у нее было достаточно сил, чтобы порвать их, как это сделал парень в полицейском участке. Вот только он был почти двухметровым мускулистым мужчиной, а Шелби — очень миниатюрной, казавшейся очень хрупкой девушкой. Я надеялась, что ей не хватит сил вырваться, особенно если учесть, что я намеревалась запугать ее до полусмерти ее немертвой жизни.

Она смотрела на меня огромными, явно переполненными страхом глазами. Вампиры постарше могли скрыть практически любую эмоцию после столетий практики, но когда ты мертв всего лишь лет тридцать, ты ничем не отличаешься от своего живого ровесника, если не считать, что ты мертв и навеки заключен в тело, которое тебе хотелось бы забыть, как страшный сон, навеянный школьными годами. Превращение в вампира, вовсе не означает, что ты тут же получишь крутые способности. Точно так же никто не был наделен, не пойми откуда, взявшимися знаниями боевых искусств, деньгами или сексуальной привлекательностью, и никто не становился хорош в постели — это приходило с практикой, а некоторые вампиры так никогда и не умели распоряжаться деньгами. Не похоже, что став вампиром Шелби много обрела, или, быть может, это всего лишь обман? Может, она играла на своем жалостливом образе, и при первой же подвернувшейся возможности поубивала бы нас всех? Может и так. Одна из самых страшных вампиров, которых я когда-либо встречала, выглядела как двенадцатилетняя девочка — в реальности она была тысячелетним монстром.

Ульрих пошел со мной, он нес вторую сумку, предназначенную для более официальных исполнений приговора. Охотясь на вампиров, я убивала их любым доступным способом, не переживая из-за беспорядка. Но если тело было уже «мертвым», а мы находились на собственности налогоплательщиков, то нельзя было забывать об аккуратности. Я расстегнула первую сумку и достала оттуда большой сложенный кусок брезента, с одной стороны покрытый пластиком. Ульрих помог мне расстелить его на полу.

— Пожалуйста, не надо, — прошептала вампирша Шелби; приглушенные слова эхом отдались в просторном помещении. Для криков здесь была отличная акустика.

Я склонилась на колени перед сумкой и начала вытаскивать приспособления, которые по закону был обязан иметь при себе истребитель вампиров, но которыми я практически никогда не пользовалась. Поскольку главной целью всего этого было устрашить свидетеля/подозреваемого, содержимое сумки было впечатляющим зрелищем. Первыми были колья. Они лежали в свернутом и перевязанном пластиковом чехле; каждый из шести колов имел свой кармашек, в который вставлялся, дабы не гремели по всей сумке, и не напарывались на меня всякий раз, как начинаю в ней рыться. Я размотала чехол и вытащила все колья, разложив их прямо на брезент весьма пугающей остроконечной чередой. Я практически никогда ни на ком не использовала колья, но те, что возила с собой, были изготовлены из очень остро заточенной твердой древесины, потому что, если бы они мне все-таки понадобились, хорошо бы иметь их наготове. Иногда тебе приходится полагаться только на свое снаряжение, поэтому я всегда проверяла, чтобы мое было на высоте.

— Вы не можете этого сделать. Я никому не причинила вреда, — всхлипнула вампирша.

— Скажи это тем офицерам, которых убили твои дружки, — отрезала я.

Она посмотрела на офицеров в форме, стоявших по обе стороны от нее, протянув к ним маленькие ручки настолько далеко, насколько позволяли цепи на талии:

— Пожалуйста, я не знала, что они кого-то убьют. Мы бы вернули девочку, но она до последней минуты хотела стать вампиром. Она испугалась. Мы все испугались.

— Кто такие мы? — спросила я.

Она вновь посмотрела на меня с расширенными глазами, бледнея от страха так, что казалась практически бледно-серой.

— Нет, — прошептала она.

— Что значит — нет? — Задав вопрос, я вытащила чехол из тонкой черной кожи. Он был так же перевязан, как и тот, что для кольев. Я размотала его, и медленно, с любовью, распаковала блестящую серебряную ручную пилу, такую, какой пользуются для операций по ампутации. Я как-то пробовала ей воспользоваться, но мне не понравилось ни ощущение, ни звук лезвия, разрезающего позвоночник. Она должна была облегчить обезглавливание, и закон гласил, что я обязана ее иметь при себе. Я никогда не пользовалась ей по назначению; и никогда не планировала ей воспользоваться, но один ее вид заставил вампиршу вскрикнуть. Отрывисто, жалобно, она пискнула, тут же закусив себе губы, будто опасаясь, что ее накажут за то, что она позвала на помощь. Этот естественный жест заставил меня задуматься о том, какой она была при жизни, и как много жестокости было в ее жизни. Она умерла, когда вампиры были все еще вне закона в этой стране, их можно было истреблять без проволочек, и кто угодно мог это сделать, просто за то, что они немертвые, а значит, она была вынуждена прятаться десятки лет. Сложно прятаться, когда ты вампир и выглядишь, как ребенок. Тебе нужен взрослый, который научит тебя притворяться. Какую цену она заплатила за это притворство?

Было ли мне ее жаль? «Да». Повлияет ли это на то, что я собиралась сделать? «Нет». Те дни, когда мои чувства так сильно сказывались на моей работе, были давно позади. Теперь, если мои эмоции и сказывались на работе, то все обстояло гораздо серьезней, да и случалось это гораздо реже.

Ульрих склонился на колени рядом со мной, чуть сместив свой ремень со снаряжением в сторону. Он берег одно из колен, будто оно сгибалось с трудом. Он тихо заговорил:

— Что-то я не очень в восторге от этого, как и ожидалось.

— Она слышит, — предупредила я.

Он выглядел удивленным, затем посмотрел на девушку, и обратно на меня.

— У них, что суперслух?

Я кивнула и достала прозрачную пластиковую банку с, высушенными и готовыми к использованию в ароматической смеси, красными лепестками роз.

— Розы, это еще зачем? — спросил он.

— Чтобы положить в рот.

— Я думал, что ты нашпигуешь ему рот чесноком.

— Можно, многие так и делают, но от чеснока может провонять сумка, от роз — нет, а работают они абсолютно одинаково. — О чем я умолчала, так это о том факте, что я никогда и ничего не запихивала в отрезанную вампирью башку или в мертвого вампира, пока он еще был цел. Отделив позвонки, я сжигала части тел по отдельности и развеивала прах в разные источники проточной воды, если убитый вампир был действительно старым или очень могущественным, но насколько я могла судить, засовывание любого дерьма в рот никоим чертом не мешало им встать из могилы. Высшие инстанции добавили этот пункт в протокол казни в морге, но единственное, что я со временем поняла, так это то, что было куда быстрей и аккуратней запихать чеснок или лепестки роз в рот вампиру, чем протыкать его колом. Может, если надвигался рассвет, вампиры не способны кусаться, пока не вытащат все это изо рта, а может они просто подавятся? Понятия не имею, но насколько я знаю, ничего сверхъестественного это телам вампиров не делало. Однако это заставило вампиршу в комнате с нами заплакать.

Ульрих наклонился и прошептал:

— Она ровесница моей внучке.

— Нет, только так выглядит, на самом деле она ровесница кому-нибудь из твоих детей, если им лет тридцать-сорок, и она все еще слышит тебя.

Он снова посмотрел на нее.

Я услышала, как лязгнули цепи и она затараторила:

— Пожалуйста, пожалуйста, помогите мне. Я не знала, что они убьют их. Я слишком мала, чтобы остановить их, слишком слаба. Я всегда слишком слаба.

Ульрих практически замер, стоя все еще рядом со мной на коленях. Я ткнула его в плечо, когда это не заставило его пошевелиться, я ударила его в то же плечо. От этого его тело покачнулась, и он чуть не упал.

— Какого черта, Блэйк?

— Ты смотрел ей в глаза, Ульрих, она трахала тебе мозг.

Два сотрудника СВАТа направили свои винтовки на вампиршу.

— Ты даешь зеленый свет, Блэйк, просто скажи когда, — сказал Бекстер.

— Не сейчас, — ответила я. Я знала, что Бекстер сказал это вслух, чтобы припугнуть вампиршу, но также понимала, что это правда. Маршал США с действующим ордером на исполнение и был тем зеленым светом в зоне СВАТа. Скажи только слово, и будет тебе четкий выстрел.

Ульрих взглянул на меня, собрался было спорить, но затем на его лице воцарилось задумчивость:

— Чертовщина какая-то, я думал о своей внучке и как сильно она мне напоминает ее, но ведь это не так. У моей малышки темные волосы и она младше, но где-то на минуту я видел поверх вампирши лицо своей внучки, будто она была ею. — В тот момент, когда он вновь взглянул на меня, в его глазах проглядывала пропасть страха. — Господи, Блэйк, так быстро, она влезла мне в голову так быстро?

— Такое случается, особенно если вампир напоминает тебе кого-то, будь то даже внучка приблизительно того же возраста.

Один из силовиков сказал:

— Наши кресты не светились, а они бы загорелись, используй она свою вампирскую силу.

— Они засветятся, если она использует силу в достатке, или направит ее на вас, но она, ни черта с вами не делала, и обставила все весьма скрытно. — Я вновь посмотрела на нее, прямо глаза в глаза, потому что мне не нужно было бояться такой слабой вампирши, по крайней мере, не ее трюков с разумом.

— Весьма недурно; готова поспорить, что этот жалкий приемчик срабатывает почти всякий раз, когда тебе нужен взрослый, чтобы защитить или накормить.

Ее худое маленькое личико озлобилось, и вот теперь в эти серых глазах показался монстр. Вот она — правда, вот то, что прожило больше тридцати лет и кормилось людьми еще тогда, когда она рисковала быть выслеженной и убитой, если кто-то из ее доноров крови отправился бы к властям. Я не думала, что она была достаточно сильна, чтобы стирать их воспоминания; единственным иным для нее вариантом было выпить их кровь и в итоге убить, или обратить в вампиров, чтобы они не смогли ее выдать. Большинство вампиров-детей не обладали достаточной силой, чтобы делать из людей себе подобных.

— Скольких людей ты убила, не ради еды, а чтобы не дать им выдать себя? От скольких ты кормилась, а затем убила, чтобы сохранить свой секрет?

— Я не просила делать меня вампиром, — выплюнула она. — Я не хотела навсегда остаться такой. Вампир, обративший меня, был педофилом, навечно превратившим меня в свою идеальную жертву.

— Сколько лет прошло, прежде чем ты убила его?

— Я была не достаточно сильна, чтобы убить его, — произнесла она по-прежнему детским голоском, но его тон, в котором сквозила сила, совсем таковым не был.

— Но ты заставила кого-то сделать это вместо тебя, не так ли?

— Они хотели спасти меня от него, а я хотела, чтобы меня спасли. Ты понятия не имеешь, на что это было похоже.

Я вздохнула.

— Ты не первый встреченный мною ребенок-вампир, обращенный педофилом.

— Он заслужил смерть, — сказала она.

Я кивнула.

— Не спорю.

— Тогда, пожалуйста, не причиняйте мне боли. Я больше не хочу, чтобы мне причиняли боль. — Она выдавила слезы, и те блестели в ее больших глазах.

— Ты хороша, — сказала я. — Не думала, что тебе удастся достаточно хорошо сыграть, чтобы скрыть страх, но ты хотела, чтобы я его видела. Ты хотела, чтобы все это видели. Мне следовало догадаться, что в этом теле ты должна быть мастером манипуляций, чтобы выживать так долго.

— Слезы и жалость — это все, что у меня есть, все, чем я когда-либо могла себя защитить.

Ульрих двинулся к двери.

— Я не могу на это смотреть — слишком напоминает дом.

— Иди и проверь как там твой напарник, и помни, что она прикончит тебя, стоит ей посмотреть на тебя.

— Я не сделаю этого, — возразила она.

Я посмотрела ей в лицо.

— Лжешь.

Она зашипела на меня, и словно по мановению руки все присутствующие перестали считать ее маленькой девочкой. Ее глаза начали наполняться тем свечением, которое означало, что она вот-вот врубит на полную свою вампирскую сущность; но была достаточно слаба, поэтому не сложно было догадаться, когда она собиралась на нас наброситься.

— Блэйк? — позвал Мердок, плотно прижав винтовку в плечо; напарник последовал его примеру.

— Прекрати, не то мы прямо сейчас прострелим тебе сердце и башку.

— Лучше уж быстро сдохнуть, чем быть напичканной до краев цветочками, а потом обезглавленной.

— Ничто из этого не предназначено для тебя, Шелби. Это для трупов.

Свечение в ее глазах начало угасать:

— Каких трупов?

— Убитых вампиров; ты знаешь, мы обязаны отделять голову и вырезать сердце, как только вампир умирает, чтобы не дать ему подняться из могилы.

— Тогда зачем было мне все это показывать?

— Помоги нам найти тех, кто повинен во всех этих смертях, и, быть может, тебя не казнят вместе с ними, ну а если ты нам не поможешь и они снова убьют, притом, что ты могла бы помочь нам их остановить… — Я жестом указала на колья, — …это все будет предназначаться тебе.

— Если я скажу вам, где они, они меня прикончат.

— Если только я не убью их первой, Шелби. Со мной будет целый отряд СВАТа; мы их убьем. Они больше никогда не причинят тебе вреда и не будут запугивать.

— Всегда найдутся другие; я слишком слаба.

— Присоединяйся к Церкви Вечной Жизни; у них существуют группы воспитанников для детей-вампиров. Ты сможешь быть с другими, такими, как ты, и все это будет законно, ты сможешь пойти в колледж, получить работу, жить.

— Чтобы присоединиться к Церкви, я должна буду выпить крови твоего Мастера, и тогда я буду принадлежать ему. Я больше не хочу быть чьей-то рабыней.

— Клятва на крови для того и нужна, чтобы не дать вампирам сотворить именно то, что сделали вы — убивать людей. Сильный Мастер Города может не дать своим подданным действовать, руководствуясь жаждой крови.

— Он слишком могущественный, как и ты, Анита Блэйк! Это вовсе не обычная клятва на крови Мастеру Города; тут мы теряем свою волю. Вы превращаете нас в баранов, слепо следующих за нашим прекрасным лидером и его кровавой шлюхой!

Я улыбнулась.

— Неси что хочешь, Шелби; называй меня, как тебе угодно, но ты была свидетелем, когда у тебя на глазах убили двух офицеров полиции, и ты ничего не сделала для того, чтобы это остановить. По закону ты точно так же виновна, как и вонзившие в них свои клыки вампиры, и за это тебя казнят. Помоги нам найти их, и возможно в новых законах найдется лазейка, которая поможет тебе избежать всего этого и выжить.

— Я уже мертва, Анита Блэйк.

— Нет, это вовсе не так. Ты жива. Ты ходишь, ты говоришь, ты думаешь, ты — это все еще ты — быть нежитью вовсе не значит быть мертвым. — Я подошла к двери, распахнула ее и скомандовала: — Заносите.

Два офицера внесли в комнату обернутое в черный полиэтилен тело. Его лицо было бледным и все еще оскалено. Это был тот самый вампир, который пытался прикрываться похищенной девочкой. Я застрелила его, и теперь могла закончить работу.

— Положите его на середину брезента, — попросила я.

Офицеры опустили тело туда, куда я указала. Один из них чуть запнулся, и из-под покрывала выскользнула рука и тут же обвисла, как бывает только при истинной смерти.

Шелби нервно вдохнула, и я подумала, что, возможно, наконец-то это было искренне.

Я развернула полиэтилен и посмотрела на мертвого вампира. Ранения в верхней и средней части его груди по краям засохли и почернели, но кровь оставалась все еще довольно красной, и окрасила его рубашку оттенками алого, коричневого и, наконец, цветом большей части крови — черного. Можно утверждать, что смерть подобна долгому сну, но мертвое тело ведет себя совсем иначе,чем спящее; даже у потерявших сознание нет той вялости суставов, какая свойственна только что умершим. Некоторые вампиры коченеют мгновенно, но этот не был достаточно стар для такого эффекта; он был как любой другой труп через два часа после наступления смерти, только кровь не скапливалась в теле, как это происходит с людьми.

— Вот это — мертво, Шелби; чем бы ты ни была, ты не такая.

Я достала спецовку из другой сумки, в которой хранила то, что использовала чаще всего, а не предписанные правительством приспособления. Правительство не указывало мне, что я обязана надевать комбинезон, но ведь людям, пишущим законы, никогда не приходилось выполнять мою работу. Откуда им знать, сколько крови и прочей дряни вытекает из тела, когда ты удаляешь из него сердце и отрезаешь голову. Пока сам не измажешься в таком количестве крови, тебе просто-напросто не понять. Спецовка уменьшала число счетов из химчистки и помогала мне крепче спать по ночам. Не один раз придется выковыривать кровь из-под ногтей, прежде чем вы начнете строить из себя Леди Макбет и перестанете верить, что от этой крови вообще можно избавиться.

Я заплела волосы в косу, к чему меня приучил Натаниэль. С моими кудряшками у меня никогда не получится такая же аккуратная коса, как у него, но, по крайней мере, я могла заправить волосы, которые доходили мне почти до пояса, под плотную шапку. Я пробовала использовать одноразовые шапочки для душа, но я была вполне тщеславна, и стала использовать дешевые и плотно прилегающие шапки; они были дороже шапочек для душа, но выглядели не так по-идиотски. Заправлять волосы в них было сложнее, но черная шапка выглядела куда более угрожающе, чем веселенький полиэтиленчик на голове, а сегодня это было нам на руку.

— Почему ты убираешь волосы? — спросила Шелби.

— Надоело выковыривать кусочки людей из волос.

— Кусочки людей. — Ее слова прозвучали тихо, будто она пробовала эту фразу.

— Ага, — поддакнула я и натянула пластиковые бахилы поверх ботинок. Я встала там, где могла работать, стоя на одной ноге, и откуда не прихватила бы с собой частицы работы на дом. Практически ни разу не было такого, чтобы я не принесла на ботинке кусочек мозгов, заметив это, только пройдясь по ковру в гостиной. Ладно, если честно, я вообще не замечала. Замечал Мика, и Натаниэль как-то сказал, что понятия не имеет, как отчищать мозги от коврового покрытия, поэтому, пожалуйста, только не на ковер. Но именно реакция Сина заставила меня к чертям выкинуть те ботинки. Можно было бы предположить, что вертигр, и не важно насколько молодой, выкажет больше понимания. Ашер полностью поддержал Сина, и решил, что все вышло за рамки допустимого. Он был единственным вампиром, который жаловался по этому поводу. Я же обратила их внимание на то, что с их жидкостной диетой, им не к лицу беспокоиться о подобной фигне; с оборотнями все обстояло иначе, поэтому они в праве были на жалобы. На что Ашер сказал:

— Мне не обязательно есть мясо, чтобы не желать видеть мозги на ковре. — Я обозвала его слабаком, но ботиночки выкинула.

В сумке был еще один кожаный сверток, завязанный так, чтобы не болтаться по машине, и в нем были далеко не деревянные колья. Я расстегнула кожаный ремешок, положила сверток на пол рядом с кольями и откинула край. В тусклом свете, мягко отсвечивая серебром, поблескивали лезвия. Это были те ножи, которые Фредо, один из наших лучших телохранителей и член местного родере крысолюдов, помог мне выбрать, после того, как я позаимствовала один из его ножей, чтобы вырезать вампиру сердце, потому как его коллекция была лучше моей. Фредо любил ножи той же любовью, какой Эдуард любил огнестрельное оружие. Фредо обучал бою на ножах охранников, я же брала уроки всякий раз, как у меня появлялась такая возможность.

Достав клинок, я сделала вид, что проверяю его балансировку, позволяя ему разместиться поперек моих кончиков пальцев и положив лишь на один из них. Мне нравилась балансировка этого ножа, но баланс для боя не всегда лучший баланс для вырезания чьего-то сердца.

— Что ты собираешься им делать? — спросила вампирша хриплым, от испуга голосом.

Я не стала на нее смотреть, когда отвечала:

— Ты знаешь, что я собираюсь им делать.

Вложив этот нож обратно в ножны, я достала другой. Им я не пыталась балансировать на кончиках пальцев, потому что он был другим. Я даже пытаться не буду метнуть этот нож, и если мне придется бороться с ним против «живой» мишени, тогда дела обернуться совсем дерьмово, и мне станет уже не до беспокойства о балансе своих ножей.

Я вложила нож на кожаные ножны так, чтобы у вампирши был лучший обзор. Таким образом, она могла наблюдать за блеском острого края лезвия в тусклом свете. Я снова нырнула в сумку и на этот раз достала медицинские ножницы и упаковку резиновых перчаток.

— Что это? — Этот вопрос вампирша прошептала. Отзвук страха в ее голосе заставил меня на нее посмотреть. Ее лицо было измученным и напряженным, не от применения вампирских способностей, а от банального страха. Если вам раньше никогда не приходилось видеть пару таких ножниц как эти, то должна признать, что выглядели они немного странно, и вы вряд ли примете их за ножницы; вы скорее предположили бы, что это что-то вроде резака по металлу или заостренные клещи. Она не знала, ни что это был за предмет, ни что я им собиралась делать, и это ее беспокоило. Неизвестность пугала ее больше знания. Интересно и теоретически полезно.

Я не ответила ей. Следующей на очереди была защитная маска для лица с небольшим ремешком-держателем на затылке. Она тоже входила в обязательное снаряжение по указу правительства, но с этим я вообще-то согласна; опять же попытки отмыть кровь с ресниц со временем теряют свое очарование. Циркуляции в маске особо не было, поэтому я могла чувствовать тепло своего дыхания. На секунду я почувствовала клаустрофобию, но тут же отогнала это ощущение прочь. Если буду делать все правильно, то маска мне и не понадобится, но время от времени тела нежити начинали вести себя странным образом, брызжа струями какой-нибудь гадости, когда вы этого совсем не ожидаете. Я, правда, не хотела, чтобы кровь этого парня попала мне на лицо.

Надев тонкие перчатки, поверх них я натянула длинные прорезиненные. Эти доходили до локтей, что было необходимо, если принять во внимание тот способ, каким я извлекала сердце из тела. Многие истребители просто дырявили сердце колом, ножом или пулями, но оставляли его на месте. Если можно увидеть солнечный свет сквозь дыру в груди, то я знала, что сердце окончательно уничтожено. Но если не могла взглянуть через грудную клетку, я ни за что не верила, что сердце уничтожено наверняка. Возможно, для такого молодого вампира как этот, достаточно тех пулевых отверстий, которые я проделала в его груди, чтобы гарантировать невозможность его исцеления и неожиданного воскрешения, но я еще никогда не попадала в переплет, будучи чересчур осторожной, когда дело доходило до необходимости удостовериться в том, что вампир был реально, истинно, окончательно мертв.

Конечно, через одежду, малость, было трудновато разглядеть, насколько глубоко прошли выстрелы, поэтому именно на этот случай у меня и были с собой медицинские ножницы. Они могли разрезать все, кроме металла, хотя даже дешевый металл не был им помехой, но что-то тверже, вроде наручников, гарантированно защищено от них, а вот одежда — нисколько.

Я склонилась над телом, расположив ножницы между полами рубашки буквально над поясом джинсов, и начала резать вверх так, чтобы идти параллельно застегнутым пуговицам.

— Просто расстегни, — посоветовала она.

— Так быстрее, — отозвалась я, не отрывая ни взгляда, ни внимания от того, чем была занята.

— Но вот же пуговицы, — не унималась она. Забавно, как что-то может кого-то донимать; никогда не знаешь, чем это окажется. То, о чем бы ты никогда не подумал, может слегка испугать кого-то или навести на него жуткий ужас, запугать до смерти или заставить бежать мурашки по его коже. По какой бы то ни было причине, ее и правда беспокоил тот факт, что я резала рядом с линией аккуратно застегнутых пуговиц, но ими не воспользовалась.

Обычно я делала быстрый, ровный разрез на одежде, но сейчас я замедлилась, не особо спеша, позволяя ей смотреть, думать об этом, позволяя чему бы то ни было в этом процессе изводить ее дольше.

— Да сделай уже это! — выпалила она, ее голос был на грани безумия. — Просто разрежь, если уже собралась, или расстегни ее. Зачем делать так? Зачем кромсать так, будто ты ловишь от этого кайф?

О-у, а я-то думала, что она находила мою работу весьма чувственной, как если бы я получала от этого удовольствие. Не получала; это не вызывало у меня вообще никаких эмоций. Те дни, когда мне было не по себе от разрезания одежды, давно канули в небытие. Кромсать одежду добровольного любовника, который ловил с этого кайф, было забавным, волнующим, сексуальным. К срезанию одежды с трупа ни один из этих эпитетов не подходил. Это было всего лишь для того, чтобы я могла осмотреть грудную клетку и оценить степень повреждений, причиненных сердцу пулями, если они вообще выполнили свою часть работы. Обнажение бледной, холодной кожи скорее походило на распаковывание куска мяса из мясной лавки, неподвижного, не живого, всего лишь мяса, которое возможно придется разрезать. Только так можно было это воспринимать; только так, чтобы сохранить свой рассудок.

— Кончай уже резать! — практически визжала она.

Позади меня открылась дверь; боковым зрением, даже не отворачиваясь от тела, лежавшего передо мной, я смогла разглядеть, как в нее вошел улыбающийся Зебровски.

— Что за переполох? — бодро спросил он.

Вампирша попыталась подняться с колен с того места, где ее посадили копы. Лязг цепей заставил меня взглянуть в ее сторону и увидеть, как один из офицеров положил руку на ее тощее плечо, машинально опуская назад на колени.

— Заставьте ее прекратить, — попросила вампирша.

— Маршал Блейк мне не подчиняется. Она передо мной не отчитывается.

Вампирша уставилась на меня с широко распахнутыми от испуга глазами. Я посмотрела в них и медленно улыбнулась туго натянутой улыбкой. Она тут же попыталась отстраниться, как будто расстояние в те три метра до меня внезапно сократилось. Я улыбнулась еще шире, и она горлом издала слабый звук, как если бы старалась не захныкать или не закричать.

— Прошу, — взмолилась она, протягивая руку к удерживающему ее на коленях офицеру. — Прошу, пожалуйста, я не хочу смотреть, как она будет резать Джастина. Пожалуйста, не заставляйте меня смотреть!

— Скажи нам, где вампиры, убившие офицеров, и тебе не придется смотреть, — сказал Зебровски.

Я уже разрезала рубашку, мешал только воротник-стойка и то, как рубашка сидела на плечах, плотно прилегая к груди — ну, это и еще кровь. Ткань прилипала к ней. Отложив ножницы, я начала отделять материю от ранений, медленно, не мешая звуку отлипания от кожи наполнять тишину. Я знала, что вампирша будет ощущать звук намного громче, чем мы. Я затягивала с этим, позволяя ему отслаиваться с шипением, пока с усилием отдирала ткань от засыхающей крови и остывающей плоти. Часть ткани буквально затянуло в отверстия в грудной клетке от силы столкновения с пулей, поэтому я выковыривала ее оттуда кончиками пальцев. Это было не обязательно; обычно я стаскивала ткань одним рывком, каким срывают пластырь с пореза, но была полностью уверена, что если я буду поступать сейчас именно так, это еще больше взбесит вампиршу Шелби. Я оказалась права.

— Пожалуйста, пожалуйста, не заставляйте меня на это смотреть. — Она протянула руки к Зебровски.

— Скажи нам, где они, милая, — проговорил он, — и добрые офицеры уведут тебя отсюда.

— Они убьют меня, если узнают, что я рассказала, — всхлипнула она.

— Мы уже это обсуждали: они не смогут тебя убить, если мы убьем их первыми, — ответила я, заставив себя смотреть на пулевые отверстия, которые я нанесла, а не на нее. Я надеялась, что она решит, будто я с жаждой взираю на грудь мертвого, а поскольку я не была уверена, что моя игра дотягивает до того, чтобы казаться сексуальной, так как я вовсе ничего подобного не ощущала, я старалась скрыть свое выражение лица, чтобы она его не заметила.

— Вы не сможете убить их всех, — ответила она.

— Хочешь поспорить? — спросила я и только теперь взглянула на нее; я позволила ей увидеть мое выражение лица, так как знала, что оно было холодным и пустым, и все же улыбка наметилась на моих губах. Я представляла себе эту улыбку, уже видела ее в отражении. Она была уж точно не из приятных. Это была такая улыбка, с которой я убивала или чувствовала, что мои поступки оправданы. Это была та самая улыбка, на фоне которой мой взгляд оставался отчужденным и безразличным. Точно не уверена, почему я порой улыбалась, встречаясь со смертью, но это было так, и происходило непроизвольно, да и выглядело жутковато, даже для меня самой, поэтому я позволила вампирше увидеть ее. Я позволила ей прочитать в ней все, что только было возможно.

Она издала отрывистый, приглушенный крик. Ее дыхание вырывалось сдавленными всхлипами:

— Хорошо, хорошо, просто уведите меня отсюда, пока она... уведите меня отсюда! Я не хочу на это смотреть! Умоляю, не заставляйте меня смотреть. — Она начала плакать, отчего затряслись ее тощие плечи.

— Скажи нам, где они, — сказала я, — и тогда милые офицеры заберут тебя подальше от большого и страшного палача. — Я снизила мой голос до тихого и низкого, с нотками урчания звучания. Я уже прибегала к такому голосу. Он срабатывал как в сексе, так и при угрозах. Забавно, как некоторые вещи подходили и для того и другого.

Шелби сдала своих дружков. Она назвала нам три разных дневных убежища. Она рассказала нам расположение всех гробов, рассказала про все места, где ее подельники прятались от солнечных лучей, и где мы могли их найти, когда взойдет солнце, и они будут беспомощны.

Я задала ей последний вопрос:

— Они все такие же недавно обращенные, как и вампиры здесь?

Она кивнула, а затем стерла со щек розоватые дорожки своей курткой, будто ее уже раньше заковывали в цепи, и она знала, как вытирать слезы, без помощи рук. Это заставило меня задуматься, насколько же ужасной была ее жизнь после смерти вплоть до сегодняшнего момента.

— Кроме Бенджамина, он старше. Он мертв уже давно.

— Насколько? — спросила я.

— Не знаю, но он достаточно стар, чтобы помнить совет в Европе, и не хочет, чтобы то же самое было и здесь.

— Значит Бенджамин из Европы, — констатировала я.

Она снова кивнула.

— Как долго он в этой стране? — спросила я.

— Не знаю, у него нет акцента, но он многое знает. Он знает о совете и о зле, которое они там творили, и о том, что вынуждали делать других вампиров. Он говорит, что у вас нет собственной воли, и что вы будете делать то, что вам велит Мастер, и вы не сможете отказать. Мы не будем рабами Жан-Клода или твоими! — Последние слова она произнесла с изрядной долей пренебрежения.

Я улыбнулась ей:

— Увидимся позже.

Она казалось скорее растерянной, чем напуганной:

— Я рассказала вам все, чего вы хотели. Я сделала, что ты просила.

— Это так, и теперь тебя отведут в камеру, пока я буду резать твоих друзей. Тебе не придется смотреть, как мы и обещали.

— Тогда почему ты сказала, что мы увидимся позже?

— Анита, уже все, нам больше не нужно ее пугать, — произнес Зебровски.

Я посмотрела в его серьезные глаза, скрытые очками, и просто пошла обратно к телу на брезенте:

— Ладно, уведите ее отсюда.

— Нет, — настаивала Шелби. — Почему мы увидимся позже?

Полицейским буквально пришлось тащить ее к дверям. Она не то чтобы сопротивлялась, но и не помогала.

— Ты хотела уйти, так иди, — сказала я.

— Почему мы увидимся позже? — прокричала она.

Я оглянулась на Зебровски. Долгое время мы смотрели друг на друга, а затем он едва заметно кивнул.

Я сняла защитную маску, посмотрела в ее бледное испуганное лицо, и сказала:

— Потому что, в конечном счете, все плохие вампирчики со мной видятся.

Она задрожала, потом ее затрясло, отчего казалось, будто она вибрирует, стоя на месте, так, что выглядело это, словно она была настолько напугана, что больше не могла контролировать свое тело:

— Почему? — И это был едва слышимый шепот. Я не уверена, что другие смогли его расслышать, а только увидели движение ее губ.

— Потому что я Палач, а ты способствовала убийству двух человек.

Она потеряла сознание. Колени подогнулись, голова склонилась, и только офицеры, державшие ее под руки, сохраняли ее в вертикальном положении. Они вынесли ее через дверь, любезно придержанную для них Зебровски. Парни из СВАТа последовали за ними. В конце концов, их обязанностью было следить за вампиром.

Зебровски и я остались в пустой комнате. Я повернулась к трупу, снова надев защитную маску себе на лицо.

— Ты что делаешь? — спросил он.

— Свою работу, — ответила я.

— Теперь мы можем, как обычно, перевезти тела в морг, а Кирклэнд умеет закалывать и рубить тела не хуже тебя.

Я оглянулась на Зебровски:

— И что же это я должна буду делать, пока Кирклэнд будет занят всем этим?

— Ты будешь с нами, пока мы проверяем те места, что она назвала.

— Нам нужно дождаться рассвета, чтобы устроить облаву на те места, что она назвала, Зебровски. У них нет больше заложников, которых пришлось бы спасать.

— Значит, мы просто ждем рассвета? — спросил он.

— Да, — ответила я

— Я все еще хочу, чтобы ты пошла с нами. Кирклэнд сам может закончить эту часть работы. Ну и я предпочел бы, чтобы ты прикрывала мне зад в бою.

— Если мы дождемся рассвета, то никакого боя не будет, — сказала я.

— Может и так, но на всякий случай, поехали с нами. Оставь уборку Кирклэнду.

Я опять сняла маску с лица и посмотрела на него:

— Ты не доверяешь Ларри в бою, да?

— Ну, скажем так, вампир никогда не упадет от страха в обморок перед ним.

— Дипломатично, — заметила я.

— Я слышал, что он отказался помогать нам допрашивать арестованных.

— Он отказался кромсать мертвых, пока живые смотрят на это. Назвал это злом и сказал, что я вовсе не чья-то там домашняя зверушка и что если кто-то и делает из меня чудовище, так это я сама.

Зебровски опустил взгляд, сжав губы в тонкую линию, и когда снова посмотрел на меня, его глаза были злыми:

— Он не имел права такое тебе говорить.

Я пожала плечами.

—Что правда, то правда.

Он положил руку мне на плечо, вынуждая взглянуть на него.

— Это не так. Ты делаешь то, что требует от тебя работа. Ты каждую ночь спасаешь жизни. Не позволяй никому говорить тебе обратное, особенно тем, кто не пачкает свои руки как раз из-за того, что ты выполняешь всю ту грязную работу, которую они не желают делать.

Я улыбнулась, но это не выглядело счастливо.

— Спасибо, Зебровски.

Он сжал мое плечо.

— Не позволяй ему вызывать у тебя сомнения в себе, Анита. Он этого не заслуживает.

Я задумалась.

— Так ты, поэтому не особо-то даешь ему с вами работать?

— Ты знаешь ответ.

Я кивнула.

— Анита, ты не монстр.

— Ты, кажется, сказал, что мы позже обсудим случившееся с Биллингсом, — напомнила я.

Он улыбнулся, но не слишком счастливо, и покачал головой, позволяя своей руке упасть с моего плеча.

— Не ищешь легких путей, да?

Я кивнула. Это правда, и незачем отрицать.

— Ты оттрахала ему мозг, — сказал Зебровски.

— Я не хотела.

— Так что ты с ним сделала?

— Я вроде как поглотила его гнев.

— Поглотила? — Зебровски превратил это в вопрос.

— Да.

— Каким образом?

— Метафизическая способность, — пожала я плечами.

— Ты можешь поглощать другие эмоции?

Я покачала головой:

— Только гнев.

— Ты перестала злиться так, как раньше. Это поэтому?

— Я не уверена. Возможно. Может быть, научившись контролировать собственный гнев, я способна управлять и чужим. Если честно, то я без понятия.

— Он по-прежнему почти не помнит те два часа, до того как ты поглотила... — он поставил в воздухе кавычки, — «его гнев».

— Такого никогда прежде не случалось, и я сделала это не нарочно. Он сбил меня с толку и я...

— Тут же ударила в ответ, — договорил за меня Зебровски, — словно кулаком, но только не физическим.

— Да, — согласилась я.

Мы с минуту смотрели друг на друга, а поскольку это касалось меня, я должна была спросить:

— Все еще не считаешь меня монстром?

— Ты единственная из находившихся там, кто был достаточно быстр, чтобы добраться до Биллингса, прежде чем он ударил того вампира. Наблюдать, как он поднял тебя на руке, будто ты... ты крошечная, Анита. Мы все ломанулись на помощь, но ты уже обо всем сама позаботилась, как обычно.

— Это не ответ на вопрос, — сказала я.

Он улыбнулся, покачав головой:

— Черт побери, из всех, кого я знаю, ты самый требовательный человек по отношению к себе и ко всем, кто тебя окружает. Ты давишь, пока правда не вылезет наружу: хорошая, плохая, объективная, но тебе всегда надо надавить, не так ли?

— Теперь не всегда, но обычно, да, я давлю. — Я изучала его лицо, ожидая, когда он ответит.

Он нахмурился, вздохнул, а затем посмотрел на меня, так же рассматривая меня в ответ:

— Ты не монстр. Когда у Дольфа были проблемы, и он разгромил несколько помещений, когда там была ты, ты не донесла на него. Ты позволила ему как психу отыграться на тебе; многие ребята такого бы не позволили, если только не навлекли бы на него беду за такое.

— Ему теперь лучше, — ответила я.

— Мы все можем сорваться. Разница лишь в том, что потом мы приходим в себя: не остаемся спятившими, снова становимся собой.

— «Становимся собой» — хорошо сказано, — протянула я.

Он осклабился:

— Кэти опять читала мне свои книжки по психологии.

— Хорошо, когда у тебя толковая супруга. — Я улыбнулась ему.

Он кивнул и добавил:

— Всегда надо жениться на том, кто поумней и покрасивше тебя.

Его слова заставили меня рассмеяться, хоть не намного. Смех звучал странно, эхом разносясь по просторному помещению. Я снова посмотрела на убитого мною вампира, чтобы спасти пятнадцатилетнюю девочку, которую он собирался уже обратить. Сожалела ли я о том, что он умер? «Нет». Сожалела ли я о том, что девочка все еще была живым, дышащим человеком? «Не-е». Винила ли я себя за то, что запугала вампиршу Шелби? «Немного». Была ли я рада, что мы выбили места расположения вампиров-отступников, убивших офицеров полиции? «А то».

Зебровски вновь коснулся моего плеча:

— Не позволяй таким людям, как Кирклэнд, заставлять тебя плохо о себе думать, Анита.

Я обернулась и посмотрела на него, и что-то в его лице заставило меня вновь улыбнуться:

— Я постараюсь сделать все, что в моих силах.

— Как всегда, — сказал Зебровски.

Этим он заработал мою ухмылку, одарив меня своей ухмылкой в ответ.

— Собирай снаряжение, пора ловить вампиров.

— Сейчас, — ответила я и стянула черную шапку с головы, но не стала расправлять косу, потому что порой волосы лезли в лицо, а мне вскоре, возможно, предстояла стрельба. Главное — стрелять в того, кого нужно.




Глава 13


Все сошлись на том, что мы должны быть уже на местах после рассвета, когда вампиры будут мертвы для всего остального мира. У нас уже числилось два мертвых копа, и больше нам было не нужно, так что всем только и оставалось, что ждать. Ожидание — занятие трудное. Оно действует на нервы. Можно было бы вздремнуть пару часиков, и для тех, кто мог это сделать, в дальней комнате разместили несколько раскладушек, где можно прикорнуть. Почти никто не спал. У нас были два мертвых копа, и через несколько часов нам предстояла охота на их убийц. Мысли об этом или обычный мандраж перед охотой, так или иначе — сон не шел ни к кому. Большинство из нас не знали убитых офицеров лично, но это не имело значения. Даже, если бы вы считали кого-то из них еще при жизни самым большим придурком на свете, это не имело значения. А важно было лишь то, что вы носили с ним одинаковые жетоны. Это означало, что позови вы на помощь, он бы пришел вам на выручку, рискуя ради вас своей жизнью. Незнакомец, друг — не имеет значения, вы бы рискнули своей жизнью ради него, а он — ради вас, и, если пришлось бы, вы бы отправились в бой вместе с ним, потому что это и означало — носить нагрудный жетон. Это означало, что когда все остальные разбегались, вы встречали трудности лицом к лицу и единственный, кто готов вместе с вами столкнуться с завалом дерьма, был ваш собрат по оружию. Гражданские думают, что полицейские действуют так сознательно. Да, не без этого, но, Боже милостивый, это не самое главное; все мы — люди, так что иногда это нормально, но основное отличие в том, что мы — те люди, которые бегут в сторону выстрелов, а не убегают от них. Мы бежим к беде, а не прочь, и мы уверены на все сто процентов, что если другие люди с жетонами находятся где-то поблизости, то они вскоре выдвинутся в том же направлении. Они будут рядом с нами, и мы будем вместе бороться со злом потому, что это — наша работа, это — то, кто мы есть.

Вампиры не просто убили двух полицейских, они убили двоих, стоявших с нами плечом к плечу и принявших на себя первый удар. Они убрали двух наших парней, и это нельзя оставлять безнаказанным. Мы ждали, и часть этого нетерпеливого ожидания была направлена не на то, чтобы просто разыскать этих плохих ребят — мы собирались убить их, и это было правильно и законно. Мы выследим их и прикончим. Технически, для этого и был предназначен ордер на ликвидацию, и он у нас на руках, но для меня это была всего лишь охота на вампиров со спецназом в резерве.

Было всего три места назначения, так что я направилась в качестве маршала на первое, Ларри — на второе, а наш новый член Сверхъестественного отдела, маршал Соединенных штатов Арлен Брайс, отправится с третьей группой. Брайс был из новой породы сверхъестественных маршалов, который, по крайней мере, два года проработал обычным полицейским, и уже после в теории, а не на практике изучал сверхъестественное дело. Я еще не встречалась с маршалом, получившим подготовку подобным образом, который пришел из другой отрасли правоохранительных органов и просто обучился необходимым для охоты на вампиров и оборотней навыкам, потому, что со значком или без него, но сверхъестественные маршалы были в первую очередь убийцами, хотя и легализованными. Наша основная задача — истреблять, мы отнимаем жизни у одних, чтобы другие жили спокойно. Полицейские, так же оберегающие жизнь людей, за двадцать лет службы могут ни разу не применить свои пушки против преступников. Большинство маршалов Сверхъестественных филиалов уже за первый месяц работы на выездах убивают одного вампира, а зачастую и больше. Тот, кто думает, что умертвить вампира — не убийство, пусть попробует это сделать в реальности, а потом посмотрим, как он будет себя чувствовать после этого. Я убивала людей, исполняя свой долг, и, честно говоря, кроме того, что людей легче убить, другой разницы не ощутила.

Но маршал Соединенных штатов Арлен Брайс этого еще не познал.

Брайс был где-то около метра ста семидесяти пяти сантиметров ростом, с коротко, но красиво подстриженными волосами, одного из тех неопределенных цветов, который называют либо свело-каштановым, либо темно-русым. Когда я была маленькой, то называла его светло-коричневым, но девочка из моего класса, у которой были волосы почти такого же цвета, сообщила мне, что это «шампань-блонд». Моя мачеха подтвердила бы реальность такого оттенка, но большинство людей называют это просто — «грязный блондин». Тот конфуз из далекого детства оставил свой след, так что цвет волос Брайса оставался тайной, пока он не назовет его сам. Его глаза были бледными, почти янтарно-коричневыми, поэтому даже они не были достаточно коричневыми, чтобы считаться карими.

В остальном он был стандартно привлекательным, с легкой, немного кривоватой ухмылкой, которая просто добавляла ему очарования, потому что он, несомненно, и был очарователен. Детектив Джессика Арнет, как и любая другая женщина-офицер, которая к нему приближалась, реагировала на него так, что становилось ясно, насколько им по вкусу приходится его привлекательность. Что, впрочем, для них вполне обычное явление. Арнет наконец-то переборола свою страсть к Натаниэлю, моему возлюбленному сожителю. Но я ей по-прежнему так и не нравилась. Она чувствовала себя униженной тем, что ей было неизвестно, что Натаниэль являлся моим любовником, и, не зная этого, она попыталась к нему подкатить. Некоторым людям ничем не угодишь.

Мы с Зебровски пробирались мимо всех этих бездельников, шныряющих по штаб-квартире Региональной Группы Расследования Сверхъестественных Событий — РГРСС для краткости. Мы не собирались отдыхать, поэтому решили подкрепиться в ресторанчике, который нравился нам обоим. Я не знала, что маршал Брайс шел за нами, пока не услышала, как детектив Арнет окликнула его высоким и мелодичным голосом:

— Эй, Брайс, нет желания перекусить?

— Я действительно ценю предложение, детектив, но я уже иду перекусить с детективом Зебровски и маршалом Блейк.

Мы с Зебровски встали как вкопанные. Глянув на его лицо, я поняла, что это было новостью не только для меня одной. Мы повернулись с непроницаемым видом профессиональных копов и стали поджидать Брайса, как будто и вправду собирались сделать это и раньше.

Ларри был следующим, кто пригласил его поесть, но Брайс просто улыбнулся и сказал:

— Благодарю, маршал Кирклэнд, но в следующий раз.

Ларри фактически схватил мужчину за руку и спросил,

— Каким маршалом вы хотите стать, Брайс?

Вопрос остановил Брайса, заставив его внимательнее посмотреть на Ларри, а затем оглянуться на нас с Зебровски. Брайс улыбнулся Ларри.

— Таким, кто способен хорошо выполнять свою работу, маршал Кирклэнд.

Он продолжал улыбаться, но его глаза изменились. Взгляд не был направлен на нас, поэтому, со стороны было трудно его прочитать, но независимо от того, что было в тех золотисто-карих глазах, это заставило Ларри уронить свою руку.

— Я хорошо справляюсь со своей работой, — сказал Ларри. Его слова прозвучали негромко, но они раздались в одну из тех странных минут молчания, которые случаются в переполненных шумных помещениях. Когда все люди замолкают в одно и то же время, и внезапно любое слово становится слышно для всех.

— Я никогда и не говорил иначе, — сказал Брайс, отходя от Ларри.

Ларри покраснел, но не от смущения. Это был гнев.

— Я хороший маршал.

Лицо Брайса стало серьезным, почти печальным, но, думаю, это заметили только мы. Затем его улыбка вернулась на место, и он повернулся к Ларри; в помещении по-прежнему было тихо.

— Повторюсь, маршал Кирклэнд — я никогда и не говорил иначе

— Не позволяйте ей превратить Вас в убийцу.

И вот так наша с Ларри небольшая семейная драма, внезапно переросла в очень даже публичную. Тишина была настолько густой, что, можно было мазать ее на хлеб, вот только вряд ли этот бутерброд пришелся бы вам по вкусу. Все вокруг напряглись, чтобы лучше расслышать, потому, что скандалы нравятся всем, и полицейские не исключение.

Брайс произнес:

— В нашей должностной инструкции, Кирклэнд, насколько я помню, говорится, что мы приводим в исполнение приговоры над монстрами. Это делает нас убийцами, пусть и законными, и лишение жизни других существ, как предполагается, маршал Кирклэнд — это и есть наша работа.

— Я знаю свою работу, — произнес Ларри напряженным голосом.

Брайс улыбнулся немного шире и провел рукой по своим идеально подстриженным и волосам, жестом, как бы говорившим — да ладно тебе, все в порядке. Выглядя при этом безобидным и очаровательным. Я спросила себя: «это сделано нарочно или так, по привычке?»

— Прекрасно, хоть я и не могу еще подтвердить это лично, но знаю, что у Блейк на счету все еще самое высокое число убийств среди всех маршалов. Я знаю, что каждый сотрудник, с которым я говорил, взял бы ее в качестве напарника в перестрелке. Даже те, кто ненавидит ее личную жизнь с удвоенной силой, все равно взяли бы ее в перестрелку и доверили бы ей прикрывать им спину. Если есть более высокая похвала от одного офицера другому, то мне она неизвестна.

Если бы Ларри следовал негласным правилам поведения парней и копов, то он позволил бы ему идти, но часть проблемы заключилась в том, что эти правила, похоже, вылетели у него из головы.

— Считаете, что мне нельзя доверить безопасность людей?

— Я просто пытаюсь пойти перекусить с двумя другими офицерами, а все остальное — это ваши догадки, и никак не мои. Я всего лишь похвалил маршала Блейк и ни черта о вас не говорил. — Брайс по-прежнему улыбался, все его поведение было в рамках ничего-особенного-ерунда-недоразумение, но ощущалось и что-то тяжелое, легкий намек на сталь под маской своего-в-доску милейшего парня.

Зебровски сказал:

— Давай, Брайс, я умираю с голоду.

Он повернулся, взглянул на Зебровски, и снова улыбнулся, но в его глазах было много больше. Он хотел отвязаться от этого разговора с Ларри, но если он не может выйти из него, то просто закончит его. Еще один взгляд, и я поняла, что Ларри должен нахер заткнуться, прежде чем он перейдет ту грань, когда они с Брайсом никогда уже не смогут стать приятелями. Они не станут врагами, но, если Ларри его вынудит, они никогда не уже будут большим, чем просто коллеги — недружелюбные коллеги.

Брайс направился к нам, и Ларри отстал от него, но я заметила тяжелый взгляд, которым он его провожал. Почему всегда во всем виновата именно я?

Брайс догнал нас и двинулся вперед, спокойно сказав:

— Пойдемте, пока Кирклэнд не начал сожалеть о том, что только что наговорил. — И вот так просто Брайс оказался с нами.




Глава 14


Когда мы сели в мой джип, Зебровски положил дробовик рядом со мной, а Брайс расположился на заднем сидении, я сказала:

— Не то чтобы я не польщена, что ты встал на мою защиту, но что происходит, Брайс?

— Спасибо, Блейк, и тебе, Зебровски, за то, что не сказали, что понятия не имеете, какого черта я там наплел, и что не хотите, чтобы я с вами обедал.

Зебровски повернулся на сидении насколько позволил ремень безопасности.

— Ты всегда можешь с нами пообедать. После того как поставил Кирклэнда на место, ты можешь сидеть с нами в любое время, но почему именно с нами? Я имею в виду, что мы конечно душки и все такое, но из всех полученных предложений на обед и даже больше, почему именно мы?

Я оглянулась в темноту машины достаточно быстро, что бы заметить улыбку Брайса. Он наклонился между сидениями и я поняла что он не пристегнут.

— Пристегнись, — сказала я.

— Что? — не понял он.

— Ремень безопасности. Я фанатично к этому отношусь, поэтому пристегнись.

— Трудно говорить от сюда, — сказал он.

— Я могу остановить машину и повернуть обратно, — ответила я.

— Она шутит? — спросил Брайс.

— Нет, — ответил Зебровски.

Брайс нахмурился, но сел на место и пристегнулся.

— Отлично. И что теперь?

— Да, я предпочла бы видеть твое лицо во время разговора, но в автокатастрофе погибла моя мать, так что застегнутый ремень безопасности приносит мне облегчение.

— Мне жаль это слышать.

— Это было давно, — сказала я, вливаясь в поток машин.

— Это не значит что уже не больно, — ответил он.

Я использовала зеркало заднего вида, чтобы посмотреть назад, и он глядел на меня так, будто знал, что я взгляну на него. Я перевела взгляд на дорогу.

— Кого-то терял?

— Да, — тихо ответил он, и не было необходимости копать глубже.

Я оставила его в покое, понимая, что его потеря произошла куда позднее, моей. Гораздо проще говорить об этом спустя десятилетие или два.

Зебровски сказал:

— Так почему ты решил пойти на обед именно с нами?

Мы вернулись к разговору о менее болезненных вещах, согласно мужским правилам. У девчонок другие правила, они докапываются до сути вещей; у парней так не принято.

— О'кей, во-первых, я действительно имел в виду то, что там сказал. Даже офицеры, которые не одобряют твой образ жизни, скорее предпочтут тебя в качестве прикрытия, чем Кирклэнда или многих других. Они говорят, как мерзко якшаться с вампирами и верлеопардами, но в перестрелке они по-прежнему предпочтут твою обожаемую вампирами, и траханную пушистиками задницу любой другой.

— Они так и говорят «траханную пушистиками»? — спросила я.

Он рассмеялся.

— Не совсем.

— Итак, ты хочешь поучиться у Аниты, — сказал Зебровски.

— Что-то вроде того, — согласился он.

— Есть какие-то предпочтения в еде? — спросила я.

— Я на этой работе уже восемь лет.

— То есть, ты просто рад возможности посидеть и затрепать чего горячего, независимо от того, что это, так? — спросила я.

— Да, мэм. — Я снова поймала эту кривую ухмылку в зеркале, прежде, чем посмотрела вперед на дорогу.

— Погнали к Джимми, — сказал Зебровски.

Я кивнула.

— Вот это по мне.

Я свернула сразу за следующим светофором и мы оказались на месте. Припарковавшись и заглушив мотор, я отстегнула ремень безопасности. Остальные последовали моему примеру.

Брайс спросил:

— Мы могли бы поговорить минутку в машине?

Зебровски и я обменялись взглядами, затем кивнули и развернулись на своих сидениях, чтобы лучше его видеть. Я подумала, что мы собираемся обсудить, как провести этот обед с Брайсом.

— Я хочу узнать, как работаешь ты, а не Кирклэнд, но никак не ожидал, что детектив Арнет будет такой... настойчивой в своих попытках...

— Пригласить тебя на свидание, — предположила я.

Он кивнул.

— Дело не только в ней, — сказала я. — Ты первый в списке женской половины коллектива «кого можно первого пригласить на свидание, как новичка».

— Я это понял, — сказал он, но смотрел при этом на свои руки. Его пальцы были сжаты вместе, почти в кулаки. Мы почти подобрались к чему-то, что ему совсем не нравилось.

— Смит думал, что был классным новичком, пока не появился ты, — сказал Зебровски.

— Он с кем-то в серьезных отношениях, не так ли? — догадался Брайс.

— Да, — сказала я, — но это не всегда останавливает некоторых женщин.

В своей голове я прибавила «Это не останавливает Арнет от преследования Натаниэля», но я не сказала этого вслух. Вслух это прозвучало бы мелочно; но в моей голове это звучало неплохо.

— Да, не всегда — признал Брайс, снова взглянув на свои руки, зажатые между обтянутыми джинсами ногами.

— Ты женат? — спросил Зебровски.

Он покачал головой, потом поднял взгляд и я увидела на его лице, что-то серьезное и несчастное.

— Что не так, Брайс? — спросила я.

— Ходят слухи, что некоторые твои парни... бисексуалы?

Я одарила его не совсем дружелюбным взглядом.

— Есть парочка, но большинство просто гетерогибкие.

— Гетерогибкие? — переспросил он.

Я пожала плечами.

— Натаниэль объяснил мне этот термин. Он один из моих парней. Он пояснил, что это означает человека, который, в основном гетеросексуал, но у него есть исключения с одним или двумя людьми одного с ним пола, или если он случайно с кем-то пересечется, например, на вечеринке.

— Никогда не слышал о таком термине, — сказал Брайс.

Я снова пожала плечами.

— Как я уже сказала, этот термин мне объяснил мой бой-френд. — Но вслух я не добавила, что этот термин теперь касался и меня тоже: среди моих парней появилась девчонка. Ее звали Джейд. Мы спасли ее от садистского Мастера вампиров, издевающегося над ней на протяжении веков. Джейд была его тигрицей зова, а теперь она была моей: моей черной тигрицей, моей Черной Нефрит, как с китайского переводилось ее имя. Я честно старалась не особо думать обо всем этом. Когда я была с ней, то чувствовала защищенность, и лишь Бог знал, какой она была хрупкой, от того, что по существу была женой вампира, который был ее мастером и мучил ее веками, но сказать, что я не была абсолютно довольна наличием женщины в моей постели — было бы преуменьшением.

— Большинство людей думают, что бисексуалы это полу-геи, — сказал Брайс, — но гетерогибкие… — Он покачал головой, улыбаясь.

— Я не говорю, что некоторые из мужчин в моей жизни не би, просто не столько, как я думала. Скажем так, мне как то указали на то, женщины в нашей постели не появляются из-за того, что я была против.

— То есть они приглашали бы женщин, если бы ты нормально к этому отнеслась? — спросил он.

— Да… — произнесла я, замолчала, а потом добавила, — Знаешь, что-то слишком мы углубились в мою личную жизнь.

— А я совсем не против, — вставил Зебровски. — Это больше, чем обычно ты рассказывала мне.

Я нахмурилась.

Он поднял руки, словно говоря «Сдаюсь».

— Эй, просто высказываюсь.

— Помести девушку в середину, и ты уже не гей, так что ли? — сказал Брайс, но звучал более озлобленно, чем должно быть в таких теоретических дискуссиях.

— У тебя с кем-то недопонимание в этих вопросах? — спросила я.

Он снова посмотрел на свои большие ладони.

— Можно сказать и так.

Зебровски тихо усмехнулся.

Я пристально на него посмотрела.

— Скажи об этом, пока сам себе не навредил.

Он ухмыльнулся.

— Просто представил всех вас гетерогибких.

Если бы он только пронюхал про Джейд, насмешки стали бы беспощаднее, но я покачала головой.

— Не ври. Ты не думал обо мне в этом смысле годами, если вообще когда-либо думал. Ты один из самых счастливых женатиков, каких я только встречала.

— Анита, перестань поганить мой имидж. Я конторский распутник.

Брайс засмеялся. Мы оба развернулись к нему.

— Я подумал, что если ты нормально относишься к личной жизни Аниты, может и с моей у тебя тоже проблем не возникнет, и я полагал, что Аните будет все равно.

— На что похожа твоя жизнь дома? — спросил Зебровски. — Тебя тоже дома ожидает гарем из красавчиков?

Брайс покачал головой.

— Если бы.

— Встречаться со столькими людьми одновременно, намного труднее, чем кажется, — ответила я.

— Неприятности в раю? — спросил Зебровски.

Я нахмурилась и тяжело вздохнула.

— Просто скажем так, что я начинаю подозревать, что хорошего бывает слишком много. — Я ждала, что Зебровски сделает очередное колкое замечание, но он молчал. Я посмотрела на него и его лицо стало серьезным, что было на него не похоже.

— Что? — спросила я, и даже для меня это прозвучало подозрительно.

— Я никогда не видел тебя такой счастливой, как в последние пару лет, Анита. Неважно, что ты делаешь, но это работает. Это делает тебя счастливой.

— И? — спросила я.

— И мне не нравиться слушать, как ты пытаешься все испортить.

— Я не пытаюсь все испортить, Зебровски, просто у меня новый мальчик, который забился в истерике, увидев тела по телику. Видимо, до сих пор он не подозревал, насколько опасна моя работа.

— Я как-то не задумывался о том, что тебе приходиться объясняться о твоей работе со всеми новыми бой-френдами. Меня охватывает уныние об одной только мысли об этом. Мне и с одной Кейти-то нелегко приходиться. — Он снял очки и начал тереть глаза. Оказалось у него были утонченные черты лица, которые я не замечала, когда он был в них.

— Просто я боюсь очередного разговора с новым парнем, — сказала я.

— Понятно, — ответил Брайс.

Мы оба на него так посмотрели, как будто забыли о том, что он до сих пор сидит с нами в машине. На нас это было не похоже.

— Брайс, почему рядом с тобой мы становимся такими мягкими и пушистыми?

— Понятия не имею, — сказал он, — Но спасибо.

—За что?

— Полагаю, за то, что приняли меня.

— Так чего ты все-таки хотел? — спросил Зебровски, опять напяливая свои очки. В конечном счете, становясь копом, становишься циником.

Брайс улыбнулся.

— Я гей, и никто об этом не знает.

Зебровски издал всхлипывающий звук, и, наконец, рассмеялся. Мы оба посмотрели на него, и отнюдь не дружелюбными взглядами.

— Ох, да ну, брось, это же смешно. Арнет пошла бы на все, чтобы забраться в штаны Брайса, и Милли из техобслуживания находит с десяток причин, чтобы оказываться везде, где он может появиться, как и каждая женщина, находящаяся рядом с ним, а он — гомосексуалист. Признай, что это смешно.

— Не каждая женщина, — сказал он, и посмотрел на меня.

— Ничего личного, Брайс, но моя танцевальная карточка уже переполнена.

Он улыбнулся.

— Если хотя бы половина сплетен верна, то у тебя есть свой личный гарем, хотя это и не относится к делу. Но это в какой-то мере объясняет, почему я тебя не привлекаю.

Я пожала плечами:

— Уж извини.

— Нет, это неплохо, совсем наоборот.

— Постой-ка, — сказал Зебровски, — ты хочешь пойти на обед с единственной женщиной на весь отдел, которая на тебя не запала?

Брайс кивнул.

Зебровски нахмурился, и затем усмехнулся.

— Извини, Брайс, ты, конечно, просто душка и все такое, но, боюсь, ты не в моем вкусе.

Брайс начал улыбаться, а затем негромко расхохотался.

— О'кей, буду иметь в виду.

— Твоя сексуальная ориентация ни черта общего не имеет с работой, — сказала я.

— Нет, не имеет, но если всплывет, что я гей, заимеет.

— Возможно, — согласилась я.

— Просто хочется быть самим собой, и не быть при этом изгоем, вот и все.

Была бы я менее сочувствующей, если бы в моей жизни не было Джейд? Но она была, хоть я ни разу еще не бывала с ней на людях, отчасти из-за того, что просто не люблю походы по магазинам и прочую женскую дребедень, которой ей нравилось заниматься.

— Это твой выбор, — сказала я.

— И поскольку тебя не тянет ни к кому из нас, не так уж это и важно, — сказал Зебровски.

— Спасибо, — тихо поблагодарил он.

— И что еще? — спросила я, — Ты ведь не просто хотел поехать с нами пообедать, чтобы поведать о своем большом секрете.

— Мне нужно несколько советов, как управляться с женщинами на работе, чтобы они на меня не злились. Детектив Арнет очень настойчива.

Я вздохнула:

— Мне понадобится еда, если мы собираемся разглагольствовать о девчонках.

Брайс улыбнулся:

— И что это значит?

— Это значит, что у меня были с Арнет кое-какие трения. Она когда-то запала на одного из моих кавалеров, поэтому мне потребуется еда, прежде чем мы начнем об этом.

— Меня это устраивает, — ответил Брайс.

Зебровски просто потянулся к дверной ручке.

Мы вышли из машины и направились прямо к освещенным витринам ресторана. Не суть важно, будь ты — натуралом, геем или девушкой — мы все были копами, которые собирались провести свободное время за едой. Во время которой я изложу Брайсу короткую версию облома Арнет с Натаниэлем, а дальше мы поговорим о его личной жизни. Очень хорошая перспектива, а то меня уже затрахало постоянно быть главной темой для разговоров.




Глава 15


Зебровски удивил меня, когда заказал салат с жареным цыпленком.

— А как же гамбургер? — спросила я.

— У меня повышенный уровень холестерина. Поэтому никаких гамбургеров в ближайшее время. — Он выглядел мрачнее тучи, говоря это.

— Значит больше никаких фастфудовских гамбургеров? — переспросила я.

Он покачал головой.

Я похлопала его по спине.

— Мне жаль старик.

— Я что-то пропустил? Ведешь себя так, будто он потерял родственника, — сказал Брайс.

— Когда прокатишься в машине Зебровски, поймешь. Он живет на фастфудовских гамбургерах, а обертки кидает на заднее сидение.

— Там для меня хватит места со всеми этими фастфудовскими обертками? — засмеявшись, спросил Брайс.

Я взглянула на Зебровски. Он пожал плечами:

— Я могу все убрать.

— Я так, прикалываюсь, — сказал Брайс, переводя взгляд с одного на другого. — Что серьезно, на заднем сиденье так много мусора от фаст-фуда, что на нем никто не может сидеть?

— Серьезно, — подтвердила я.

— Я уберу. Запахи от оберток разжигают во мне аппетит.

Зебровски взял поднос с этим полезным салатом; выглядя при этом несчастным.

Свободных столиков было пруд пруди, потому что мы опоздали на ужин, а для завтрака было еще слишком рано. Нам это было только на руку, мы все были копами и никто не хотел сидеть спиной к двери, или вообще к ресторану в целом, тем более в оживленном районе, где у нас за спиной туда-сюда снуют люди. Особенно нам не нравилось сидеть у окна, когда проходящий снаружи народ мог видеть место, где мы сидим, и уж тем более мы не садились спиной к окнам. Да, шансы на то, что кто-то, прогуливаясь, откроет по нам огонь, были очень малы, но малы, не значит, что это не исключается. В полиции все такие параноики вовсе не из-за психического расстройства, они параноики, потому что встревали во множество передряг, а при нашей работе паранойя просто еще один способ оставаться в живых.

Итак, где сесть?

Расположенная в углу кабинка была у стены, граничащей с кухней, соответственно там не было окон, и поэтому как минимум четверо могли разместиться с комфортом, оставляя достаточно места для маневра, чтобы быстро достать оружие, не мешая при этом друг другу. Дверь с этого ракурса прекрасно просматривалась. Идеальное место. Мы скользнули за столик, и я оказалась зажатой между Брайсом и Зебровски, но я была достаточно миниатюрной, поэтому, если придется, смогу отстреливаться из под стола, стреляя людям по ногам и добивать их в грудь и в лицо, когда они упадут на колени, потому что так и происходит в большинстве случаев, когда пули вдребезги разносят кости ног. Да, копы думают именно таким образом, так думают все, кто живет с оружием в руках. Не сговариваясь, мы всецело были поглощены обеспечением нашего выживания.

Усевшись в кабинке, мы разобрали, кто что заказал, и молча, приступили к еде, потому что поговорить мы могли и в машине, а вот поесть, то что мы сейчас заказали, в движущейся машине никак не могли. Вы когда-нибудь пробовали есть салат за рулем? Конечно же салат я не заказывала, я взяла гамбургер, но у вас точно не получиться есть за рулем гамбургер от Джимми, если конечно не хотите остаться без вкуснейшего фирменного соуса.

— Красное мясо для тебя вредно, знаешь ли, — буркнул Зебровски скорее с отчаянием.

— У меня холестерин в норме, — ответила я, поудобнее укладывая булочку поверх всех слоев овощей на гамбургере.

— У меня тоже, — сказал Брайс и откусил первый кусок.

— Зебровски, тебе стоило предупредить, что ты будешь дуться, когда мы делали свой заказ.

— И вы бы заказали салатик за компанию со мной?

— Нет, но я чувствовала бы себя виноватой за это. — Я откусила свой гамбургер. Он оказался сочным и отменно приготовленным. Овощи были свежими, спелыми и очень вкусными. Я старалась сдержать выражение блаженства на своем лице, но, кажется, провалилась, потому что Зебровски выглядел еще несчастней.

Мы с Брайсом несколько минут жевали в тишине, потом я не выдержала:

— Прости, Зебровски, но я ем салат дома, потому что меню составляет Натаниэль, а вне дома я ем, что хочу.

— Натаниэль бой-френд с которым ты живешь? — спросил Брайс, проглатывая очередной кусок гамбургера.

— Угу, — пробубнила я, снова откусывая бургер.

Зебровски бросил на меня страдальческий взгляд.

Я проигнорировала его.

— Ты сказала, что он составляет меню, что это значит?

— Он занимается готовкой, работает за шеф-повара, засуши-повара, и всех прочих.

— Ты говоришь как в ресторане, — ответил Брайс.

Я пожала плечами.

— Парни сами это затеяли, Кто бы ни был главным по кухне, меню определяет шеф-повар. Это их система и она работает, так что я просто приспосабливаюсь. И полагаю, что раз уж я не готовлю, то мне не стоит встревать в то, как они все устроили.

— Очень благоразумно, — заметил Брайс.

Я снова пожала плечами и вгрызлась в бургер.

— Обычно она разумна, — подтвердил Зебровски, отправляя в рот небольшой кусочек салата. Он так жевал зелень, будто она была ужасно противной на вкус.

Он всего на девять лет был старше меня. Может и мне придется однажды отказаться от гамбургеров? Конечно, я осталась такой же стройняшкой, как и во времена колледжа, лишь нарастив мускулатуру. Зебровски же начал набирать лишние килограммчики в районе талии — ничего критического, но ему следовало бы следить за весом. С двумя детьми и женой ему было сложнее находить время для спортзала. Дети вообще, казалось, усложняли жизнь. Хорошо, что мне, наверное, не придется беспокоиться об этом конкретном осложнении.

— Вернись на землю, Анита, — проговорил Зебровски.

Я моргнула.

— Что?

— О чем ты так серьезно задумалась только что? — подозрительно спросил он.

— Ни о чем, — ответила я.

— Лгунья, женщины никогда не думают «ни о чем».

— Когда ты говоришь, что ни о чем не думаешь, я тебе верю, — парировала я.

— Я мужчина, я действительно ни о чем не думаю.

Я ответила ему раздраженной улыбкой.

— И какого же черта это значит?

— Это значит, что я хочу знать, о чем ты только что так серьезно задумалась.

— Я же сказала, что ни о чем, так что отвечать я тебе не намерена.

Он улыбнулся.

— Видишь, ты о чем-то думала.

Я нахмурилась.

— Кончай с этим, ладно?

— Нет, — заупрямился он.

— Ну как зелень, вкусняшка? — подколола я.

— Это было низко, Анита, — пробубнил он, копошась вилкой в салате, не пытаясь его даже есть. Может, именно так теряется вес на салатной диете — ты просто не хочешь это есть и не ешь, и, вуа-ля — вес снижается.

Я умяла свою порцию жареной картошки. Она была хрустящей, соленой и обалденно вкусной.

— Если все твои любовники — оборотни, почему они едят зелень? — спросил Брайс.

— Хочешь сказать, им нужно питаться мясом? — поинтересовалась я.

— Я тебя чем-то оскорбил? — спросил он.

Я подумала об этом.

— Извини, я просто не в настроении. Большинство из них танцовщики экзотических танцев, а от большого количества съеденного мяса иногда бывает вздутие живота и появляется животик. Когда у тебя часть работы заключается в раздевании, ты хочешь выглядеть на все сто.

— Опять же, очень разумно, — подытожил он.

— Ты, кажется, удивлен, — сказала я.

— Если бы ты слушала, то помнила бы, как Брайс говорил о том, что среди других копов у тебя репутация не очень разумного человека.

Я глянула на Брайса.

— Это правда?

Он мгновение изучал мое лицо, затем ответил:

— Они сказали у тебя сложный характер и с тобой трудно иметь дело.

Зебровски фыркнул, подавившись своей содовой.

Я нахмурилась.

— Я не иду на уступки, и если им от этого трудно иметь со мной дело, то это их трудности.

— Им завидно, что махонькая женщина выполняет работу лучше них самих, — сказал Зебровски, когда снова смог говорить, не захлебываясь.

— Махонькая? — переспросила я.

— Хочешь поспорить? — спросил он.

Я опять начала хмуриться, но потом просто улыбнулась.

— Я коротышка, так какого черта?

Брайс рассмеялся.

Я посмотрела на него.

Он поднял руки в защитном жесте.

— Эй, у меня с этим проблем нет.

— Отлично, кажется, мы хотели поговорить о тебе, разве нет?

Он кивнул.

— Как я могу отделаться от Арнет, не выводя ее из себя?

— Не думаю, что тебе удастся, — ответила я.

— В смысле?

— Натаниэль Грейсон был моим возлюбленным сожителем, но на работе я никому этого не рассказывала, поэтому увидев его пару раз, Арнет сделала вывод, что он всего лишь мой друг. Она захотела с ним встречаться, а потом ей показалось, будто я выставила ее идиоткой, не рассказав напрямую, что он мой.

— Он верлеопард, да?

Я посмотрела на него, и отнюдь не дружелюбным взглядом.

— Откуда ты узнал, какого типа он оборотень?

— Он есть на веб-сайте «Запретного плода». Они вывешивают список кто из стриптизеров, то есть танцоров, в какое животное обращается.

— Ты что, проверял моих мужчин?

— Я могу смотреть на мужчин из «Запретного плода» в целях исследования местных оборотней и вампиров и никто не станет задавать вопросов, почему мужчина-коп смотрит на мужчин-стриптизеров.

Пару секунд я чувствовала себя странно от того, что маршал Брайс рассматривал фотографии Натаниэля, или Джейсона, или Жан-Клода и испытывал к ним сексуальное влечение. Было ли это из-за того, что он был парнем? Вряд ли. Думаю это потому, что он работал со мной, а тебе не следует хотеть возлюбленных других копов, или, по крайней мере, не следует говорить этим копам, что ты тащишься от их возлюбленных.

Это просто не честно, в каком-то смысле.

— В этом есть смысл, — ответила я.

Он улыбнулся.

— Думал, что тебе будет неприятно от того, что я смотрел на твоих парней.

— Ну, это же не значит что ты на них запал, я знаю, как привлекательно они выглядят. Просто мысль о том, что ты изучал их для будущего преследования, могла бы вывести меня из себя.

Он выглядел искренне потрясенным.

— Я бы никогда не поступил так с сослуживцем.

— Джессика Арнет так поступила, она, блядь, практически сказала мне, что однажды Жан-Клод слетит с катушек и ей придется принять определенные меры насчет него.

— Да быть не может, — воскликнул Зебровски, также выглядя искренне пораженным.

— Она запугивала твоего бой-френда? — спросил Брайс.

Я кивнула. И вдруг потеряла всякий аппетит.

— Что точно она сказала? — спросил Зебровски.

— Она сказала, что Жан-Клод просто миленький монстр и что если бы не он, Натаниэль смог бы иметь нормальную жизнь.

— Она вот так прям и сказала? — поинтересовался он.

Я кивнула.

— Когда? — спросил он.

— Три дня назад.

— Почему ты мне не сказала?

— Я пыталась решить стоит ли уладить этот вопрос между мной и Арнет, или же задействовать людей посерьезней.

— И…? — протянул Зебровски.

— И я решила, что она слишком далеко зашла, запугивая моего парня. Она пришла в клуб в одну из ночей, когда выступал Натаниэль. И сказала ему, что спасет его от Жан-Клода и меня. Она что-то подобное говорила и мне, но с тех пор прошел год, а то если не два. Я думала, она отказалась от этой идеи, решив двигаться дальше. — Я посмотрела на Брайса. — Ничего личного, Брайс, но если она сможет переключить свое помешательство с моего возлюбленного на тебя, то я дам ей тебя растерзать.

— Боже, ну спасибо, Блейк, — протянул он.

— Если бы я ей с самого начала сказала, что Натаниэль мой любовник, она бы на него также запала? Мне было стыдно от того, что я жила с двумя мужчинами, и я изо всех сил пыталась не полюбить Натаниэля. Боже, я тогда так сильно пыталась отрицать, что люблю его.

— Ты действительно сопротивляешься всему, что делает тебя счастливой, не правда ли? — спросил Брайс.

— Ты и представить себе не можешь, — хмыкнула я.

Зебровски засмеялся.

— Зато я могу. Никто не проебывает свою личную жизнь круче, чем ты.

Я уставилась на него, но не выдержала выражения сочувствия и живого участия на его лице. Наконец я просто вздохнула и стала ковыряться в своей остывающей картошке.

— Ты не собираешься спорить? — удивился он.

Я покачала головой.

— Это правда, так к чему спор?

Он привстал, облокотился на стол и попытался потрогать мой лоб. Я откинулась назад, хлопая его по рукам.

— Эй?

— Проверяю, нет ли у тебя температуры, — проговорил он, — потому что ты только что сдалась и сказала «К чему спор?» Ты наверняка не здорова. — Я опять кинула на него рассерженный взгляд.

Он ухмыльнулся.

— Вот, узнаю свою сварливую напарницу. Я знал, что ты где-то там.

Меня подмывало кинуть какую-нибудь гадкую реплику в его адрес, но в итоге ухмыльнулась сама.

— Чтоб тебя, дай мне хоть две минуты побыть в дерьмовом настроении.

— Я твой напарник, это моя работа поддерживать тебя в хорошем настроении, чтобы ты продолжала быть крутым бугаем, что врывается в магазин, и расшвыривает товар с полок, позволяя ему разлететься по полу. Ты как плохиш, которого люди постоянно неправильно понимают, а я помогаю им тебя понять.

— По твоим словам я просто задира.

— Нет, вовсе нет, — возразил он.

— Ты настолько же хороша, как и твоя репутация? — спросил Брайс.

Я посмотрела прямо на него своими большими, карими глазами, и ответила.

— Да.

— Я бы обвинил тебя в хвастовстве, но если хотя бы половина из того, что я слышал — правдива...

— Без понятия, что ты слышал, — заметила я.

— Что у тебя самое высокое число убийств среди Маршалов.

— Правда, — подтвердила я.

— Что у тебя какая-то суперликантропия, которая позволяет тебе быть быстрее, сильнее, менее уязвимой, и практически неубиваемой, и при всем этом ты не перекидываешься.

— Все правда, кроме «практически неубиваемой». Я бы не поставила на этот слух свою жизнь, — ответила я.

— Что ты — живой вампир.

Я пожала плечами,

— Не знаю, что сказать насчет этого. Я не пью кровь живых людей, если ты об этом.

— А как насчет крови мертвых? — спросил он.

Мы с Зебровски уставились на него.

— Ты серьезно? — спросила я.

Он кивнул.

— Ходят слухи, что ты кормишься от вампиров так же, как они кормятся от людей.

Я помотала головой.

— Не правда.

— Что ты, в какой-то степени суккуб и питаешься от секса с вампирами.

— Такого слуха я не слышала, — ответила я, и это был честный ответ. Я слышала, что меня обвиняют в том, что я кормлюсь от секса, но не о том, что моими «жертвами» были исключительно вампиры. Я очень старалась не признавать на людях, что мне приходится кормиться от секса, благодаря ardeur-у Жан-Клода. Этот термин переводится примерно как огонь, страсть. Ardeur это особая способность, присущая вампирам определенной линии крови, основательницей которой является Белль Морт, Красивая Смерть.

— Буду считать, что это тоже не правда.

Я смотрела на него с ничего не выражающим лицом копа, потому что знала, что этот слух был почти верным, за исключением того, что я могла кормиться от секса вообще, не обязательно лишь от вампиров.

— Может, перейдем к делу, — предложила я. — Давай подводи итог слухам, а то я уже заскучала.

— Твоя способность поднимать зомби дает тебе определенную власть над всеми неживыми, включая вампиров. Вирус ликантропии, при котором не нужно перекидываться, дает тебе лучшее и от человека и от животного. Причина, по которой ты лучше остальных из нас, это то, что ты лучше вообще, чем может быть человек, и при этом все еще человек.

— Смысл ясен, — сказала я Зебровски.

— Вот только не надо, — ответил он.

— Я лучшая в убийстве монстров, потому что одна из них, да?

— Я никогда такого не говорил.

— Но об этом говорят остальные, не так ли? — спросила я.

Он неопределенно пожал плечами, выглядя вроде как не в своей тарелке.

— Не забудь, что те, кто так говорит либо завидуют моему проценту успешных операций, либо такие же завистники как Арнет.

— Некоторые из них бояться, Блейк, — сказал он.

— Боятся меня, — повторила я и оттолкнула тарелку с едой. С меня достаточно.

— Не тебя боятся, а боятся стать тобой. Они опасаются, что единственный способ работать так же хорошо как и ты, это — стать такой как ты.

— То есть ты хочешь сказать, что для этого нужно стать одним из монстров, — сказала я.

— Ты участвовала в деле, когда Маршал Лайла Карлтон подцепила ликантропию.

— Да.

Для Лайлы это была первая охота на вампиров, и могла стать последней. Она выжила после нападения вервольфа, но стала одной из них.

— Она отвоевала свой жетон, и до сих пор остается Маршалом. Она первая, кому позволили остаться после обращения.

— Я была первой, кому позволили остаться после того как мой тест на ликантропию оказался положительным, — добавила я.

— Но ты после этого не перекидывалась, — заметил он.

— Так и есть.

— Некоторые поговаривали, что это ты вдохновила ее на борьбу за свою работу.

— Это могло случиться с каждым из нас, Брайс. Единственная причина, почему я с ними не в одной лодке, только потому, что я не изменяю форму.

— Любой из нас может оказаться следующим, именно поэтому она до сих пор носит свой жетон. Еще они бояться, что она подаст в суд и выиграет. В данный момент она занимается бумажной волокитой, но если они опять отправят ее на передовую, это откроет путь тем, кто уже стал оборотнями, чтобы присоединиться к остальным.

Я закивала.

— Думаю это прекрасная идея. Я знакома с несколькими бывшими копами и военными, которые стали бывшими только потому, что подверглись нападению на работе, и это моментально стало их медицинским приговором.

Он посмотрел на меня, потом перевел взгляд на Зебровски.

— У тебя когда-нибудь был напарник, который полностью обращался?

— Если считать Аниту, конечно.

Брайс посмотрел на остатки еды у себя в тарелке. Он ел как большинство копов мужиков, скорее перекусывал.

— Блейк, насколько ты хороша?

Я взглянула на Зебровски. Он показал руками, мол «давай ответь», как швейцар, сопровождающий людей к своим местам, подталкивая их; но что же мне сказать Брайсу: правду, ложь, что?

— Я хороший коп, если ты не заставишь меня строго следовать букве закона. — Зебровски засмеялся в свой стакан с водой. Я не потрудилась бросить на него укоризненный взгляд. — Но когда дело доходит до убийства, это получается у меня лучше всего, я в этом весьма и весьма хороша.

— Кто-то мог бы обвинить тебя в бахвальстве, но это правда, а не бахвальство, — сказал Брайс.

— Она не хвастается, — подал голос Зебровски.

Я посмотрела на него. Мы обменялись одним из тех долгих взглядов, которые так любят мужики, а женщин он заставляет приходить в замешательство, это когда в одном только взгляде заключено все, что хотели сказать, работая вместе, будучи друзьями и держа в руках жизни друг друга. Я буквально удерживала его органы внутри тела, когда совсем не Викканская ведьма его выпотрошила. Когда ты реально держишь в руках чью-то жизнь, то слово «друг» не охватывает все его значение, но зато можно вложить в один только взгляд.

— Тогда, я хотел бы учиться охоте на монстров именно у тебя, а не Кирклэнда.

— На какое-то время, ты можешь к нам присоединиться, — сказала я.

— Конечно, — добавил Зебровски, — Чем больше народу, тем веселее.

— А теперь, что мне сделать, чтобы Арнет прекратила свои попытки вытащить меня на свидание?

Я покачала головой.

— Понятия не имею.

Вмешался Зебровски:

— Я понимаю только одну женщину, и она была настолько мила, что вышла за меня замуж, поэтому мне не приходиться пытаться понять кого-то еще.

Брайс кивнул.

— Вполне справедливо. — Потом он улыбнулся такой кривой очаровательной улыбочкой, которая превратилась в усмешку. Его зубы белоснежно сверкали, как в рекламе зубной пасты. В нем было что-то особенно прекрасное и по-домашнему уютное. — Я схожу на свидание с Арнет, посмотрим, может тогда она поостынет к тебе и твоим парням.

— Разве ты не хотел от нее отвязаться, а вдруг она от этого еще больше на тебе повиснет? — спросила я.

Он пожал плечами.

— Я буду встречаться с ней и другими. Буду ходить вокруг да около несколько месяцев, а потом может меня переведут в другой штат, а может Арнет станет такой ревнивицей, что я зарекусь встречаться с кем-то с работы, и тогда это станет ее виной, не моей.

— А что, не плохая идея, — одобрила я.

— И может это заставит ее отказаться от планов завладеть Натаниэлем и оставить в покое остальных твоих мужчин.

— Ты добровольно готов отдуваться за всю команду? — спросила я. — Он улыбнулся мне своей фирменной ухмылкой. — Ты же понимаешь, что эта улыбочка на меня не подействует, верно?

Улыбаясь, у него подрагивали уголки губ, как бы давая мне понять, что он знает, насколько она очаровательна, особенно когда на кого-то нацелена.

— Прости, запомню на будущее, не растрачивать попусту на тебя свои улыбки.

Это заставило меня улыбнуться, а Зебровски тряхнул головой.

— Ты просто не можешь не флиртовать с девушками, верно? — спросил Зебровски.

— Мне нравится флиртовать. Это весело, и если я с ними флиртую, люди думают, что меня интересуют девушки.

— Это такое прикрытие, — догадалась я.

— Да, — ответил он, на этот раз без улыбки.

— Утомительно скрывать кто ты на самом деле, кого ты действительно любишь, — сказала я.

Он опустил руки на столешницу и повесил голову.

— Ага. — В одном этом коротком слове не было ни капли веселья.

Не знаю, что сподвигло меня так поступить, но я перегнулась через стол и положила свою ладонь поверх его руки, моя рука смотрелась крохотной пытаясь накрыть его, но после этого он поднял на меня взгляд своих грустных карих глаз.

— Мне знакома ситуация, когда приходиться скрывать свои любовные отношения. — После моих слов он нежно улыбнулся, почти «искренней» улыбкой. Он развернул руки ладонями вверх и мы взялись за руки, когда детектив Джессика Арнет и большинство женщин с работы ввалились в кафе и заметили нас.

Еще никогда в жизни мне не хотелось, чтобы угол обзора между мной и дверью был похуже. Брайс взглянул на мое лицо и прошептал:

— Это Арнет, верно?

— Да, — ответила я.

— Если я буду встречаться с тобой, то буду в безопасности.

Я прошипела, крепко сжав губы:

— Если будешь мной прикрываться, я тебе врежу. — Он сжал мою руку и выпустил, таким образом, он сумел развернуться и заулыбаться подходящим к нашему столику девушкам. Выражения их лиц варьировались от холодного до яростного. Ярости не было на лицах девушек полицейских, но она явно проглядывала у тех, кто работал в конторе. Копы учились тщательнее скрывать свои эмоции к тому времени, когда становились детективами. По лицу Арнет, трудно было что-то прочитать, но выглядела она неважнецки. Ее треугольное лицо, которое обычно смотрелось утонченным и привлекательным, теперь стало резким, как будто ее эмоции затачивали черты лица вниз, к подбородку. Ее глаза стали такими темными, какими я их никогда прежде не видела. Во время гнева темные глаза становятся темнее, а светлые — светлее.

Другие девушки вышли у нее из-за спины, как хор недовольных.

— Теперь ты и с Маршалом Брайсом тоже встречаешься?

— Нет, — ответила я.

Брайс поднялся на ноги, и я поняла, что он напрасно тратил на них свою очаровательную улыбку. Другие девушки уставились на него так, как будто солнце прорвалось из-за туч, и это было красивое, аппетитное, яркое солнце. Арнет по-прежнему не сводила с меня глаз.

Брайс сказал:

— Я тут как раз расспрашивал Маршала Блейк и детектива Зебровски у кого из вас есть бой-френды или мужья. Однажды у меня уже возникли некоторые проблемы с одной симпатичной девушкой, которая не посчитала нужным упомянуть, что у нее есть жених.

— Зачем спрашивать Аниту?

— Ну, я хотел услышать мнение девушки, потому что они всегда больше внимания уделяют таким вещам в отличие от мужчин, и я хотел поговорить об этом с женщиной, которая мне не интересна, для объективности.

Теперь Арнет посмотрела на него.

— Она рассказала тебе что-то гадкое о ком-то из нас?

— Она сказала, что вы свободны и очаровательны.

Арнет уставилась на меня.

— Ты же не говорила, что я очаровательна, не так ли?

— Нет, но это не я стою тут перед красивым, перспективным холостяком и показываю всю свою стервозность по отношению к находящейся рядом с ним женщине, а ты, Арнет. — Кажется, это на нее подействовало, потому что она моргнула и посмотрела на Брайса, когда он приблизился к ним и завел разговор с другими девушками. Они обменивались любезностями. Арнет с минуту наблюдала за ними, будто не зная как присоединиться к беседе, а затем Брайс повернулся, посмотрел на нее, улыбнулся и сказал:

— Детектив Арнет, правда будет чудесно, если вы окажете мне честь и сходите со мной на мое первое свидание, здесь в Сент-Луисе?

— Буду счастлива, — ответила она, но в голосе не слышалось счастья. Я больше не могла видеть ее физиономию, но держу пари по сравнению с другими, в его глазах она выглядела довольно спятившей.

— Давай возьмем этих плохих парней, а потом обговорим детали.

Она дала ему номер своего мобильника. Он взял ее руку и поцеловал ее, проделав это довольно изящно. Единственный, кому удавалось сделать это и не выглядеть при этом неуклюжим, на мой взгляд, был Жан-Клод, но ему уже больше шестисот лет от роду, и он приобрел умение целовать руку леди в те времена, когда это считалось обычным делом. Большинству современных мужчин это было не под силу.

— Леди, наслаждайтесь своей трапезой, увидимся в командном пункте. — Мы с Зебровски приняли это как сигнал к действию, и встали, чтобы проследовать за Брайсом. Арнет поймала меня за руку, когда я проходила мимо нее. Я поборола желание вырвать руку. Она тихо и грубо прошептала:

— Держись от него подальше Блейк.

— Счастливо, — ответила я и пошла дальше. Она была вынуждена либо отпустить, либо вцепиться еще крепче. Она отпустила. Брайс и Зебровски оглянулись на нас, ожидая, когда я к ним присоединюсь. Я догнала Зебровски и мы последовали за Брайсом через столики к автостоянке.

— Что она тебе сказала? — поинтересовался Зебровски.

— Предупредила, чтобы я оставила в покое Брайса. — Я зашагала к джипу, а парни последовали за мной.

— Я не добавил тебе еще проблем с Арнет? — спросил Брайс.

— Понятия не имею, — ответила я, выключая сигнализацию. Я глубоко вдохнула свежий воздух поздней осени, и медленно выдохнула.

Брайс заговорил поверх крыши нашей машины.

— Прости Блейк, я не хотел сделать все еще хуже.

Я влезла за руль. Зебровски уже сидел на пассажирском сидении, пристегнутый и готовый к поездке. Брайс сел на заднее сидение.

— Тебе предстоит с ней свидание, это уже достаточное наказание, — сказала я и завела двигатель.

— Как мне удалось начать вечер, пытаясь избегать Арнет, а закончить назначив ей свидание?

— Добро пожаловать в мою жизнь, — сказала я. — Хотя, как правило, у меня такое с мужчинами.

— О чем это ты? — спросил Брайс.

Я медленно откинулась на сидение, ожидая пока кто-то за нами припаркуется на свое место и не заденет нас.

— С большинством мужчин, с которыми я сейчас встречаюсь, я не хотела встречаться. Большинство из тех, кого я люблю, я полюбила через пинки и крики.

— Че серьезно? — спросил Брайс.

— Серьезно, — в унисон ответили мы с Зебровски. Мы посмотрели друг на друга, а потом он усмехнулся. Я улыбнулась в ответ.

— Как ранее сказал Зебровски: Я ненавижу влюбляться.

— Почему? — спросил Брайс.

Я перестала париться по поводу слабоумного водителя позади нас. Он никак не мог решить — парковаться или уехать.

— Уязвимость от того, что есть что-то, что может так сильно контролировать, боязнь того, что тебе причинят боль, выбирай сам.

— Мне нравиться быть влюбленным, — сказал Брайс.

— Мне нравится быть влюбленным в Кэти, — отозвался Зебровски.

Я улыбнулась и влилась в городской ночной поток, который в Сент-Луисе был очень спонтанным.

— Мне нравиться любить тех, кого я люблю сейчас, — сказала я.

— В списке слишком много мужчин? — спросил Брайс.

— Да нет, просто, если честно, не всех мужчин, с которыми живу, я люблю по настоящему, поэтому предпочитаю не называть имен, чтобы не ранить чьих-то чувств.

— Мы не проболтаемся, — заверил Зебровски.

— Я тоже, — сказала я.

— Как же так получилось, что живешь с мужчинами, в которых не влюблена? — спросил Брайс.

— Брайс, я тебя не достаточно хорошо знаю, чтобы ответить на этот вопрос.

— Прости, а Зебровски ты можешь на него ответить?

— Он об этом не спрашивал.

Зебровски протянул мне кулак и я не сильно по нему ударила, потому что вела машину. Все те годы, что я знала Зебровски, он ни разу не задавал большинство из тех вопросов, которыми забросал меня Брайс за один вечер. Я вовсе не была уверена, что Брайс останется в десятке важнейших для меня людей, и не думаю, что захочу общаться с ним дальше, если он будет таким же назойливым. Моя жизнь удавалась, это делало меня счастливой, и я никому не хотела давать подробный отчет о том, как это работает. Особенно новоиспеченному Маршалу США, приехавшему в город всего несколько дней назад. Я поняла, что это не только из-за Арнет, я не привыкла думать задним умом, но и это можно исправить. Брайс всего лишь проявлял дружелюбие, или закидывал удочку? Я понимала, что рассказав нам про то, что он гей, Брайс поставил себя под удар. Мы с Зебровски оба могли на него воздействовать. А что если он соврал? Может, я чересчур подозрительна? Может и так, а может, пока не увижу Брайса в постели с мужчиной, я никогда не узнаю, мне он врал или Арнет. В одном я была абсолютно уверена, кому-то он точно врал.




Глава 16


Заорал телефон Зебровски. Это была звонкая песня в стиле кантри, из тех, что кажутся слишком... в стиле кантри. Смилостивившись над нами, он оборвал непритязательную мелодию.

— Эй, Дольф, — ответил он на звонок.

Мы с Брайсом только услышали, как Зебровски проговорил:

— Ситуация с заложниками? — А дальше до самого конца были только сплошные «Угу», «Дерьмо», ну и еще «Спецназ на подходе». — О'кей, давай адрес.

Он повторил его вслух специально для меня, и без лишних вопросов я начала осматриваться в поисках переулка, где можно было свернуть. Если Дольф и Зебровски хотели, чтобы мы, как можно быстрее оказались на месте преступления, то на вопросы попросту не было времени. Зебровски отключился и сказал:

— Мы нужны им, и чем скорее, тем лучше.

Я щелкнула выключателем на панели, и заработали мигалка с сиреной. Это было последнее ноу-хау в моей машине, поэтому к этой установке я еще не успела привыкнуть. Было все еще так непривычно иметь на своей машине мигалку, и уж тем более сирену, так как я не слишком была в восторге от этого воя. Я и мигалку-то включаю довольно редко, а уж сирену — только если Зебровски очень настаивает или движение слишком плотное и надо расчистить дорогу.

— Почему мы участвуем в переговорах с заложниками? — спросил Брайс.

— Потому что вовлечен вампир или ликантроп, — пояснила я.

— Она права, — сказал Зебровски, — этот Кит Борэс один из тех вампиров, о которых Шелби нам рассказала во время допроса. Он совсем недавно умерший, поэтому у него есть бывшая жена, имя, последний известный адрес проживания и двое детей в возрасте до десяти лет.

— То место, куда мы направляемся — их дом? — спросила я.

— Да.

— Этот Борэс — как давно он мертв? — спросила я.

—Меньше двух лет, — ответил Зебровски.

— Хорошо, — сказала я.

— Почему хорошо? — спросил Брайс.

— Чем моложе вампир, тем он слабее, — пояснила я.

— Всегда, или есть исключения?

— Нет, не всегда. Я знаю одного почти тысячелетнего вампира, которому никогда не стать Мастером, независимо от того, что он так давно уже существует в качестве нежити; а есть и такие, которые на уровне Мастеров, хотя им всего лет по сто.

— От чего такая разница? — спросил он.

— Сила воли, характер, счастливый случай — кто знает. — Определив нужное направление, я собиралась следовать по нему.

— Думаете, у него укрываются все вампиры, которых мы ищем? — задал очередной вопрос Брайс.

— Скорее всего, только сам Кит Борэс — вампир и экс муж. Он разведен по обвинению в домашнем насилии. У его жены есть судебный ордер, запрещающий ему приближаться.

— И он до сих пор держался от нее в стороне? — спросила я.

— Похоже на то, — ответил Зебровски.

— Твою мать, — вырвалось у меня.

— Что? — не понял Брайс.

— Вампиру сейчас терять нечего. Поскольку он убил офицеров полиции и знает, что теперь ему не светит ни суда, ни присяжных, ни адвоката, а лишь кто-то из нас, чтобы выследить его и убить. Мы же не можем казнить его больше одного раза, так что он собирается разделаться со своей бывшей женушкой, не ожидая за это никакого наказания, так как все равно умрет за убийство копов.

— Так всегда и поступают подобные ему типы, — согласился Зебровски.

— Да, — подтвердила я.

— На кого-нибудь из пропавших вампиров имеется досье в полиции или, может, они привлекались за насилие? Если Киту Борэсу терять больше нечего, то, возможно, остальным тоже? — спросил Брайс.

Мы с Зебровски обменялись взглядами. Он перезвонил Дольфу. Я начала тихо молиться, Дорогой Боженька, не позволяй, чтобы остальным пришла в голову такая же мысль. Потому что они могли бы выбрать разных людей для убийства, или и в правду взять их в заложники, или просто решили сделать что-то ужасное, что всегда хотели сделать, но никогда не делали, потому что боялись быть пойманными. Что теперь не имело значения — им некуда было бежать, и ничего не могли сделать для спасения своих жизней. Как только вампир вставал на стезю убийства, он во всех смыслах становился ходячим мертвецом.





Глава 17


Припарковавшись в точке сбора, которая практически всегда блокировала путь к отступлению с опасного объекта, я начала готовиться, ожидая дальнейших инструкций. Мы с Брайсом скрылись за джипом, надевая экипировку, когда Хилл трусцой подбежал к нам.

— Блейк, идешь со мной, как только экипируешься.

— А мне что делать? — спросил Брайс.

Хилл просто посмотрел на него и моргнул темными глазами.

— Мы знаем Блейк, и знаем на что она способна. Для нее у нас есть место. Вас я не знаю. — При других, менее напряженных обстоятельствах, Хилл был бы более дружелюбным с Брайсом, но сейчас мы были по пояс в дерьме, и на вежливость времени уже не оставалось.

Зебровски сказал:

— Не переживай, Брайс, ей всегда достаются все самые милые парни.

Брайс кинул на него хмурый взгляд, но промолчал.

— Введи меня в курс дела, — попросила я, пока напяливала бронежилет и проверяла, что он достаточно плотно прилегает к телу, чтобы все снаряжение, которое прихвачу с собой, оставалось именно там, куда я его прикреплю и ни на сантиметр не сдвинулось.

— Кит Борэс, тридцать лет к моменту обращения, два года как вампир. Он взял свою бывшую жену и ее семью в заложники. Говорит, что собирается ее убить. Говорит, что раз на него выписан ордер на ликвидацию, то ему терять нечего. Это так?

— Так, — подтвердила я, — Что насчет заложников?

— Эмили Борэс, двадцать шесть лет, на пятом месяце беременности. Ее врач говорит, что от шока, удара или падения на пол она может потерять ребенка.

Я тихо пробормотала «Дерьмо», но продолжила рассовывать оружие. Сейчас может показаться, что на мне слишком много пушек, слишком много боеприпасов, слишком много ножей, но позже все это может пригодиться.

— Это ребенок Борэса? — спросил Брайс.

Мы оба уставились на него, а потом я снова вернулась к обмундированию. Хилл ответил за меня.

— Не имеет значения.

— Он бы не стал ей вредить, если бы это был его ребенок, — продолжал настаивать Брайс.

— Ребенок от ее второго мужа, но это все еще не имеет значения.

— Но...

—Умолкни, Брайс, — сказала я. К его чести, он так и сделал.

— Мальчик семи лет, девочка — четырех, одна небольшая собака. Все находятся на кухне в задней части дома. Он заставил жену задернуть шторы.

— Так что ты можешь только просканировать все в инфракрасном спектре, а в остальном — просто слеп, — закончила я.

— Да, и он не кормился, и выглядит довольно дерьмово.

— Хочешь, чтобы я засекла его.

— Да, — сказал Хилл.

— Засекла его как? Как Блейк может видеть лучше, чем инфракрасный? — спросил Брайс.

— Все объяснения потом, — сказала я Брайсу, и обратилась к Хиллу:

— Он применял к заложникам вампирские игры с разумом?

— Не похоже, мы слышали плач и негромкие крики жены и детей. Они кажутся обеспокоенными и несчастными.

—Хорошо что они не на его стороне, и не будут оказывать нам сопротивление. Но и стрелять в него при жене и детях довольно опасно. Она может потерять ребенка, а дети будут травмированы.

— Это в наихудшем случае.

— Почему он не контролирует взглядом их разум? — спросил Брайс.

Да, я сказала ему заткнуться, но это было не очень-то дипломатично, так что я ответила на вопрос, добавив в голос сталь.

— Это не работает на автомате и сильные эмоции могут защитить тебя от таких трюков с разумом. Она, скорее всего, ненавидит и боится его. Он вампир-новичок, и не может контролировать ситуацию.

— Но...

— Достаточно, — оборвала я Брайса и обратилась к Хиллу:

— Я готова, так что начнем.

Хилл не стал переспрашивать, он на слово поверил, что у меня есть все что нужно, и что я готова к работе. Он перебежками направился вниз по улице. Чуть погодя, я последовала за ним. В зависимости от операции, предпочтительной скорости передвижения и многих других переменных, мы навешивали от десяти до двадцати килограммов дополнительного снаряжения. Хилл стрельнул в меня взглядом, улыбнулся, и рванул вперед. Вот почему они послали Хилла. Они все были в отличной форме, но Хилл был в превосходной. Он бегал не ради тренировки, а чтобы выработать выносливость. Если бы я была человеком, просто человеком, женщиной своего телосложения, неважно в какой отличной форме, мне бы с ним не тягаться. Вот только человеком я не была. Я была одним из монстров, и моими партнерами по бегу были оборотни. Хилл хорош, но всего лишь человек. Мой пульс и ритм сердца не участился, разве что самую малость. Мы вместе бежали вниз по освещенной улице, и мне приходилось семенить просто потому, что его ноги на пару десятков сантиметров были длиннее моих.

Хилл направил меня к первому дому. Мы оба просто свернули, и я смогла засечь то мгновение, когда он собрался остановиться. Это походило на то, как лев преследует газель по равнине, или как боец узнает, что следующий удар будет направлен ему в голову, ты видишь те мельчайшие движения, которые подсказывают тебе, что собирается предпринять человек. По траве было тяжелее бежать, чем по дороге, но я все же продолжила в том же темпе. На заднем дворе горел свет, в то время как соседские дворы были погружены в темноту. Он перемахнул через первый забор, держа оружие в одной руке. У меня было в каждой руке по стволу, и я с трудом выдохнула:

— Выскочка.

Послышался низкий, звучный смешок. Он не перекидывался в животное, а просто из-за подскочившего уровня тестостерона. Он был мужчиной с зашкаливающим адреналином и потому, наконец, мог использовать свое тело на полную катушку и выпустить часть нерастраченной энергии. Не только от ликантропии и секса у мужчин понижается голос. Он преодолел забор на другой стороне двора. Мы проскочили через него и также поступили с остальными. Когда освещенный дом остался позади, мы побежали дальше, погрузившись в мрак пригорода. Я доверилась Хиллу в том, что это был наилучший путь, и надеялась, что он знал обо всех препятствиях и что у нас не возникнет сюрпризов. Я доверилась в том, что спецназ зачистил все нужные дома от жильцов. Я доверилась остальным в том, что они выполнили свою часть работы, прежде чем позвали на дело меня, для выполнения моей.




Глава 18


Мы с Хиллом подобрались к задней двери дома. В горле колотился пульс, в груди ухало сердце, медленно и обильно, на теле выступил пот. Саттон и Гермес ждали нас, затаившись в ночи в кустах. В темноте я их не видела, но чувствовала запах смазки охуенно огромной пушки Саттона. Он снарядился Барреттом 50-го калибра — прекрасное снаряжение для кого-то кто решил поохотиться, скажем, на носорога, беспризорного слона или на что-нибудь сверхъестественное, чему могли навредить пули. По соседству находился жилой квартал, поэтому мне не хотелось бы, чтобы здесь стреляли из этого, потому что не попав в свою мишень, пуля летит дальше, пока не поразит что-нибудь другое. Пятидесятый калибр проделает огромную дыру в груди вампира или оборотня, а у обычного человека полностью снесет всю верхнюю часть тела. То, что Саттон притащил такую дуру, многое говорило о его уверенности в своих возможностях и силах своего напарника. Он уже закрепил «барретт» на небольшом штативе и ему не приходилось держать в руках почти трехкилограммовый ствол. Он стоял на коленях, подстелив на ровной поверхности толстую плащевку, вытащенную из сумки для снаряжения — теперь это была прекрасная точка обстрела и не надо было беспокоиться о ветках, палках, битом стекле, и прочем мусоре. Она была как одеяло для пикника, только в корзинке были иного рода вкусности.

Гермес намазался какой-то мазью для суставов, и мазал, видимо, колено, потому что запах исходил с нижней точки и точно не от локтей. Это был слабый, резковатый аромат снизу. Интересно, если бы Хилл не сказал мне, что нас прикрывает снайпер, почувствовала бы я запах смазки саттоновской пушки, или чертового колена Гермеса? Не уверена, скорее всего, нет. Мы с Хиллом опустились на колени рядом с ними, вровень с посаженными деревьями, ограждающими двор Борэса. Ни в одном дворе не горел свет. И ни в одном дворе я не видела такой густой темноты как в этом. Я на секунду задумалась, если здесь спецназ, то почему они не осветили двор, но это не суть важно. Мы с Саттоном стояли на коленях, в темноте среди декоративных кустов и маленьких деревьев, и маскировались так, как если бы находились в диком лесу. Даже выгляни вампир в окно, он бы нас не заметил. Но не о его глазах нам следовало беспокоиться.

Стоя почти плечом к плечу с Хиллом, я могла слышать его сердцебиение, слабый гулкий стук пульса в его горле, что было вполне ожидаемо. Я попыталась услышать то же от Саттона и Гермеса, и как вампир, в темноте я не могла уловить ничего кроме тепла. Я просто знала — он был там, но опять же, была бы я так уверена в этом, если бы не знала о нем наверняка? Надеюсь, нет, потому что в таком случае, это была реальная проблема со сверхъестественными существами, у которых другая чувствительность, намного сильнее, чем у обычных людей.

В моем наушнике раздался голос Линкольна:

— Дети и собака выходят.

Саттон тихо спросил:

— А наш злодей сам собаку отпустил или дети просили об этом?

— Сам отпустил.

— Дерьмо, — прошипели Саттон и Гермес одновременно.

Хилл сказал:

— Хреново.

— Что случилось? — спросила я.

— Либо он выпустил детей погулять с собакой, чтобы они не видели, как он убивает их мать, либо не хотел, чтобы собака укусила его, — пояснил Хилл.

— В любом случае, — вставил Саттон, — это не добрый знак.

— Блейк, вычисли нам его, — попросил Гермес.

Я не стала спорить, а просто посмотрела в сторону дома и снизила контроль. Обычно я говорю, что опускаю метафизические щиты, но я могла удерживать их, чтобы они защищали меня, и в тоже время была способна выйти за их пределы. Что-то вроде щита с мечом, ты можешь пользоваться мечом, и при этом прикрывать тело щитом. Именно это я сейчас и пыталась проделать с помощью моей некромантии. Использовать свои способности, не открывая себя так, чтобы вампир мог меня обнаружить метафизически. Я только недавно научилась контролировать свои силы и оставаться скрытой от радаров нежити, а до этого это всякий раз, когда я использовала свои способности, будто вспыхивал костер. В качестве приманки, для отвода глаз, он был просто великолепен, и если использовать его с умом, то можно было уничтожить то, что попыталось бы до меня добраться. Возможность делать это наименее заметно, сделало мой сверхъестественный дар очень полезным в полицейской работе.

Я потянулась к вампиру, именно к этому вампиру. И опять же, раньше я могла обратиться только ко всем ближайшим мертвецам, но теперь я могла точнее наводить «прицел» на вампиров, не связанных со мной метафизически. Если вампир был привязан ко мне каким-то экстрасенсорным образом, мне было легче с ним взаимодействовать, с чужаками же дело обстояло сложнее. Я потянулась к дому, и как бы глупо это не выглядело, но протянув руку в сторону дома, мне стало легче сделать то же самое метафизически. Не то чтобы мой палец служил прицелом, скорее моя рука была ориентиром, следуя за которым я дотянулась до дома. Она была просто визуальной подмогой, чем-то, что помогло моим глазам проложить мысленный путь.

Я почувствовала в доме вампира, но раз я никогда прежде его не встречала, то не могла сказать с абсолютной уверенностью, что это именно тот, кто нам нужен; мне приходилось полагаться на лейтенанта Линкольна, который говорил с ним по телефону и на мнение остальных, утверждавших, что это именно тот самый вампир. Мне приходилось доверять данным разведки, потому что даже притом, что на курок нажимала не я, ордер на казнь был выписан на мое имя. Именно мое присутствие, как Маршала Соединенных Штатов, позволяло привести этот ордер в исполнение по отношению к этому вампиру. Стрельба Саттона с ордером на ликвидацию гарантировала, что никакого расследования по убийству не будет. Он мог открыть огонь, убить и ни часа не потратить на объяснения со Следственным комитетом или кем-то еще, да он и минуты бы не потратил. Снайперам нравилось работать со мной, устранение всегда проходило гладко, без сучка и задоринки.

Я не могла увидеть вампира, но могла его почувствовать, не как прикосновением пальцев, а больше похоже на прикосновение чего-то своими мыслями, как-будто мысли — это некие пальцы, руки, которые могли обвиться вокруг вампира, таким образом, позволяя мне его ощущать.

— Он расхаживает туда-сюда, — прошептала я с закрытыми глазами, будто мое обычное зрение сбивало меня с толку. Неважно как дом выглядел изнутри, и насколько хорошо был освещен. Самое важное находилось в нем. И это самое важное обычным зрением увидеть было никак невозможно.

— Насколько быстро? — спросил Саттон.

— Быстро. — Я не осознавала, что двигала рукой в такт расхаживаний вампира, пока Хилл не произнес:

— Это его скорость передвижения?

Я перестала двигать рукой, широко распахнула глаза и посмотрела на Хилла.

— Думаю, да.

— Гермес, узнай, где находится женщина, — приказал Саттон.

Гермес поднял бинокль, слишком здоровый, если сравнивать с обычным.

— Она на полу, сидит спиной к шкафу, это не стена, слишком не ровная поверхность…

—Хорошо, — отозвался Саттон, и голос его уже становился тише, глубже, будто он погружался в ту часть своего сознания, которая позволяла ему сделать выстрел. Он уже лежал на подстилке, в которую была завернута его большая винтовка. Она была настолько огромна, что ему пришлось поставить ее на штатив, для равновесия. Саттон приготовился к выстрелу пятидесятикалиберным прямо сквозь стену, в движущуюся мишень, и ему нужно было не просто попасть, а сделать выстрел смертельным, потому что последнее, в чем мы нуждались, это раненый вампир в одном доме с заложником, или чтобы он двинулся на нас. Тот факт, что даже малейшее сомнение, что вампир не умрет с первого выстрела из «барретта», в первую очередь и заставил Саттона выбрать игрушку побольше. У нас такого еще не случалось, но подразделения из других городов встречали вампиров и оборотней, которые продолжали нападать после ранения из меньших калибров. И к тому же, ходила пара страшилок о том, как они продолжали двигаться, когда у них отсутствовала половина грудной клетки. Наверно это просто была неправильная половина, та часть, что не затрагивала сердце. Саттону необходимо было попасть в голову, или в сердце, или и туда, и туда за один выстрел. Не просто ранить, а к чертям выбить их начисто, и только тогда наступит окончательная смерть.

Из наушника раздался голос Линкольна:

— Мальчик говорит, что у подозреваемого пистолет. Повторяю, вампир вооружен пистолетом.

— Блядь, — вырвалось у Гермеса.

— Блейк, — произнес Саттон.

Я попыталась осторожно дотянуться до вампира, но оружие все меняло. До этого момента я думала, что вампир захочет поближе подобраться к жертве, чтобы ей навредить. Но теперь он мог застрелить ее издалека. Черт. Адреналиновый спрут распустил свои щупальца по всему телу, и стали падать мои щиты, но благодаря этому, я стала четче видеть вампира; нет худа без добра.

— Он замедляется, оборачивается, — сказала я тихо, еще сильнее понижая голос. Если бы вампир был старше, сильнее, он бы почувствовал, как я прощупываю его метафизически, смотрю на него, но, либо он был слишком слаб, либо слишком на взводе, чтобы почувствовать что-нибудь, кроме своих собственных эмоций.

— Куда оборачивается? — спросил Саттон, сильно сконцентрированным, тихим голосом.

Я указала пальцем направление. Никогда не могла объяснить, откуда я знаю, куда смотрит вампир, но была в этом уверена, просто знала это и все.

— В этом направлении находится женщина, — произнес Гермес.

— Он целится в нее? — спросил Саттон.

— Не могу сказать, — ответила я, — но он остановился. Он неподвижен, абсолютно застыл.

— Покажи мне его, Блейк, — попросил Саттон.

Я открыла глаза и сделала, пожалуй, самую сложную часть. Мне пришлось использовать и жесты и взгляд, чтобы объяснить, что вижу в своей голове и что никак нельзя увидеть с помощью подручных средств. Стоя с открытыми глазами, я постаралась сосредоточиться, чтобы почувствовать вампира:

— У окна, в полутора метрах справа от меня.

— Целюсь, — сказал Саттон.

Стена дома была отделана белым сайдингом, и ему нужна было дать ориентир. Блядь! Я постаралась описать расположение вампира в соответствии с изменением оттенка стены.

— Его голова на уровне с ним.

— Как мне это увидеть, — сказал Саттон. — Я не могу так хорошо различать цвета ночью, как ты, Блейк. — Его голос потерял спокойствие. Можно было услышать, как в его словах повышается адреналин; плохой знак.

— Женщина держит руки поднятыми, словно видит приближение чего-то плохого. Блейк, что делает вампир? — спросил Гермес.

— Думаю, он приближается к ней.

— Думаешь? — сказал Хилл.

— Черт возьми, я же не глазами смотрю, тут все по-другому. — Я еще больше потянулась к вампиру, словно вставая на метафизический край, еще один маленький шаг в его сторону и я смогу до него дотянуться, но он по-прежнему вне досягаемости. Протолкнулась еще дальше и... злость, ярость, такая ярость. На какие-то доли секунды она была как алый, полыхающий, пожирающий, заполняющий мой мозг огонь. Это вампир. Я чувствовала его эмоции.

— Боже, он так зол, — выдохнула я.

— Блейк, дай мне что-нибудь! — сказал Саттон.

Других ориентиров не было. Если бы я смогла дотронуться до вампира, может, смогла бы поглотить его гнев, как ранее с Биллингсом, но не знала, как это проделать на расстоянии. И сделала единственное, что мне пришло в голову: сбросила щиты и послала вампиру зов. Казалось, словно я все еще стою на краю, но то, до чего мне так необходимо дотянуться, было так важно, что я потянулась слишком сильно, а если тянешься слишком сильно, то падаешь. Я месяцами не позволяла себе так низко опускать щиты. Я позвала мертвеца и почувствовала, как вампир обернулся и посмотрел на меня. Он был слишком молод, слишком слаб — а моя некромантия была способна поднять реально старое дерьмецо — и он обернулся и посмотрел на меня, потому что я захотела, чтобы он увидела меня. Раньше вампиры убивали некромантов на месте, и на то была хорошая причина, так как на определенном уровне все мертвецы, такие как они, подвластны таким некромантам, как я.

— Он смотрит на нас, — сообщила я, — но я не могу удерживать его так вечно.

— Дай его мне, Блейк, — сказал Саттон.

— Наведи на него лазерный прицел для Саттона, — придумал Хилл.

Я так сильно сконцентрировалась на вампире перед нами, что потребовалась секунда, чтобы вернуться в себя и понять, что он прав. На моей винтовке был лазерный прицел. Я посмотрела на оружие так, словно оно только что появилось в моей руке.

— Ты можешь концентрироваться на вампире и пользоваться оружием? — спросил Хилл.

Хороший вопрос. Я чувствовала неподвижность вампира в доме, чувствовала его попытку бороться, когда разделила концентрацию между ним и оружием в моих руках.

— Посмотрим. Могу сказать одно: если потеряю его, то он опять начнет двигаться.

Но навести прицел для Саттона, оказалось не так просто, как если бы я стоя целилась в вампира. Это не помогло бы определить цель для офицера. Для стопроцентного успеха мне нужно было бы находиться в его позиции в физическом плане.

Хилл высказал предположение:

— Ты достаточно маленькая, а он достаточно крупный, так что просто ляг поверх него и прицелься своей винтовкой подего.

Лучше мы ничего не придумали, поэтому я легла поверх огромного тела офицера, лежащего на земле. Я все еще удерживала вампира в голове, но из-за необходимости двигаться, контроль над ним немного ослаб. Он начал сопротивляться моей воле, его гнев, который я бы смогла поглотить при тактильном контакте, теперь начинал действовать словно рычаг, отталкивающий меня от него. Я постаралась сосредоточиться внутри и снаружи, стараясь работать на два фронта. Саттон был настолько крупнее меня, что я практически вся уместилась на верхней части его туловища. Но все еще не могла принять нужной позиции для лучшего прицела.

— Я не могу стрелять, когда ты вот так на мне лежишь, — подал голос Саттон.

— Да и я нормально прицелиться не могу, — согласилась я. Вампир по-прежнему продолжал сопротивляться, и мне пришлось надавить на него чуть сильнее, чтобы тот притих, но вечно его сдерживать я не могла. У меня появилась отличная идея.

— Скажите женщине, пусть попытается выйти из комнаты, пока я его удерживаю. Может нам и не придется осторожничать при стрельбе, пытаясь ее не задеть.

Хилл не стал спорить, просто передал все в свой микрофон.

— Она встала, и движется, — оповестил Гермес.

Гнев вампира вспыхнул, словно подлитый в костер бензин.

— Стойте, — сказала я, — Скажите, чтобы не двигалась. Это выводит его из себя. Он вырвется из под контроля, прежде, чем она успеет выйти из комнаты.

Мы вернулись к нашей первоначальной идее.

— Садись, — сказал Хилл.

Я попыталась сесть Саттону на поясницу, но была слишком маленькой, чтобы прицелиться в такой позиции, поэтому в итоге, одни коленом мне пришлось упереться в поясницу Саттона, другим встать на землю и перевалиться через его плечо.

— Постарайся не давить на мое плечо, если можешь, — попросил Саттон.

Я вроде, как и лежала на нем, и в то же время нет, тщательно балансируя на таком близком расстоянии, что его жар и ритм биения сердца находились прямо подо мной, но полностью мы так и не соприкасались. Я старалась не сильно давить на него, чтобы не сбить его сосредоточенность, цель, его снайперский талант. Это потребовало слишком большой концентрации. Я перегнулась через его плечо, расположила свой АR под его «барреттом», но не слишком к нему прижимая, чтобы не мешать целиться и стрелять.

Вампир практически освободился. Я старалась удержать его, и направить «барретту» Саттона своим АR.

— Не делай так, — напряженно проговорил Саттон.

— Прости, — пробормотала я и снова позвала вампира, кидая в него свою силу, словно копье. Я почувствовала, как оно поразило его, но так же я знала, что мне нужно было отпустить его, чтобы выполнить другую часть плана. Твою мать. Я еще раз ударила в него силой, и вся направленная на него некромантия подействовала, он пошатнулся, да так, что ему пришлось ухватиться за кухонные шкафы, чтобы не свалиться. И именно в эту секунду я навалилась на Саттона, прижала свою винтовку к его так близко, как только могла, и направила его туда, где, по моему мнению, должна была находиться голова вампира. Лазерный прицел Саттона последовал за моим, словно зеленая и красная точки решили поиграться на стене дома. Моя красная точка замерла на месте, и я выдохнула:

— Здесь.

Зеленая точка Саттона накрыла мою. Я задержала дыхание, заставила тело застыть, и почувствовала, что он тоже застыл подо мной. Мы оба задержали дыхание. И в этот момент тишины и концентрации на точке прицела, позволила вампиру вырваться из-под моего контроля. Саттон выстрелил, и от его отдачи я свалилась с него и откатилась в сторону. Встав на колени и устремив взгляд на дом, я обнаружила удивительно маленькую дырочку в белом сайдинге.

Я могла слышать, как внутри закричала женщина.

— Мы достали его? — спросил Хилл, почти крича.

— Блейк, — произнес Саттон.

Я потянулся к вампиру, и удостоверилась что...

— Он мертв, готов. Мы это сделали.

Они все приняли это как факт, передали остальным, что вампир уничтожен и пустили офицеров в дом с парадной стороны, и единственным тому доказательством, что вампир мертв была я и мои психические способности. Находились в Сент-Луисе и такие офицеры, которые не доверяли мне или моим способностям, но эта команда в их число не входила. Саттон, Гермес, и Хилл доверяли мне достаточно, чтобы послать своих людей в дом с вампиром-отступником, поверив мне на слово, что угроза была ликвидирована.

Я слышала других членов команды спецназа, проверяющих комнату за комнатой и, по мере продвижения по дому, передающих по рации «Чисто». Хилл направился через двор к дому, держа приклад у плеча. Я тоже прижала свою АR к плечу и последовала за Хиллом, потому что, когда твоя команда начинает движение, ты так же трогаешься с места, когда они прикладывают свои винтовки к плечу и направляются в дом, ты идешь следом. Саттон и Гермес шли позади, так как были вооружены «барреттами», и мы вчетвером двинулись в сторону дома, держа оружие наизготовку на случай опасности. По рации мы слышали, «Дом чист. Заложники эвакуированы. Подозреваемый мертв».

Плохих парней в доме больше нет. Беременную бывшую супругу забрала поджидающая неподалеку «скорая помощь». Вампир был мертв. Удачная выдалась ночка.



Глава 19


К тому времени, когда я поехала домой, рассвет уже омыл мир золотым мягким сиянием. Я скинула СМС-ки прежде чем сесть в машину, чтобы Натаниэль и Мика знали, что я возвращаюсь. В ответ я получила «Чмоки» от Натаниэля, и «Сейчас приготовлю кофе». Я вернула «поцелуй», и тронулась с места.

Зазвучал рингтон стоящий на Мику. Вообще-то у меня был беспроводной наушник, так что да — такая вот я крутая и современная тетка.

— Привет тебе, мой Нимир-Радж, буду дома где-то через полчасика.

— И тебе утро доброе, моя Нимир-Ра. — И в его голосе слышались те улыбка и счастье, возникавшие у него всякий раз, когда он называл меня своей.

— Вы, ребята, должно быть, все еще дрыхнете. Я скинула СМС-ки вместо звонка потому, что не хотела вас будить. — Я ехала по старому 21 хайвэю, в свете раннего утра, струящемся сквозь листву деревьев поздней весны. Листья оставались еще нежно-зеленые, свежие, с оттенками желтого и золотого. Это заставило меня вспомнить стихотворение:

— Природы первый цвет — зелено-золотой, — проскандировала я вслух, слишком уставшая, чтобы произнести это мысленно.

— Что? — переспросил Мика.

— Так, стихотворение; деревья как-то навеяли мне его.

Природы первый цвет зелено-золотой,

Не удержать его, сколь ни кричи «Постой!»

Сквозь листья пробиваются цветы

Но сроку час у этой красоты…

— …и… не припомню как там дальше.

— Я помню, — пришел на выручку Мика:

Увянет скоро вешний первый цвет

И вот в Эдеме грусть, и счастья больше нет.

День зрелый утро юное сменяет,

И зыбкий золотой туман растает.


— Откуда ты знаешь все стихотворение? — удивилась я.

— Фрост — любимый поэт моего отца. Он часто читал нам его стихи и очень много цитировал.

— Я думала, твой отец был шерифом.

— Он и был, а может, и до сих пор есть.

— Шериф, увлекающийся поэзией, и мимоходом цитирующий Фроста — не дурно.

— Эй, ты первая начала цитировать, — тихо напомнил он, и снова этот отзвук счастья в его голосе, или, может, это была удовлетворенность.

— Подловил, слушай, ведь сейчас тебе ничего не мешает возобновить контакты со своей семьей.

— Ты о чем? — Веселый тон исчез, сменившись подозрительностью. Дерьмо, надо было держать рот на замке, но все равно давненько собиралась сказать это, точнее уже как несколько месяцев, и...

— Ты отдалился от своей семьи, потому что Химера использовал семьи других ликантропов против них же самих, но он мертв уже несколько лет.

— Ты убила его для меня, — тихо проговорил он, все же без того своего счастливого отголоска.

Я глубоко вдохнула, выдохнула, и решила не отвечать, потому что он постоянно об этом так упоминал, что мне становилось неловко от его благодарности.

— А потом ты хотел убедиться, что здесь ты в Сент-Луисе ты в безопасности.

— А потом Мать Всея Тьмы стала пытаться нас всех сожрать, — сказал Мика.

— Но ее больше нет, Мика. Никого не осталось, кто мог бы навредить твоим родным, если покажешь, что ты заботишься о них

— Анита, ты сама учила меня, что всегда найдутся другие плохиши.

Я слушала его, и мне становилось грустно.

— Мне так жаль, что ты узнал это именно от меня.

— Не только от тебя, — сказал он.

— Просто, похоже, ты скучаешь по своей родне. Тут у меня немного по-другому, потому что мы с моей мачехой и сводной сестрой вроде не особо как ладим.

— Я свяжусь со своей семьей сразу, как только ты отвезешь нас повидаться с твоей, — ответил он.

— Нас?

— Да, Анита, я люблю тебя, но кого бы ты взяла домой на встречу с твоим отцом? Одного из нас, нас обоих, больше?

— Вообще-то я не собиралась когда-либо возвращаться домой, — сказала я.

— Но если бы собралась, то кого бы взяла с собой в качестве своего бой-френда?

— Вампиры исключаются. Бабуля Блейк слегка не в себе. Она с катушек слетит, если я приведу Жан-Клода.

— Ладно, тогда кого?

— Тебя, Натаниэля, я думаю.

— А кого тогда мне привезти домой?

Я вздохнула, мне очень хотелось оставить эту тему к ебени матери. Я слишком устала для подобного рода бесед.

— Ты намекаешь, что не хочешь брать Натаниэля на встречу с твоими родными?

— Нет, я к тому, что, если я поеду домой к своей семье, я должен взять тебя и Натаниэля. Мы втроем были вместе с самого начала, и так на протяжении двух лет. Двух замечательных лет, и это не было бы так же замечательно, если бы с нами не было Натаниэля.

Я сказала то единственное, что могла:

— Натаниэль наш партнер… coupleness[18]. Я имею в виду, наш ménage à trois или трио, как тебе будет угодно.

— Точно, — сказал он, — Так как же мне объявиться дома без вас обоих?

— Намекаешь, что не хочешь брать нас обоих? — спросила я.

— Я не уверен, как мои родители примут меня, да еще приводящего домой другого мужчину, особенно после всех тех ужасных вещей, что я им наговорил, дабы убедить Химеру, насколько мне на них наплевать.

Я ехала в разгорающемся свете среди ярких весенних деревьев, и чувствовала себя какой-то подавленной.

— Я люблю вас — тебя и Натаниэля, — сказала я.

— Я тоже, — отозвался он.

Он говорил, что любит Натаниэля так же часто, как признавался в любви и мне, но впервые я задумалась — любил ли он нас одинаково. Любил ли он меня больше, потому что я была девушкой, а он гетеросексуалом? Хорошо, технически именно из-за Натаниэля он стал гетерогибким, но вопрос так еще и оставался нерешенным. Любил ли меня Мика больше, потому что я не была парнем? Любил ли он Натаниэля меньше по этой же причине? Я знала, что Натаниэль любил Мику, так же, как и меня, но я никогда не спрашивала своего как-бы-бывшего-натуралом парня, был ли он против «бой-френда» мужчины. Представлял ли он когда-нибудь Натаниэля в качестве своего бой-френда? Нет. Он целовал его на публике, но... сегодня для меня это было все слишком запутанно. Я слишком устала, чтобы разбираться сегодня еще и с этим.

Наконец, я сказала:

— Я просто хочу вернуться поскорее домой, чтобы вы оба обняли меня и так держали...

Он мгновение помолчал, а затем сказал:

— Вот так без настаиваний? Ты не собираешься заставлять меня заявлять о вечной любви к вам обоим или что-то подобное? — Он был удивлен.

Я была тоже немного удивлена, но вслух сказала:

— Даже не знаю.

Он засмеялся, и произнес:

— Ты так вымоталась?

— Меня обозвал монстром тот, кого я раньше считала своим другом, и погибли люди, полицейские, и…, я просто хочу прийти домой и завалиться в кровать между вами двумя и чувствовать, как тону в ощущениях от ваших рук, и уснуть.

— Звучит заманчиво, — сказал он, и в голосе его сквозила осторожность, словно он боялся, что я продолжу развивать тему.

— Хорошо, — сказала я и знала, что это прозвучало с облегчением.

— Но я должен тебя предупредить, Син не спит и расстроен, — сказал Мика. — Сначала тебе придется поговорить с ним.

Я пыталась не сердиться по этому поводу.

— Синрик знал, каков мой образ жизни. Он познакомился со мной, когда я уже была маршалом США.

— Но он никогда не видел свежих трупов на земле и при этом знал, что ты участвовала в перестрелке. Поначалу это трудно, Анита, он чертовски юн.

— Ему восемнадцать, — сказала я, и теперь это прозвучало, как оправдание.

— Я не говорю, что он слишком юн чтобы... встречаться. Я говорю, что он слишком молод, чтобы совладать с увиденным, как ты проходишь мимо кучи только что убитых вампиров, без намека на панику, вот и все.

— Ты же совсем не это собирался сказать, да? — Прозвучало это довольно сердито, но я ничего не могла с этим поделать.

— Ты же знаешь, как тебе не хочется давить в том, что я чувствую по поводу встречи Натаниэля с моей семьей? — спросил он.

— Ага. — И недовольство начало оборачиваться подозрительностью и в голосе, и внутри.

— Я чувствую то же самое по поводу твоей вины насчет кого-то столь юного в твоей постели. Ты не собиралась делать его своим, так же как и я— стать частью тройничка с тобой и Натаниэлем. Иногда что-то происходит само по себе, но то, что ты это не планировала, еще не значит что это плохо.

Я вздохнула.

— Ты прав, я действительно чувствую вину по поводу Сина, и мне жуть как не нравится это его прозвище.

— Его полное имя Син-рик и он не хочет быть Риком.

— Знаю, но я отправила бы его домой, если б могла.

— Ты можешь отправить его обратно в Вегас, Анита. Он голубой тигр твоего зова и подчиняется тебе.

Я должна была сосредоточиться на крутом повороте среди всех освещенных утренним светом деревьев, но почти потеряла контроль над управлением на долю секунды. Он опять меня удивил.

— Мне казалось, ты был одним из тех, кто говорил, что жестоко отсылать Сина обратно?

— Говорил, но это не значит, что ты не можешь этого сделать только потому, что я с этим не согласен, — ответил Мика.

Я задумалась над тем, как он это сформулировал. Указывал ли он на то, что если я сделала какую-то глупость и теперь виню себя за своего самого молодого любовника, то он может чувствовать тоже самое по поводу своего единственного любовника-мужчины? Или я просто себя накручиваю? Ага, накручиваю, но Мика тоже склонен слишком много думать, так, может, все мои размышления вполне логичны? Боже, как все запутано.

— Мир, — сказала я.

— Ты о чем? — спросил он осторожно, возможно даже подозрительно.

— Сегодня никаких вопросов, подрывающих нашу личную жизнь, идет? — сказала я.

Я почти услышала, как он улыбнулся в трубку.

— Неплохо сказано, Анита, совсем неплохо. — Он тоже казался усталым, и до меня дошло, что пока я там играла в салочки с плохими парнями, он успокаивал дома подростка вертигра и был сегодня оплотом спокойствия для Натаниэля и всех, кто переживал из-за опасности моей работы.

— Спасибо, Мика, — сказала я.

— За что? — не понял он.

— За то, что ты такой, какой есть, за то, что ты здесь, за то, что ты мой возлюбленный, за то, что ты есть в моей жизни.

— Всегда — пожалуйста, и я бы не хотел быть в другом месте, или с кем-то еще.

— Даже со всеми этими опасностями и сверхъестественной политикой? — спросила я.

— Я втянул тебя в сверхъестественную политику, собственно так мы в первый раз и встретились.

— Я уже по самые уши была в ней, когда ты появился, — ответила я.

— Возможно, но я хорош в политике, а ты помогла мне стать лучше.

— Я могла бы сказать, что ты помог мне быть лучше их, ну да ладно.

— Поторопись, — сказал он.

— Уже, — ответила я.

— Я люблю тебя, — проговорил он.

— Я тоже тебя люблю, — ответила я. У нас была пара моментов, когда никто из нас не хотел первым «бросать трубку», но, в конце концов, я подумала что это просто глупо и отключила телефон. Я любила Мику и Натаниэля. Я любила нас как «пару». Мы ладили. Наши отношения были лучше любых из тех, что я пыталась построить. Черт, да именно они двое и помогали всем остальным моим отношениям улучшаться. Мика давал кровь Жан-Клоду, и разрешал ему быть в том немногочисленном списке мужчин, с которыми он не против был лечь в постель обнаженным, хотя только Натаниэлю позволялись некие вольности. Натаниэль был таким же исключением для Мики, как для меня Джейд. Моя жизнь менялась с такой скоростью, что год назад я о таком даже не могла и помыслить, но как сказал Мика, то, что ты это не планировал, еще не значит, что это плохо. Так уж сложилось, и самое непреднамеренное, что приключилось со мной — это восемнадцатилетний вертигр, у которого впервые возник вопрос по поводу моей работы «Как ты можешь рисковать своей жизнью и так сильно меня пугать». Я и не пыталась в чем-то его переубедить, потому что Мика прав, у меня были серьезные проблемы с Синриком, Сином, Боже, ну и имечко. http://laurellhamilton.ru Теперь у меня дома возникли все те проблемы, которые ожидались бы от детей. Я по-прежнему видела в нем ребенка, и к тому же, он был еще и моим любовником, так что, скорее, все-таки я не совсем считала его ребенком, но все равно он был еще совсем зеленый... Не только годами, но еще и беззащитностью, неопытностью... зеленый в том смысле, что он еще ничего не повидал в жизни, не успел набраться горького опыта. Я была его первой любовницей, и да, нам тогда оттрахал мозги самый большой и злой из всех вампирюга. Все было подстроено с холодным расчетом на то, чтобы я была занята, в то время как осуществлялся его гнусный замысел, но кто бы или что бы это ни сделало, именно со мной Синрик потерял девственность во время метафизической оргии. Мне все еще стыдно думать об этом, хотя и немногое помню о той ночи. Я словно нажралась тогда до поросячьего визга, и только сейчас начинаю вспоминать небольшие фрагменты той ночи.

Я была у него первой, и ненавидела себя за это. Нет, я чувствовала вину за то, что не любила его. Даже после целого года, что он провел с нами, я все еще не смогла его полюбить. Он нравился мне, и секс у нас был достаточно регулярно, что предполагало наличие у меня к нему чувств, но я не любила его. Я даже и приблизительно не заботилась о нем так, как заботилась о других в своей жизни; в списке моих привязанностей слишком много имен стояло перед именем Синрика, поэтому и чувствовала себя виноватой. Я была его белым рыцарем в сверкающих доспехах, появившимся, чтобы спасти его и подарить первую любовь, что для него означало — после мы вместе уедем в сторону заката и будем жить вдвоем долго и счастливо, но однажды я проделала нечто похожее с Натаниэлем, и это действительно отлично сработало. Задумавшись об этом, я поняла, что тогда так же всеми силами старалась не полюбить Натаниэля. Он заставлял меня чувствовать себя виноватой не по этому, но, тем не менее, я долго и упорно сопротивлялась этой любви. Разве не также я сопротивлялась любви к Жан-Клоду?

Я была уже почти на подъездной дорожке к дому. Дерьмо, я всегда так брыкаюсь перед тем, как начать кого-то любить? Нет, не всегда. Я пыталась любить Ричарда почти с самого начала, и Мику я полюбила сразу. Двое мужчин, из какого количества? Да слишком большого. Дерьмо, я пожалела, что не подумала об этом раньше, потому что теперь я чувствовала себя виноватой идиоткой. Был ли Синрик еще одним парнем, с привязанностью к которому я борюсь, и почувствую ли я к нему любовь в конечном итоге так же, как это произошло с Натаниэлем или Жан-Клодом? Дерьмо, дерьмо, и еще раз — дерьмо! Мне та-а-ак не хотелось думать, что это действительно так.



Глава 20


Я вылезла из джипа, оказавшегося вторым в ряду из машин перед уже заполненным гаражом. Когда мы все находились дома, а у телохранителей были свои авто, машин было хоть соли. Охрана старалась парковаться дальше вниз по улице и меняться таким образом, чтобы никто не пронюхал — сколько и кто охраняет нас в это время, но все равно машин было в избытке.

Я уловила движение со стороны дома и на секунду встретилась глазами с Брэмом; его кожа была темной в действительности почти черной, но в форме леопарда он был пятнистым. А поскольку другие со светлой кожей приходились черными леопардами, я спросила, почему так, на что получила ответ, что окрас их животного не имеет ничего общего с их человеческой генетикой, но все что связано с генетикой их животного передается человеку. Так, если ты происходишь из линии леопардов с пятнистым желтым окрасом, таким ты и будешь, и ничего из твоей человеческой формы, будь то светлая или темная кожа, не проявиться. Я не стала кивать на этот его мимолетный взгляд, и он тут же пропал из виду. Просто «заметили» друг друга. Если бы кто-то сейчас на нас смотрел, что, кстати, маловероятно, это мое «замечание» его не так важно, как то, что я могла сделать, выдав его. Брэм был экс военным и боевым ветераном до нападения верлеопарда, так закончилась его военная карьера, по причине «здоровья». Он и его постоянный напарник, Арэс — вергиена и бывший снайпер, запретили нам все кивки, махания, и прочие знаки общения с дежурившей охраной. Они выходили из себя, пока мы все не научились. Я не махала, но позволила себе едва кивнуть.

Я дернула ручку двери, перед тем как открывать ее ключом. Потому что не все запирали дверь. Она открылась, и я вошла в дом. Гостиная пребывала в полумраке, шторы все еще были задернуты, но через открытый арочный проем в кухню разливался смех, разговоры и яркий утренний свет. Это был шум счастливых голосов, не тот фальшивый гомон, когда заваливаешься на вечеринку, где люди стараются хорошо провести время, пытаясь найти тему для разговора, нет, это были люди, которые знали и любили друг друга, и им было о чем говорить. Я поставила сумки со снаряжением у двери. Воздух наполняли запахи свежеиспеченного хлеба и бекона.

Мика стоял в дверях нашей спальни напротив гостиной, разговаривая по телефону. Он улыбнулся, помахав мне рукой, и его зелено-золотистые леопардовые глаза сверкнули в полумраке, отражая свет. Он был моего роста, и деликатного телосложения, практически любая одежда скрывала мускулы и только широкие, как у атлета, плечи, тонкая талия и узкие бедра показывали, насколько он был накачан. На нем была футболка, подходящая нам обоим, у нас были даже несколько пар джинсов, которыми мы могли поделиться друг с другом. Я никогда не встречалась с кем-то столь маленьким вроде меня, и мне это нравилось.

Я, было, пошла к нему, чтобы поприветствовать его поцелуем, но его телефонный разговор остановил меня. Ему нужна была полная концентрация на разговоре.

— Стивен, ты — не твой отец. Ты никогда не будешь таким деспотом, как он.

Нахмурившись, Мика откинул свои темно-каштановые кудри за плечи. Стивен был вервольфом, так что он мог спокойно позвонить своему Ульфрику, царю волков, но Мика стал, де факто, лидером почти для всего мохнатого сообщества, потому что он на самом деле руководил, а не притворялся кем-либо еще. Настоящий Ульфрик, Ричард Зееман, все еще пытался строить из себя Кларка Кента, и скрывал, что он «Супермен», м-м, то есть «волк». Он преподавал биологию в колледже. По крайней мере, теперь он отказался от средней школы, ведь если бы в то время обнаружилось что он оборотень, это могло стоить ему работы. Колледж относился к такому мягче.

Со Стивеном и его братом-близнецом отец обращался крайне отвратительным образом, поэтому парень был перепуган тем, что его подруга хотела завести ребенка. Стивен был убежден, что будет жестоко с ним обращаться, поскольку его собственный отец поступал именно так. Терапия могла помочь избавиться от кошмаров детства; но после этого — все, что вам поможет — ваша сила воли, вы сами и люди, которым вы можете доверять, на чье плечо сможете опереться.

— Стивен, я верю в тебя, — сказал Мика. — Если не хочешь заводить ребенка, это — твой выбор… — Он слушал в течение минуты, а затем продолжил: — Знаю, Ванесса повернута на детях. Я сожалею, что она поставила тебе ультиматум, Стивен, но она также имеет право выбора. — Думаете, будучи королем и королевой леопардов, Нимир-Раджем и Нимир-Ра, вы имеете власть и правление — да, вы действительно это делаете — но, в конце концов, в основном, все сводится к тому, что приходится быть отчасти — родителем, отчасти — врачом, иногда — пряником, а иногда и кнутом, в некоторых случаях — вести себя, как чирлидер, а в других — строго наказывать нарушителей дисциплины. Я очень старалась соответствовать, но Мика был действительно в этом хорош.

Я послала ему воздушный поцелуй, он жестами показал ответный, затем направился в спальню и закрыл за собой дверь. Ему пришлось еще какое-то время успокаивать Стивена. Я, честно говоря, уже начинала верить, что Стивен сможет преодолеть все свои проблемы, чтобы сохранить отношения с Ванессой. Но этот звонок меня расстроил, так как они с Ванессой были по уши влюблены друг в друга, и каждый, кто говорит, что любовь преодолеет все — херовы лгуны. С любви хорошо начинать отношения, но это лишь начало, а не конец.

Перед тем, как идти в кухню, я отмыла руки в ванной. Не следует садиться завтракать со следами крови под ногтями. Конечно, никакой крови на моих руках не было, но... это уже превратилось в ритуал: я всегда мыла руки и очищала с себя больше, чем просто от микробов и грязи с мест преступлений.

Натаниэль стоял, наклонившись, вынимая что-то из духовки. Его каштанового цвета коса ниспадала на пол, потому что была слишком длинная и путалась в ногах. На нем была лишь пара джинсов, застиранных до такой степени, что они казались почти белыми, и еще темно-фиолетовый фартук шеф-повара поперек его мускулистого торса. Он был моим возлюбленным уже более трех лет, и я знала, как новый фартук оттеняет его глаза, ну и как старый — тоже.

Никки стоял у плиты в футболке, обтягивающей его мощную, накачанную грудь. Его шорты были сделаны из старых джинсов, так что очень подходили к выпуклостям его бедер. Он был довольно высок, и для своих ставосьмидесяти нарастил недурную мышечную массу. Так как фартуки он недолюбливал, за пояс у него было заткнуто кухонное полотенце и то, что он накинул на себя рубашку, чтобы не испачкаться от брызг шкварчащего бекона — было его единственной уступкой при ведении домашнего хозяйства. Официально он с нами не жил, но частенько зависал в нашем доме. У нас имелась постоянная охрана, и он был одним из лучших телохранителей. Также он был львом моего зова, и моим любовником, хотя и не был возлюбленным.

Натаниэль занимался тяжелой атлетикой потому, что был танцором экзотических танцев, так, просто к слову. А Никки занимался потому, что был телохранителем, и ему нравилось тягать тяжести. И по его телу было отлично заметно, насколько это ему нравилось. Его светлые волосы были коротко подстрижены сзади и с боков, как у скейтера, но челка была косая, этакий желтый треугольник, закрывающий половину лица. Выглядело очень по-анимешному, вот только это было не данью моде. Челка закрывала пустую глазницу. Глаз он потерял уже очень давно, еще до того, как он стал верльвом, и моим телохранителем.

Синрик — Син — был последним в рабочей части кухни. Его темно синие волосы отросли настолько, что во время готовки ему приходилось собирать их в конский хвост. Я поймала взгляд его голубых-преголубых тигриных глаз. Большинство людей принимали его за человека, потому что не ассоциировали тигров с голубыми глазами. Но вертигры имели отличие от остальных верживотных тем, что рождались с глазами и волосами, не всегда свойственными людям, как, например, темно-синие волосы Синрика. На нем были темно-синие джинсы, за последний год он вымахал почти на десять сантиметров, так что нам пришлось накупить ему новых штанов, так как в старые он уже не влезал. Такое случается, когда тебе восемнадцать. Он был выше Натаниэля, и почти уже догнал Никки, хотя в плечах уже, чем Натаниэль, а рядом с Никки так он вообще выглядел чертовски худым. Да на фоне Никки большинство остальных мужчин выглядели тростинками. И сейчас, когда они все трое стояли, отвернувшись от меня, до меня вдруг дошло, что Син вовсе не выглядел маленьким мальчиком. Он стал завсегдатаем спортзала и начал посещать новую сверхъестественную футбольную лигу, и полюбил беговую дорожку. Он был квотербеком команды штата Миссури, и несколько тренеров из серьезных учебных заведений уже проявили к нему интерес. Сверхъестественная футбольная лига в колледжах появилась только в прошлом году, но поскольку игры с участием взрослых мужских команд сверхъестественной любительской лиги побили все рейтинги на платном ТВ, то колледжи тоже решили подключиться, так что создание у нас профессиональной лиги было вопросом нескольких месяцев.

Джина накрывала на стол. Ее темные, практически черные волосы, были коротко подстрижены и искусно закручивались вокруг ее личика. Если бы у меня волосы были такой длины, на голове бы был полный бедлам, но у всех по-разному. Джина была высокой, почти метр восемьдесят ростом, а взгляд ее темно-серых глаз скорее был направлен на ее мужа и ребенка, нежели на тарелки, так что сервировка выглядела несколько неуклюже, пока она ходила вокруг стола. Но мне было плевать. Идеальное расположение предметов на столе весьма переоценивают, и выражение счастья на ее лице того стоило.

Зик пребывал в получеловеческой форме, а это значило, что он выглядел скорее как киношный оборотень, вот только глаза его остались человеческими. Обычно, когда оборотень слишком долго пребывает в животной форме, то первым делом меняются его глаза, становясь звериными, но по какой-то причине, с Зиком произошло с точностью до наоборот. Его голубые человеческие глаза были заключены в морде киношного монстра. Ребенок у него на коленях посмотрел вверх, и засмеялся. У него были отцовские глаза, за исключением того, что это было очень человеческое лицо, с короткими темные волосами, что только начали отрастать, но уже напоминали материнские кудряшки.

Они стали жить с нами, потому что под «Цирком проклятых» ребенку не хватало солнечного света и при выходе на улицу у него начинались приступы боязни открытых пространств, как у выжившего после апокалипсиса человека. Они прожили с нами два месяца и за это время у Ченса уже наблюдалось значительное улучшение. У ребенка стали розоветь щечки, да и сам он стал намного счастливее.

Натаниэль одарил меня ослепительной улыбкой, повернувшись с хлебом в руках, одетых в рукавицы. Он поставил хлеб на прохладную поверхность у раковины, снял рукавицы и направился ко мне. Син оторвался от помешивания чего-то, и улыбнулся. Какая-то мысль или эмоция так быстро промелькнула на его лице, что я не смогла ее разобрать, но от нее, что бы это ни было, его улыбка на мгновение померкла. Наконец он произнес:

— Привет, Анита. Рад, что ты дома.

Вот оно, простое предложение, состоящее из нескольких слов, которые можно было сказать позже или вовсе не оглашать. По крайней мере, он знает, что не стоит произносить вслух «Я беспокоился за тебя» или «Как ты могла так меня напугать» или «Рисковать нами» или... Ричард Зееман, мой бывший решительно настроенный бой-френд, единственный в моей жизни, произносящий подобное вслух. Вот почему он оказался за бортом моей жизни, а не на кухне, возясь с завтраком.

Никки начал вынимать щипцами бекон со сковороды. Бекон выглядел очень хрустящим, поджаренный именно так, как мне нравится. Он оглянулся на меня и сказал:

— Завтрак почти готов.

Джина и Зик поздоровались, и ребенок засмеялся — таким низким рокочущим смехом, что бывает у некоторых маленьких мальчиков, и какой никогда не услышишь ни у одной маленькой девочки.

Поздоровавшись со всеми, я двинулась вперед, чтобы в центре кухни встретиться с Натаниэлем. Он бросил рукавицы на кухонный остров и направился ко мне той сексуальной, виляющей походкой, которую он использовал на сцене. Покачивания его бедер заставляли зрителей в «Запретном плоде» визжать от восторга, но это шоу было только для меня. Кроме того, это была реальность. Трудно объяснить, насколько это отличалось, но отличие было, ну, или отличие состояло в том, что случилось в следующее мгновение.

Я улыбнулась, и он улыбнулся мне в ответ. Его лавандового цвета глаза стали темнее, и не только из-за фиолетового фартука, прикрывающего его обнаженную грудь. Глаза Натаниэля выдавали его эмоции: насыщенный цвет означал, что он счастлив, хотя по-настоящему темно-фиолетовый означал, что он рассержен. Три совместно прожитых года как один месяц. Я знала его лицо, как свое собственное, а быть может, и лучше. Так как мне не случалось проводить много времени, глядя в собственные глаза. Улыбку, которой он меня одарил, никогда не увидишь в клубе; та улыбка, что наполняла его глаза... любовью. Его любовь ко мне светилась в его глазах, лице, и я знала, что мое лицо отражало те же чувства в ответ, как вода отражает солнце радостным, ослепляюще-ярким светом.

Мои руки скользнули вокруг его талии, ладони двинулись по шероховатой ткани передника, по гладкой, мускулистой обнаженной пояснице и обратно. Боже, как же он был хорош на ощупь, даже слишком, и это заставило меня на мгновение прикрыть глаза. Он притянул меня к своему телу, так, что мы соприкоснулись от груди до паха. Он не держал меня слишком сильно, лишь слегка, так, чтобы по-настоящему почувствовать, как он рад меня видеть, и я могла бы о него потереться. Но я не сделала этого, так как мы были не одни, но играющая у него на лице улыбка, говорила мне — он знает, что я об этом думала. Улыбка в основном озорная, с капелькой поддразнивания, и светящиеся уверенностью глаза, что он точно знал, как на меня действовал, и насколько он был красив. Когда-то он считал, что только его красота и сексуальные навыки заставляли других ценить его, но теперь он знал, что значит для меня гораздо больше, и это придавало ему уверенности, которой не было раньше, когда я только встретилась с ним.

— Целуйтесь уже, — сказал Синрик, — пока остальные из нас станут в очередь.

Я недружелюбно зыркнула на него, но Никки добавил:

— Еда стынет, Анита.

Натаниэль просто наклонился, изогнувшись всем телом ко мне. Я бы так и спорила дальше со всеми, но Натаниэль просто придвинулся ближе, заставляя меня подняться на носочки и прижаться своим лицом к его лицу.

Мы поцеловались. Касание губ превратилось в ласкание ртов, но целомудренное, в отличие от наших обычных стандартов. Я разорвала поцелуй, положив руку ему на затылок, и глядя ему в глаза с такого поразительно близкого расстояния. Мне хотелось протолкнуться языком между его губ, как следует пошалить своими руками, но у нас были зрители, в числе которых ребенок. Было время, когда я не волновалась о таком маленьком шкете, предполагая, что он не обратил бы на это внимания, но Мэтью, которому сейчас уже три года, сын вдовы одного из вампиров Жан-Клода, и с которым мы иногда нянчились, научил меня обратному. Он настаивал, чтобы я целовала его каждый раз, когда вижу, но выводило меня из себя то, что он хотел, чтобы его целовали в губы, как остальных больших мальчиков, потому что все большие мальчики целовались с Анитой. Его мать, Моника Веспуччи, считала, что это мило. Но я так не думала. У Мэтью, очевидно, сформировалось очень твердое мнение о взрослом поведении, на что я полагала, что он слишком юн, чтобы думать об этом.

Мы с Натаниэлем уже обсуждали это мое беспокойство по отношению к малышу, поэтому он просто отпустил меня с улыбкой, поднимая мою руку и прижимая костяшки пальцев к губам, а потом отступил, чтобы достать из холодильника нарезанный для тостов хлеб.

Никки и Синрик одновременно шагнули вперед и уставились друг на друга. Синрик был сейчас почти так же высок, как Никки, но Никки по-прежнему был почти в три раза шире его в плечах и груди, что означало, парень выглядел почти хрупким на его фоне.

— Я — ее синий тигр зова, — сказал Синрик. Его руки, хоть и сжатые в кулаки, свободно висели по бокам. Он старался держать свои плечи прямо, не горбиться, и вообще не выказывать тех вторичных признаков, указывающих на то, что люди собираются, малость, посчитать друг другу ребра.

— А я просто ее Невеста Дракулы, ее пушечное мясо, — произнес Никки, но ничего не отражалось в его голосе, что могло бы указывать на то, что он это не одобряет или считает недостойным.

— Точно, — сказал Синрик.

— Если бы мы проделывали какие-то формальные вампирские штучки, ты бы шел первым, но сейчас мы на нашей кухне, и по правилам оборотней я все еще могу выбить из тебя все дерьмо.

Должно быть, я как-то дернулась, потому что Натаниэль произнес: «Анита». Это заставило меня взглянуть на него, спокойно стоящего у плиты. Он покачал головой. И я послушалась его. В этот момент мнению Натаниэля стоило доверять, но если дойдет до драки, я должна буду их остановить.

— Почти все в парде Мики сильнее его физически, но они подчиняются ему и уважают его, как своего Нимир-Раджа. — Синрик не злился, он просто пытался понять.

Никки кивнул.

—Правильно, но право руководить ты зарабатываешь не выбиванием дерьма из всех подряд. И это одна из причин, почему я не был Рексом в моем прежнем прайде. Скорее всего, я смог бы выиграть бой с нашим царем, но он был лучшим лидером, чем я, и я понимал это и без драки.

Синрик нахмурился, лицо его было очень серьезно.

— Но твой прежний Рекс был бойцом и наемником, а Мика — нет.

Заговорила Джина, и сейчас ее лицо уже не светилось от счастья. Глаза были испуганными, когда она обернулась к ним.

— Мика спас меня, он спас нас всех. Он предложил Химере себя вместо нас. Он был достаточно сильным, чтобы Химера не мог заставить его оставаться в животной форме, как он сделал с Зиком. Мика перекинулся в леопарда и понес наказание, хотя и не знал, сможет ли когда-нибудь вернуться в человеческую форму снова. Вот почему его глаза — глаза леопарда. Раньше глаза у него были карие. — Высокая женщина ссутулилась и обхватила себя руками, словно ей было холодно в теплой кухне.

С того места стола, где сидел Зик, раздался глубокий, рычащий голос.

— Ты понятия не имеешь, что это такое — застрять на несколько недель в теле животного. Тебе кажется, что ты сходишь с ума, и начинаешь надеяться, что навсегда останешься зверем, потому что тогда, по крайней мере, ты не будешь знать, не будешь помнить, что был человеком.

Ребенок на его коленях перестал веселиться и смотрел в лицо отца с тем торжественным выражением, которое заставляет нас думать, что маленькие дети все понимают.

Синрик подошел к Джине и обнял ее.

— Прости, пожалуйста, Джина, я не хочу, чтобы ты из-за меня грустила. — Он крепко обнял ее, и погладил по волосам, как будто успокаивал ребенка. Он посмотрел на оборотня. — Мне очень жаль, Зик, я не хотел об этом напоминать.

Джина обняла его в ответ, отвернулась, вытирая слезы, и вернулась к своему мужу и ребенку.

Синрик двинулся к Никки.

— Ты первым получишь свой поцелуй, и не потому, что ты — сильнее и можешь легко положить меня на обе лопатки. Ты прав, сила — не главное, иногда надо быть умнее, а сейчас, я вел себя как дурак. И думаю, следует в этом признаться перед всеми присутствующими.

Никки положил ему руку на плечо.

— Ты учишься гораздо быстрее, чем я в твоем возрасте, Син.

Синрик усмехнулся, закатывая глаза.

— Это комплимент или мне стоит обидеться?

Никки легонько пихнул его рукой, ухмыльнувшись в ответ. Небольшой толчок отодвинул Синрика назад на несколько сантиметров. Натаниэль улыбался, глядя на них обоих. Наши глаза встретились через всю кухню, и его, казалось, говорили, «Ну что, видишь, они все утрясли». Я могла только улыбнуться в ответ.

Никки повернулся ко мне. Его лицо по-прежнему сияло весельем. Он обнял меня своими здоровенными ручищами, притягивая ближе к себе. В моей жизни были мужчины выше Никки, но никто не был настолько мускулист. По правде говоря, это слегка выходило за рамки моих предпочтений, но это всего лишь Никки, и я знала, как обвиться вокруг него своим крохотным тельцем, покоясь в объятиях горы этих мышц, всей этой силы. У каждого мужчины в моей жизни было свое чувство, свой вкус, свой стиль... во многих вещах. Никки был как мускулистая конструкция из мужественного добра.

Я приподнялась на цыпочки, навстречу ему. Его тело и грудь поглотили меня, поэтому было похоже, что я скольжу меж всех этих мышц, чтобы достигнуть его губ. Я поцеловала его. Поцелуй начался нежным, а затем Никки развернул нас таким образом, что его широченная спина скрыла нас от глаз Джины, Гарольда и маленького Ченса. Никки превратил нежный поцелуй во что-то с языком и зубами, пока мои пальцы не напряглись на его спине и мне не пришлось бороться, чтобы не впиться в него ногтями там, где это заметят. Тяжело дыша, я разорвала поцелуй.

— Достаточно, Никки, хватит.

Он усмехнулся мне.

— Возможно, я и не из твоих любимчиков, но мне нравится, как ты на меня реагируешь.

Мои вампирские силы исходили от Жан-Клода, а он происходил от линии крови Бель Морт, Прекрасной Смерти, чьей силой были соблазнение и секс, но нечто изменилось между ней и Жан-Клодом так, что его силой стал не только секс, но и где-то во всем этом примешивалась любовь. Моя сила развилась в этом направлении, как своего рода эволюция вампирских отношений. Бель удавалось делать своих «жертв» одержимыми ею, пристрастившихся к ней, едва ли чувствуя что-то в ответ, тогда как Жан-Клоду приходилось быть осторожным, чтобы не перестараться и потом не испытывать чувств от применения своих вампирских чар, а Никки оказался одной из последних моих жертв, когда я не достаточно себя контролировала, спасая себя. Было так хорошо прикасаться к Никки, оказаться в его объятиях. Если вам не с чем сравнить, вы бы решили, что это любовь, как при «истинной любви», но это не так. Скорее это было больше одержимостью, и не важно, что там пишется в книгах и показывается в кино, одержимость — это не любовь, хотя, когда он держал меня так, с все еще сияющим после поцелуя лицом, а мое сердце по-прежнему колотилось после прикосновения его губ, трудно было объяснить разницу. Я не чувствовала к нему того, что чувствовала к Натаниэлю, Мике или Жан-Клоду, но неужели это было нелюбовью или просто любовью иного рода? Я пыталась перестать копаться в том, что есть любовь, а что нет, но... временами вам просто необходимо подразнить гусей. Я просто научилась не слишком часто рассуждать на эту тему. Гуси злятся, если их раздразнить.

Часть силы ardeur-а, огня линии Бель Морт, состояла в том, что вы могли контролировать кого-то лишь настолько, насколько готовы были подпасть под контроль сами, заставив их любить вас также сильно, как вы их, заставив жаждать вас так же сильно, насколько вы были готовы сгореть ради них. Бель Морт не обладала этой стороной эффекта, но Жан-Клод находился на грани контроля. У меня же с этим было еще больше проблем, но опять-таки, я по-прежнему была жива, и все еще человек. Возможно, из-за этого мне было труднее оставаться достаточно отстраненной, чтобы вынуждать кого-то хотеть меня, полюбить, без риска для моего либидо и сердца?

Никки покинул мои объятия и его место занял Синрик. И вот я уже смотрю в его голубые глаза с темно-синими радужками вокруг зрачков и цвета бледно-голубого неба по внешнему краю кольца. Утренний солнечный свет заставил его волосы, выбившиеся из конского хвоста, казаться синими. При тусклом свете вы могли предположить, что это такой оттенок черного с голубоватыми бликами, но для этого свет был слишком ярок. Бесспорно, эти густые, прямые волосы обладали насыщенным оттенком синего. Они не были окрашены, а являлись символом другой его формы — его голубого тигра.

Обняв Синрика, я чувствовала его настолько знакомым, что мы оба знали, куда поднимутся наши руки, где они сомкнуться, и как соприкоснуться наши тела. Мы провели год, открывая, как все это между нами работает, но... смотря в это красивое, но такое юное лицо, я все еще испытывала почти такое же противоречивое чувство, как и год назад.

— Что? — мягко спросил он.

Я покачала головой.

— После объятий с Никки ты кажешься таким хрупким.

Синрик засмеялся, оглядываясь на другого парня.

— Любой покажется хрупким после объятий Никки.

Я кивнула, соглашаясь.

— И правда.

Синрик стал моей случайной жертвой. Мать Всея Тьмы связала нас, потому что имевшийся у нее план нуждался в том, чтобы я была отвлечена и могущественна, и тот факт, что Синрику было всего шестнадцать, он был девственником и мы не знали друг друга, не имел никакого значения для существа, что хотело утопить мир в крови и смерти. Что такое невинность одного по сравнению с теми смертями и хаосом, которые она принесла за много тысяч лет своего существования? Если рассматривать это в таком свете, то, что она сотворила со мной и Синриком — почти доброе дело... но только почти.

Он повернулся ко мне, лицо все еще сияло от смеха и подшучиваний с двумя другими парнями. Я даже не слышала, о чем они там говорили, пока он не сказал:

— Хоть я еще и молод, зато по-прежнему продолжаю расти. Я уже выше.

— Наслаждайся высоким ростом, детка, — подколол его Никки, — потому что только он и увеличится.

— Вот и нет, — возразил Синрик.

— Вот и да, — парировал Никки.

Натаниэль, посмеиваясь, прошлепал между мужчинами, неся еще горячий ароматный хлеб на подносе. Все мы потянулись вслед за восхитительным ароматом хлеба как львы, унюхавшие запах газели. Мой живот внезапно сообщил мне, насколько я была голодна.

Зик участвовал в мужском смехе, и даже Джина заливалась, своим высоким и мелодичным женским смехом. Мальчик тоже присоединился, абсолютно не понимая шутки, но Ченс уже понимал, что, когда все смеются — ты тоже смеешься. У него было много практики в смехе, когда он стал жить здесь. Я улыбнулась Синрику, когда он повернулся ко мне. Теперь он гораздо чаще смеялся, чем поначалу, когда только приехал из Лас-Вегаса. Это радовало.

Он изучал мое лицо, все еще улыбаясь, но его глаза пытались прочитать мои.

— Что? — спросил он, и даже его голос лучился счастьем.

Я покачал головой.

— Целуй уже, и мы, наконец, сможем поесть.

Он усмехнулся, и это сделало его еще моложе и чуть менее красивым; вокруг его рта только начали намечаться линии мимических морщинок. В этом было начало его становления из мальчика в мужчину; мне нравилось, что это смех начинал накладывать отпечаток на его лицо, а не горе. Я сама достаточно хлебнула горя несколько лет назад. Поэтому я так любила стоять здесь, посреди кухни, в окружении манящего запаха завтрака, ощущая льющиеся через окна тепло и свет солнца, держа в объятиях человека, который смотрит на меня сверху вниз и улыбается, а смех всех остальных заполняет пространство вокруг, словно дух самого счастья.

Синрик наклонился, компенсируя ту лишнюю высоту, над которой подшучивал Никки, а я поднялась на цыпочки, чтобы встретить его поцелуй. Он стал еще выше, чем был на прошлой неделе? Я потянулась еще чуть выше, и его губы встретили мои. Это была нежная ласка губ, без вовлечения языка, но в придачу к этому был еще некий язык тела, и целомудренный — совсем не то слово, которым бы я охарактеризовала это определение. Я первой прервала поцелуй, опускаясь на пятки. Синрик заморгал, глядя на меня немного расфокусированным взглядом.

— Вау, — прошептал он. И мне нравилось, что он все еще был достаточно молод, чтобы произнести это вслух. Это заставило меня улыбнуться.

— С добрым утром, Синрик.

— Анита, — сказал он и посмотрел на меня этим своим сколько-можно-тебе-повторять взглядом. Это выражение еще не получалось у него так хорошо, как в моем взгляде или во взгляде Мики, но становилось все лучше.

Я улыбнулась, чуть склонив голову в шутливом поклоне.

— С добрым утром, Син.

Он усмехнулся и обнял меня — крепко, коротко, совсем не сексуально, просто испытывая удовлетворение. Мы подошли к столу, где у каждого из восьми присутствующих было свое привычное место во время завтрака. Высокий детский стульчик Ченса тоже стоял у стола, так что нас было восемь, ну — будет, когда Мика присоединится к нам. На краткое мгновение мне стало интересно, могут ли почувствовать снаружи Арэс и Брэм запах еды, и знала, что могут, только поедят позже, после смены караула. Улыбаясь, в кухню вошел Мика, наклонился ко мне для быстрого, целомудренного поцелуя, и сжал мою протянутую руку. Отразившийся в его глазах солнечный свет, увеличил количество желтого, уменьшив зеленый вокруг зрачка так, что на мгновение его радужка стала золотой. Взгляд этих глаз обещал, что позже будут еще поцелуи, и далеко не такие целомудренные. Он занял свое место рядом со мной и мы взялись за руки под столом. Натаниэль сел с другой стороны от меня, и ему я тоже протянула свою руку, и некоторое время мы все втроем держались за руки. Теперь за столом нас было восемь. Совсем неплохое число.




Глава 21


Мы с Микой и Натаниэлем удалились в нашу спальню, где, теперь у нас была кровать размера «Калифорния кинг-сайз», что означало гораздо большее, чем обычно пространство на постели, позволяющее вместить всех моих возлюбленных ростом выше ста восьмидесяти сантиметров. Длина, конечно, не для нашей троицы — до ста восьмидесяти некоторым из нас было как до Китая. Так что места хватило бы не только нам, но сегодня мне не хотелось лишней компании, и все, казалось, это почувствовали. Может, все из-за невероятной усталости, навалившейся на меня после завтрака. Мне просто хотелось завернуться в двух моих главных возлюбленных, и прижаться к ним настолько тесно, насколько это вообще возможно. Любому, повидавшему так много смертей, хочется радоваться жизни... или уйти в запой — но я не пью.

Я поставила сумки со своим снаряжением на большое кресло в противоположной стороне комнаты, потеснив нескольких плюшевых пингвинов из моей коллекции. Был шанс, что меня могут вызвать, если обнаружится дневное логово вампиров-изгоев, поэтому только и останется, что похватать сумки и бегом на выход. Так что я не стала запирать оружие в оружейных сейфах. Кобура с браунингом БДМ висела, как обычно, на спинке кровати, а так же было еще несколько тайников в спальне, но я обычно не держала здесь весь свой арсенал. Так что в комнате были только две сумки на противоположной от кровати стороне — вот, пожалуй, и все.

У меня был выбор либо наступать на, сидящих на полу пингвинов, либо на сумки с оружием. Я наступила на пингвинов, хотя не сказать, что мне это не нравилось. Наконец, мне пришлось отказаться от идеи забраться в постель с моей привычной стороны, и карабкаться со стороны изножья кровати, так мне не пришлось больше топтаться по моим бедным пингвинчикам. Знаю, глупо, ведь это всего лишь мягкие игрушки, которые не могут чувствовать, как я топчусь по их головам, но... они уже много лет служили моим главным утешением, и по-прежнему много значили для меня. Все остальные игрушки были засунуты в шкаф, потому что как только мы купили кровать побольше, на пол уже вся коллекция не помещалась, если только мы не хотели в них утонуть, либо наступать, или спотыкаться о них, так что... Я отказалась от нескольких пингвинов в пользу огромной кровати и более реальных людей. И ни разу об этом не пожалела.

Зигмунд, мой пингвин и приятель по сну на протяжении многих лет имел почетное место на стуле, но в постели он больше не спал. Теперь у меня и так в достатке живых, дышащих объектов для ощущения комфорта, так что игрушки в виде животных, в качестве замены реальных, больше мне не нужны.

Эти реальные объекты уже были в постели— один из которых лежал скромно укрытый до талии простыней, а другой, совершенно голый, вольготно растянулся поверх нее. Когда-то я пыталась заставить Натаниэля забираться под простыню, но он меня не слушался, или, может, мне просто нравилось смотреть на него обнаженного, так красиво лежащего поверх простыней в нашей кровати, с пристроившимся рядом Микой, прикрывающим тонкой простыней кое-что выдающееся. Это было так просто, так привычно.

Я стояла у изножья кровати, глядя на них, и даже после трех лет я все еще испытывала желание воскликнуть: «Вау, это что все мое?»

Бывали дни, когда я чувствовала себя счастливее, чем того заслуживала, а в другие — думала, что мне просто по-крупному подфартило.

Мика распустил волосы так, что они свободно рассыпались вокруг его лица и плеч густыми локонами того особого русо-каштанового оттенка, который начинается в детстве как пепельный блондин, а с возрастом постепенно темнеет. Он подтвердил, что когда был малышом, его головку обрамляли белокурые кудряшки, а сейчас кудри уже подраспрямились, и цвет потемнел до насыщенного каштанового. Его обнаженный торс демонстрировал рельефные мышцы, которые он с таким трудом нарастил на свою тонкую костную структуру, почти такую же как у меня. Мускулы сформировали размах плеч настоящего пловца, руки, грудь, и ниже к тонкой талии, где на фоне блистающей белизной простыни его летний загар казался более темным, хотя и не слишком. Мика дошел в загаре до нужной точки и остановился на этом. По его коже было заметно, что он любил пробежки на улице без футболки. Иногда он становился на тренажер дома, но все же предпочитал бег снаружи, даже если было достаточно холодно или жарко, когда все остальные выбирали приятную, ровную, безо льда и тепловых ударов, беговую дорожку внутри помещения.

Он моргнул зеленовато-золотистыми глазами, глядя на меня. У большинства представителей кошачьих есть аккуратная разделительная линия между цветами в глазах, как у Синрика между двумя синими оттенками. Но леопардовые глаза Мики были более «человеческими», и их золотистая зелень смешивалась, менялась на свету, в зависимости от его настроения или от того, какие цвета его окружали. Как иногда вели себя карие глаза у некоторых людей. Сейчас его глаза были ярко зеленые, но в тоже время и насыщенно-оливково-зеленые с тем скрытым золотом, как отблеск листьев на солнце.

Натаниэль совершил несколько незначительных телодвижений, поуютней утраиваясь рядом с Микой, и я резко перевела взгляд на своего второго аппетитного мальчика. Его волосы все еще были собраны за спиной в длинную змеевидную косу. И, хотя, заниматься сексом можно было и с незаплетенными волосами, но, как правило, это приводило к тому, что они запутывались за разные части тела, и кто-то из нас обязательно прижимал их коленом, рукой, спиной, или задом, прерывая его на самом интересном, так что перед сексом ему приходилось заплетаться. Иногда вся суть состояла в том, чтобы поиграть с волосами, и тогда он распускал их, но для сна и качественного секса вам бы хотелось, чтобы вся эта масса рыжевато-каштанового цвета была как-то собрана. Ему также нравилось быть связанным волосами, чем он меня немного озадачивал, так как это не совсем было по мне, но зато нравилось ему, и иногда странный секс заключается не в понимании странностей любовника, а в их уважении.

Он лежал на животе так, что я могла рассмотреть всю длину обнаженных линий— от широких плеч, до мускулистой спины, сужающейся к талии; выпуклости его зада, ставшего упругим, круглым и пышным; изгиба его бедра, мышц его икр и ног, там где он спрятал свои пальцы под одеяло, сложенное в ногах кровати. Все что он сделал, всего лишь скрыл ступни под покрывалом, больше ничего. Я спрашивала его, почему он так делал, и он отвечал, что понятия не имеет, ему просто так нравится. По-моему исчерпывающий ответ.

Подняв на меня свои огромные лавандовые глаза, он улыбнулся той особенной улыбкой — отчасти дразнящей, отчасти — счастливой, и всегда сексуальной. От этого взгляда у меня перехватило дыхание, и скрутило низ живота, сорвав с моих губ рваное дыхание, когда я, наконец, вспомнила, что нужно дышать.

Видеть этих двоих в своей постели, и знать, что по желанию могу прикоснуться к любой части их тела любым возможным мне способом — делало меня настолько счастливой, что словами не передать.

— И что значит это выражение лица? — спросил Мика с легкой улыбкой.

— Счастлива, я просто счастлива.

Улыбка стала шире, и у него появился тот особый взгляд — немного застенчивый, слегка исподлобья, но с каким-то прищуром, дающим понять — он точно знает себе цену. Я никогда не могла разобраться, была ли его застенчивость лишь старой привычкой, либо стала частью этого мрачного взгляда хищника, и здесь я не имею в виду его животную сущность. Просто у некоторых мужчин бывает такой взгляд и выражение лица.

Натаниэль послал нам одновременно счастливую и собственническую улыбку. Когда дело касалось секса или утверждения в том, насколько красивым он был, он не проявлял никакой скромности. Когда Натаниэль вошел в мою жизнь, его проблемы состояли в том, что он считал, будто ценны лишь эти две части него. Я стала той, кто научил его любви без секса. Для него было внове узнать, что Мика и я любили его за что-то другое. То, что он был великолепным и просто потрясающим в постели — всего лишь сахарная глазурь, а не весь кексик. Хотя, надо признать, что глазурь была очень сладкой и вкусной, и если быть честной, не будь ее на кексе, был бы он такой же вкусняшкой?

— На тебе слишком много одежды, — сказал он.

Я посмотрела вниз, на ночную футболку, неопределенного размера, свисающую почти до колен. На ней красовались рождественские пингвинчики и вид был не из самых эротичных, но у меня не было халата, который выглядел бы не как белье, и как-то при Джине с Зиком, и особенно — при малыше Ченсе, которые остались с нами, мне казалось ночная футболка будет более подходящей одеждой для того, чтобы по-бырому сгонять в ванную перед сном, чем то короткое красное платьишко, что висело с внутренней стороны двери.

— Мне нужна одежда, которая не будет травмировать детскую психику, — сказала я, глядя вниз на катающихся на коньках пингвинят.

— Нам нужна еще одна ванная, — сказал Мика.

— Мне нравится идея превратить хозяйскую спальню в мастер-сюит[19], — поддакнул Натаниэль.

— Мы уже говорили об этом, но если мы решимся на это, то нам не останется места, где спать, на время ремонта, — сказала я.

— Мы можем перекантоваться пока у Жан-Клода, а Джина с Зиком пусть остаются здесь, таким образом, Ченс по-прежнему сможет наслаждаться солнышком, а они смогут следить за ходом ремонта, — предложил он.

Я нахмурилась

— Ты уже все продумал.

Он улыбнулся.

— Ага.

Не знаю, что бы я еще ему сказала, но тут Мика заметил:

— Ты до сих пор одета.

Я зыркнула на него, все еще хмурясь, но потом усмехнулась.

— Эй, у меня, по крайней мере, хоть ноги голые, а твои — все под простыней.

— Да на вас обоих многовато одежды, — вмешался Натаниэль. — Я один совсем обнажен.

Чтобы доказать это, он поднялся на колени и продемонстрировал такой вид, которого никогда не увидят завсегдатаи «Запретного плода». Захватив в горсть простыни, и стянув их с Мики, он пополз ко мне. Перегнувшись через спинку кровати, он одной рукой схватил меня за талию, другой за бедра, поднял меня, и с легкостью перебросил на кровать, упав рядышком так, что я внезапно оказалась между ними двумя. Мы все еще смеялись, когда рука Натаниэля начала путешествие под мою ночнушку. Он провел рукой по моему бедру, по талии, медленно продвинулся выше. Когда его рука коснулась моей груди, я перестала смеяться, но все же, как и он улыбалась.

Мика повернулся на бок рядом со мной и провел рукой вверх по другому моему боку, зеркально повторяя движения Натаниэля, пока каждый из них не захватил по груди и в их улыбках начало проскальзывать что-то более серьезное, но не менее приятное.

Мика первым начал постепенно задирать мою футболку. А Натаниэль перехватил эстафету, повторяя как зеркало. Я приподняла бедра, помогая им продолжать ее стягивать, а затем и вовсе освободить меня от нее через голову и руки. Мика бросил ее на пол и посмотрел на меня сверху вниз.

— Ну вот, так-то лучше, — произнес он низким, не с интонацией леопарда, а просто возбужденного мужчины голосом.

Я вдруг обнаружила, что лежу здесь обнаженной и смотрю на них снизу вверх. Они смотрели на меня в ответ, пара золотисто-зеленых глаз и пара лавандовых. И во взгляде и тех и других зарождалась тьма. Такой взгляд я видела у всех мужчин, с которыми была близка. Взгляд, показывающий, насколько они уверены в тебе, уверены, что ты не скажешь «нет», и что в этот момент ты всецело принадлежишь им. Возможно не навсегда, возможно не только им, но, тем не менее им, потому что даже в самом покорном мужчине есть что-то примитивное, заставляющее его желать обладать тобою, пусть и всего лишь ночь, час, мгновение. У женщин тоже может быть собственная версия подобного взгляда, но если она и была, я не находилась у зеркала в критический момент, а мой ограниченный опыт с женщинами не показал мне подобного выражения в их взгляде. Я не говорю, что его там нет, я просто его не видела.

Мика поцеловал меня, и теперь ему не нужно было беспокоиться о том, чтобы не травмировать чью-то психику, так что это были губы, язык, и, наконец, зубы, нежно впивающиеся в мою нижнюю губу, до тех пор, пока я не вскрикнула для него, и низкое мурлычущее рычание не полилось с его человеческих губ на мои, дав мне выпить этот мурлычущий звук своим горлом, словно у него имелся вкус и материя. Каково на вкус было мурлычущее рычание Мики? Корица; на вкус он был горячим и сладким. Я знала, что это новый ополаскиватель для полости рта, но из-за него его рот был на вкус как конфетка.

Натаниэль для меня всегда пах ванилью, и когда он прижался ко мне, этот сладкий запах смешался с ароматом корицы, и сочетание рта Мики, и кожи Натаниэля, было подобно Рождественским сахарным печенькам — ванильным, немного присыпанным сверху корицей, этакими красноватыми крупицами в сахаре... — сладость и пряность и тепло во рту.

Натаниэль лизнул мой сосок, легонько щелкнув по нему языком, а затем начал посасывать, жестче, до тех пор, пока я не удержалась от тихого вскрика. Мика снова поцеловал меня, пока Натаниэль вырывал из меня тихие звуки, посасывая одну грудь и лаская другую. Мика был словно глушителем звуков из моего рта, когда Натаниэль принялся посасывать жестче и жестче, сжав ладонью вторую грудь, перекатывая сосок между большим и указательным пальцами, и, наконец, втянув сосок, кусая мою первую грудь. Я вскрикнула, и поцелуй Мики сработал как кляп, поглотив звук. Я чувствовала его руку, скользящую по моему бедру, пока он продолжал поглощать звуки наслаждения из моего рта. Натаниэль шире открыл рот, вбирая как можно больше груди внутрь, перед тем как снова меня укусить. Он обхватил ладонью грудь, впившись в нее пальцами, пока его зубы впивались в другую. Когда я издала тихие, жаждущие звуки, он стал действовать жестче. Ощущение его зубов, все сильнее и сильнее вжимающихся в мою кожу, заставило меня выгнуть спину. Пальцы оставляли синяки, заставляя меня извиваться в поцелуях Мики. А затем Мика скользнул рукой по моему бедру к промежности.

Его пальцы коснулись меня, и я развела ноги шире, чтобы он мог еще глубже проникнуть в меня. Он играл своими пальцами во мне и вокруг, не сосредотачиваясь лишь на одном сладком местечке — почти не задевая мой клитор, он исследовал меня пальцами подобно тому, как его губы исследовали мой рот.

Натаниэль захватил мою грудь зубами, пока пальцы мяли вторую. Я готова уже была остановить его игру, но Мика своими глубокими поцелуями не давал сказать мне и слова, а его пальцы, отыскав то заветное сладкое местечко, принялись его ласкать. Нарастающие ощущения между ног поддерживали эту тонкую грань между неимоверным удовольствием и настоящей болью от игры с сосками, которую вел Натаниэль. Каждый раз, когда я начинала громко стонать или пыталась остановить процесс, Мика врывался языком в мой рот, покусывая губы, а потом, снова делая поцелуй нежным, давая понять, что мне их не остановить. Его поцелуи стали для меня кляпом, и мысль о том, что я не в силах прекратить то, что Натаниэль делает с моими сосками, только усиливала ощущения. Я начала погружаться в ту часть, где то, что могло бы причинить боль становится возбуждающе приятным, а интенсивность отвлекает от всего на свете. Все это время Мика, не прекращая, поигрывал с моим местечком между ног, не сбиваясь с ловко найденного ритма, и обеспечивал мою немоту и бессилие в попытке сказать «стоп». Если бы мы раньше не занимались подобным, ощущения были бы сверхъярки. Они с Натаниэлем отлично знали мое тело, без слов предвосхищая все мои реакции, и поэтому могли играть с ним на грани того, что я могла выдержать, и того, чем я наслаждалась.

Когда Натаниэль, как терьер — кость, терзал мою грудь зубами, а его пальцы почти вонзались в плоть другой, мне захотелось остановить это, но рука Мики толкнула меня за грань — к внезапному оргазму, на фоне которого игра с грудью затерялась в состоянии «почти боли». Поднимающийся от местечка между моих ног оргазм, накрыл все тело теплой, радостной волной. Укус Натаниэля стал еще жестче, и он сильнее впился в другую грудь пальцами. Боль смешалась с оргазмом — возрастая вместе с ним, превращая все это в гораздо большее наслаждение. Я вскрикнула в рот Мики. Мое тело начало извиваться, дергаться, удерживаемое на месте телом Натаниэля у моей груди, а также ртом и телом Мики. Когда мои веки затрепетали, а тело стало расплавленным и беспомощным от полученного удовольствия, Натаниэль прекратил кусать и впиваться в меня пальцами, Мика прервал наш поцелуй и убрал руку от той точки между моих ног. Я ощутила, как задвигалась кровать, но не могла, не то, что сосредоточить взгляд, а вообще достаточно открыть глаза, чтобы взглянуть, что они там делали.

Я почувствовала прикосновение Натаниэля между ног, но это были не пальцы. Он потерся головкой там, где только что закончил игру Мика, и это снова заставило меня закричать, выгибаясь дугой, как марионетка, в которую внезапно вдохнули жизнь, а потом нитки над ней снова обрезали, и я лежала обессиленная, ослепленная послевкусием оргазма. Затем Натаниэль начал медленно в меня входить, один драгоценный сантиметр за другим, пока не вошел настолько глубоко, насколько это возможно, крепко прижавшись ко мне своим напряженным телом.

Я старалась сосредоточиться на нем, когда он поднялся выше и изогнулся надо мной, поддерживая на весу верхнюю часть своего тела. Я посмотрела вниз, туда, где соединялись наши тела, когда он начал выскальзывать из меня, а затем снова скользнул внутрь, сделав первый толчок.

— О, Бо-оже! — простонала я.

Он поймал нужный ритм и начал двигаться медленными, не слишком глубокими толчками, пока я не почувствовала, как нарастает жар, а затем меня снова выбросило за грань, по новой заставляя извиваться под ним. Мои руки хватали его за плечи, готовые выразить свое удовольствие в царапинах, но Мика перехватил их, позволив мне впиться ногтями в себя, но при этом, слегка прижав, чтобы я не могла царапаться, а просто все глубже вонзать ногти в удерживающие меня руки.

Затем Натаниэль ускорил темп, скользя внутрь и наружу. Я уставилась вниз, на наши тела, наблюдая, как его длинный, гладкий член входит и выходит из меня, и уже одно это зрелище опять заставило меня вскрикнуть. Я снова впилась ногтями в руки Мики, а Натаниэль изменил угол проникновения, и теперь при каждом толчке доставал до самых моих глубин, задевая местечко внутри, что привело к другому оргазму — в одно мгновение он глубоко погружался в меня, а в следующее — этот толчок снова увел меня за край, и в этот раз мои извивания больше смахивали на борьбу, поэтому Мика вынужден был прижать меня, чтобы я как следует не исполосовала Натаниэля. Он получал удовольствие, когда в него погружались ногти или зубы, но сегодня ночью ему предстоял выход на сцену, а следы от моих ногтей оставались на его коже. Ему было необходимо, чтобы кожа оставалась неотмеченной, а мы узнали, что я получала удовольствие, когда меня удерживали, поэтому Мика держал меня, позволяя оставлять на его руках маленькие кровавые полумесяцы.

Мика повернул голову в сторону, рассыпав кудряшки по моему лицу, и я могла видеть лицо Натаниэля сквозь волосы Мики. Я наблюдала сосредоточенного Натаниэля, с тем особым отстраненным взглядом, когда он старался продлить сладострастный процесс, все продолжая и продолжая, чтобы доставить мне максимум удовольствия, перед тем, как самому достигнуть оргазма. Потом его глаза распахнулись, и бедра начали двигаться круче, чем просто вправо и влево — он начал движения с отклонениями в сторону, это как обычный бросок и крученый бросок по дуге в бейсболе, если вам так легче понять. Долго он так не продержался, что и нормально, потому что мне уже было достаточно. Он довел меня до пика этими усложненными движениями, и пока я кричала в спинку кровати, его тело совершило последний толчок так глубоко внутрь, как только было возможно, и первый оргазм накрыло вторым. Мика по-прежнему крепко держал мои руки, а мои ногти вырисовывали на его плоти те же узоры, что и, вбивавшее меня в кровать тело Натаниэля.

Натаниэль вышел, и это заставило меня вздрогнуть — на большее я просто была не способна, все еще находясь в блаженной истоме. Я прикрыла глаза, трепеща веками. Он рухнул рядом со мной, тяжело дыша, и тихо рассмеялся.

— Это... было... восхитительно.

Я могла только кивнуть.

Я почувствовала, как рот Мики приблизился к моему лицу и подумала, что он собирается поцеловать меня в щеку, но он не стал, а вместо этого низким, рождающимся глубоко в горле рычащим голосом, произнес:

— Моя очередь.




Глава 22


Тому, что Мика был вторым, была своя причина. Большинство мужчин в моей постели были хорошо оснащены, но Мику природа одарила больше других. У него в прошлом были женщины, которые отказывались спать с ним из-за того, что он пугал их своими размерами. У меня был один мужчина, который мог бы с ним еще посоревноваться, да, это Ричард, но даже он не был настолько могуч. Член Мики доставал до пупка, что означало — невозможность полностью вместиться во мне в определенных позициях. Не настолько я была глубока. Всегда говорят, что вы сможете растянуться и приспособиться — что вы, собственно, и делаете — но всему же есть предел. Все женщины отличаются по своей глубине и вместимости, так же как и мужчины по толщине и длине. Он был толстым в окружности, но, к счастью, не самый толстый из имеющихся в моей постели. Если бы он победил по толщине также, как по длине, я бы послала все к чертовой бабушке. Одна из причин, почему Мике так нравилось спать со мной — это то, что я получаю оргазм от глубоких и резких движений. Натаниэль уже показал это сегодня, но Мика желал доказать что может еще лучше.

Он был в той же позиции, что и Натаниэль до него — верхняя часть тела под прямым углом и только пах и бедра прижимали меня к кровати. Он начал двигаться, контролируя свои плавные скольжения внутрь меня так, что я могла почувствовать пока только его головку, но Натаниэль уже проделал отличную подготовительную работу, поэтому я сказала:

— Сильнее.

Раньше, Мика стал бы со мной спорить, но теперь он просто делал, что я просила. Он начал пробиваться в меня своей толщиной, заполняя не только телом, но и тем разрастающимся жаром, распаляя во мне зарождающееся удовольствие. Но ощущение его кончика так глубоко во мне подвело меня к грани, от которой я вскрикнула, запустив ногти в его плоть, впиваясь в его плечи, рисуя свое удовольствие по всей длине его рук, пока он заставлял меня кричать и извиваться под ним.

Он резко вышел, оставаясь все еще твердым и длинным. Когда он заговорил, его голос был полузадушенный и с глубоким рыком.

— Тебе надо накормить ardeur, Анита. Ты даже не попыталась его выпустить.

Отдышавшись, мне удалось, наконец, ответить:

— Я забыла.

Натаниэль рассмеялся низким мужским смехом.

— Он кого угодно заставит забыть.

Мы взглянули на нашу вторую половину, устроившуюся на животе и разглядывающую нас сверкающими глазами, с лицом, горящим в предвкушении и радости от простого наблюдения. Натаниэль был и эксгибиционистом и вуайеристом. Ему нравилось наблюдать за мной с другими мужчинами, и в особенности он обожал наблюдать за мной с Микой.

— Перевернись, — сказал Мика.

— Что? — не поняла я.

— Переворачивайся, — повторил он.

Нижняя часть моего тела пока не в состоянии была еще двигаться, поэтому Натаниэль помог ему перевернуть меня на живот. Затем Мика встал коленями на мои бедра, что, кстати, понравилось мне, и думаю из-за того, что так угол позволял проникать глубже, чем раньше. Он провел большую часть своей взрослой жизни с женщинами, которые постоянно говорили ему: «Слишком сильно», «Слишком глубоко» или вообще «Ну нахуй…». Тот факт, что мне нравилось, и что я кончала от этого, позволил сделать позицию такой, какую другие женщины стерпели бы, но не получили от нее удовольствие.

— Если будет слишком глубоко, скажи мне, — предупредил он. Он говорил это перед каждой новой позой.

— Хорошо, — отозвалась я, прижимаясь щекой к постели. Подушки исчезли — Натаниэль убрал их, когда Мика переворачивал меня на живот лицом вниз.

Он не просто вошел в меня до упора, его головка загнулась, лаская мои самые потаенные глубины сильнее, чем получилось бы при толчках, и я была вынуждена спросить:

— Твоя головка так загнулась, как будто завернулась?

— Да, — ответил он, что означало — в этой позе он был на несколько сантиметров длинноватым для меня, а может и больше.

— Тебе не больно? — спросила я.

— Нет, а тебе? — спросил он.

— Нет, только немного непривычно.

— Непривычно в хорошем смысле?

Я подумала над этим мгновение, а затем ответила «Да». Он нашел ритм, прием, при котором мог проникать в самую глубину меня так, что я могла чувствовать в конце каждого толчка его загибание, как будто он мог гладить меня своим кончиком. И получалось, что он толкался в глубину, затем выскальзывал из меня, гладя вверху и так в конце каждого движения.

— Сильнее, — попросила я.

—Уверена? — спросил он.

— Да.

Он поверил мне на слово и начал двигаться быстрее, жестче, но каждый толчок заканчивался его загибом, словно лаская меня, гладя в самой глубине моего тела. Удивительное ощущение. Я почувствовала его колебание, и оглянулась через плечо, чтобы взглянуть на его лицо. Он закрыл глаза. Во-первых, так он мог сконцентрироваться на своем теле, ощутить свое движение во мне. Другой же причиной было то, что так он мог дольше продержаться. Большинство мужчин полагаются на зрение, а, не имея возможности видеть, как он входит в меня и выходит, он мог немного оттянуть концовку. Я смотрела на его сосредоточенное лицо, как мое тело двигалось и изворачивалось на кровати от его толчков и нажима. У меня была секунда на то, чтобы успеть подготовится и в следующую секунду меня уже накрыл оргазм. Я вцепилась пальцами в кровать, и из моего рта вырвался зародившийся в глубине горла крик.

Полным напряжения голосом, Мика проговорил:

— Анита, кормись!

Опустив сдерживающие ardeur метафизические щиты, я позволила себе питаться. Почувствовав, как я опустила свои барьеры и начала кормиться, Мика тоже отпустил вожжи, перестав сдерживаться, наконец, отдавшись чувствам. Он толкался в меня, жестко и быстро, а потом, когда его головка еще раз двинулась вверх, доставляя последние мгновения гладящего удовольствия, он кончил, и благодаря ardeur-у я могла это почувствовать. Я могла ощущать его горячего и влажного глубоко в себе, пока мое тело питалось всем этим, кормилось его такими глубокими толчками, когда он отклонился немного назад, и если бы он принадлежал к другому типу мужчин, это могло бы навредить ему вместо невероятно приятных ощущений, и если бы я принадлежала к другому типу женщин, от нахождения его так глубоко во мне, удовольствие могло бы превратиться в сплошную боль. Но мы были самими собой, нам нравилось глубоко и грубо, и все, что сопутствовало этому.

Он вздрогнул надо мной и упал сверху, и я начала питаться его энергией. Я питалась потом на его груди, неистовым грохотом его сердца на моей спине, его тяжестью и ощущением его во мне, на мне, со мной — поглощая все это. Когда мы, наконец, смогли отдышаться достаточно для того, чтобы говорить, он сказал:

— Всякий раз, когда я думаю, что ты уже просто не можешь быть еще более поразительной в постели — я оказываюсь не прав.

Я хотела сказать что-то глубокомысленное, дать ему знать, как он был изыскан, насколько хорош, но все, что у меня получилось, это:

— Совсем, как и ты, красавчик. — Не совсем поэтично, но это заставило его сдвинуть в сторону мои волосы, чтобы поцеловать меня в щеку и проговорить:

— Я люблю тебя, Анита.

— Я люблю тебя больше, — больше я.

— А уж я-то как, — добавил Натаниэль, прижимаясь к нам.

Я улыбнулась, и мы договорились, что дальше мы все вместе, хором проговорим: «Я люблю тебя больше всего на свете». Так мы и сделали.




Глава 23


Из глубокого сна без сновидений меня выдернул звонок. В темную комнату пробивались мельчайшие проблески солнечного света — очевидно, мы не до конца задернули на окнах плотные шторы. Если они были задернуты полностью — в комнате было темно как в пещере. Мика двинулся рядом со мной, нащупывая на прикроватной тумбочке мой сотовый. На нем был установлен громкий и резкий старомодный сигнал. Натаниэль протестующее завозился по другую сторону от меня, его рука пыталась удержать Мику на месте даже во сне.

Раздался голос Мики, в котором слышался лишь легкий намек на сонливость:

— Алло.

Я лежала в созданной плотными шторами темноте, с обвившимся вокруг меня Натаниэлем — он еще крепче прижал меня к своему телу, притянув мою спину к своей груди, но присутствующее в нем напряжение, дало мне знать, что он тоже проснулся.

— Одну минуту, маршал Брайс. — Мика громко произнес имя, чтобы я знала, с кем придется разговаривать и о чем. Он перекатился и протянул мне телефон. По его торсу полоснул луч солнечного света, словно как своего рода золотой клинок рассекший Мику надвое. Я взяла телефон и накрыла Мику простыней, чтобы солнечный свет не касался его кожи. Возможно, сказались годы свиданий с вампирами и знание, что солнечный свет с ними делает, но вид солнца на его коже меня нервировал. Мика был верлеопардом; солнечный свет не мог причинить ему вред, но… это было похоже на дурной сон, который не помнишь, но он пугает точно так же.

— Хэй, Брайс, в чем дело? — спросила я, и мой голос звучал нормально. Я успела проснуться, до того, как взяла в руки телефон.

— Когда вы с Зебровски разбежались по домам, к своим семьям, я нашел ключ к разгадке.

Я приподнялась на локтях.

— Что?

— Соседи видели тот же фургон, что и мы, но номерной знак зарегистрирован не на тот адрес, что дал нам вампир-стукач.

Я села, и руки Натаниэля скользнули вниз вокруг моей талии, он прижался лицом к моей пояснице, легонько потираясь щекой, и мне пришлось приложить все усилия, чтобы его игнорировать.

— Где? — спросила я.

— Не далеко от тебя, вот почему ты получаешь приглашение на эту вечеринку, в противном случае я просто прихватил бы спецназ, и ты услышала бы об этом задании только по его завершении. По пути мы можем тебя подобрать.

Натаниэль нежно целовал мое тело. Это не совсем отвлекало меня от того, что говорил Брайс, но и уж точно не помогало сосредоточиться. Я протянула руку за спину, просунув ее между ним и своим телом, и нахмурилась, взглянув на часы на прикроватной тумбочке.

—Дерьмо, Брайс, у нас всего два часа до заката, а там может оказаться более двадцати вампиров. Мы собираемся влезть в самое пекло.

— Если применим оружие, то справимся, — сказал он.

— Возможно, если все они окажутся на виду и нам не придется играть в охотников за прячущимися вампирами.

— А какой у нас выбор? — спросил он.

— Никакого. Тащи свою задницу сюда, и если опоздаешь, то я отправлюсь без тебя.

— Не помню, чтобы давал тебе адрес, — указал он. — Я лишь сказал, что это по пути.

Дерьмо, я все еще чувствовала себя уставшей.

—Ну так дай мне его.

— Нет уж, капитан Сторр и Кирклэнд предупредили меня, что если я это сделаю, то ты попрешься туда одна, строя из себя Одинокого Рейнджера, и думаю, что они будут правы.

Я тихо выругалась.

— Так ты прихватишь меня, или все-таки дашь мне адрес, когда подъедешь ближе?

— Я заеду за тобой, он действительно находится по пути.

— Считай, что я уже готова, поспеши, Брайс. Ты не захочешь оказаться там, когда столько вампиров поднимутся на ночь.

— Еще бы мне захотеть, — буркнул он и повесил трубку.

Натаниэль крепче обнял меня за талию, расталкивая носом мои пальцы, чтобы процеловать дорожку по бедру. Он знал, что бесполезно говорить мне «не ходи», но его напряженные руки ясно говорили, что думал он именно так.

Мика посмотрел на меня и взял меня за руку.

— Будь осторожна.

— Постараюсь.

В следующие несколько минут они обнимали меня, и мне отчаянно не хотелось никуда уходить. Вот бы снова свернуться калачиком в теплом гнездышке среди простыней и жарких тел. Раньше я получала удовольствие, гоняясь за монстрами, гордилась тем, что достигла успехов в их истреблении, но в последнее время просто хотелось вернуться домой и побыть с любимыми. Зебровски сказал, что такой кризис наступает у многих, после десяти лет на этой службе. Я сказала ему, что мои десять еще не прошли. На что он ответил: «Твоя работа состоит из серийных убийц, преступлений на сексуальной почве, и криминальных разборок; кто угодно сгорит на такой работе — даже ты».

Я продолжала сидеть в темноте, когда по простыням поползла первая ниточка солнца, давая мне немного света, чтоб увидеть Мику и Натаниэля. Они окутывали меня своим теплом и силой, и я никак не хотела уходить. Два часа — этого слишком мало, чтобы истребить как минимум двадцать вампиров. Я была полностью уверена, что в случае моей смерти, Жан-Клод сможет защитить моих метафизических бой-френдов, включая Натаниэля, но… я еще никогда не была так счастлива, как сейчас. Неужели счастье делает нас уязвимыми? Если бы кто-то задумал угрожать моим любимым, я была бы безжалостна в стремлении их защитить, но сейчас угрозы никому не было. Надо было выбираться из теплой постельки, и покинуть эти теплые руки, это счастливое семейство и остальных членов семьи, которые в основном проживали в «Цирке проклятых», и отправляться на работу.

Как же здорово расправляться с плохими парнями. И осознавать, что я спасла от смерти очередных невинных граждан, но Натаниэль так заманчиво свернулся рядом калачиком и его теплые губы скользили по моей коже. Мика, такой сильный и настоящий, лежал в кольце моих рук. Я уютно прижалась к ним обоим, и впервые в жизни, если бы один из них попросил меня остаться, я бы так и сделала.

Я немного поразмыслила над тем, что давненько уже смутно проскальзывало в моем подсознании. «Что если, мир станет более безопасным, если в нем не будет Маршала Аниты Блейк? Может новые маршалы, например, такие как Арлен Брайс, смогут стать героями дня, а я найду иной способ… существования»




Глава 24


У меня еще оставалось время на кофе, который обычно является просто благословением, но сейчас это превратилось в ловушку, как будто кофе был козой, которую заготовил охотник для того, чтобы подманить леопарда на расстояние выстрела. Я стояла в своей кухне с порцией совершенного свежего кофе в своей любимой кружке с пингвинятами и была просто несчастна. Синрик приготовил кофе — это конечно здорово, но попахивало западней. Я знаю это повисшее в воздухе ощущение назревающего «разговора», и мне очень не хотелось его начинать. Что бы это ни было — я не хочу ни делать это, ни говорить об этом, ни соглашаться на это. Особенно сейчас, когда в любой момент может нагрянуть Брайс со спецназом. О чем, я даже попыталась заикнуться, на что он мне ответил:

— У тебя никогда не находится времени, Анита, чтобы поговорить о нас. Ты всегда по самую задницу в аллигаторах. — С этим трудно было спорить, так что я и не пыталась. Возражать кому-то, кто говорит что-то настолько правдивое — просто ставить себя в идиотское положение.

Я старалась не расстраиваться из-за этого, и вести себя как взрослый разумный человек. Но в этот момент взрослым в комнате была не я. Я стояла, прислонившись к шкафу, не столько откинувшись на него, сколько навалившись. Синрик стоял передо мной. За то время, пока он был с нами, у него успели отрасти волосы и теперь они касались его плеч. Обычно он зачесывал их еще влажными и собирал сзади в тугой конский хвост. Волосы у него были роскошные и густые, а не просто мягкие. Я думаю, он имел самые густые прямые волосы, к которым я когда-либо прикасалась. Он стягивал хвост достаточно туго, поэтому казалось, что волос у него за спиной меньше, чем было на самом деле. Его лицо заострилось, приобретая более резкие черты на привлекательных треугольных скулах, избавляясь от того, что я могла бы назвать, детской припухлостью, хотя глядя на него сейчас, никто не назвал бы его ребенком. Он похудел от того, что вытянулся на несколько дюймов и начал серьезно посещать спортзал. Натаниэль работал с тяжестями, потому что был танцовщиком, стриптизером, а когда ты раздеваешься перед публикой, необходимо выглядеть соответствующе. Я тренировалась для того, чтобы надирать задницы плохим парням. Наши телохранители, что в нашем доме, что в «Цирке» с Жан-Клодом, занимались, чтобы оставаться в форме для защиты своих подопечных. Ричард был Ульфриком, царем волков, и иногда для сохранения титула приходиться драться, так что он тренировался для того, чтобы удостовериться, что он это может. Мика занимался спортом потому, что это делала я, его королева леопардов, а еще из-за того, что иногда королю леопардов тоже приходилось отстаивать свой титул в бою, хотя у леопардов это случалось куда реже, чем у волков. По сравнению с другими оборотнями леопарды — более практичные существа. Собственно, ни Мике, ни даже Натаниэлю это не было нужно так, как мне. Я была единственной, кому придется полагаться на свое тело, если придется спасать свою задницу, причем случается это на регулярной основе. Вот вам и серьезный стимул для тренировок.

Я настояла на том, чтобы Синрик практиковался в боевых искусствах со мной и охранниками, потому что предпочитала, чтобы мои люди могли за себя постоять. Я не могла все чертово время находиться с ними, поэтому, чем меньше жертв, тем лучше. Синрику надирали задницу в рукопашке и в тренировке без оружия, поэтому он начал посещать тренажерный зал и бегать с нами, обретя неплохую форму. И видимо, занятия не прошли даром потому, что он набрал в весе, раздался в плечах, подкачал верхнюю часть тела, и просто нарастил мускулы там, где все было тощим и хилым. Теперь он был поджарым и более мускулистым, но не слишком, как некоторые мужчины. Натаниэль был шире в плечах и менее мускулист. Синрик был не особо мускулист, как и Мика, что означало, что он также боролся за каждый грамм мышечной массы. Мика потрясающе выглядел без одежды — поджарый, мускулистый, сильный и такой мужественный, но в одежде, особенно в чем-то свободном, трудно было заметить результаты его тренировок. У Синрика были те же проблемы. А это означало, что в новой сверхъестественной школьной футбольной лиге он был квотербеком[20]. Он не был настолько мощным, чтобы быть кем-то еще, но у него был меткий глаз, сильные руки, быстрая реакция и устойчивая психика, даже с парнями, втрое больше него, которые пытались сбить его на землю. Он также чертовски хорошо бегал и мог отличиться в позиции фулбека[21] или игрока, принимающего длинные пасы от квотербека, если бы не был так хорош в роли самого квотербека. Учитывая, что он никогда в своей жизни не принимал участия в организованных спортивных состязаниях, это было впечатляюще. Его тренер оплакивал все годы упущенных возможностей.

Еще он занимался на беговой дорожке, опять же в сверхъестественной лиге, где отличался во всем, что требовало скорости и маневренности. Он был спринтером[22], а не бегуном на длинные дистанции, и в этой дисциплине был почти недосягаем. Рядом с нами постоянно сновали тренеры, ведь речь шла о сверхъестественной лиге колледжа, и уже со всей страны поступали предложения в любительскую лигу для взрослых, и некоторые разговоры о профессиональной карьере, по крайней мере, в футболе.

И на сегодняшний день не было достаточно сверхъестественных школьников, чтобы среди школ было больше одной команды для игр между штатами. Что означало — команда Сент-Луиса выступала от штата Миссури. Мы отлично играли в футбол, и большая заслуга в этом была у стоящего передо мной парня.

Натаниэль с удовольствием ходил на игры и собрания, где они представлялись братьями, ставя меня в интересное положение, когда несколько родителей на играх задавались вопросом, что именно я делала с Натаниэлем и его младшим братом. На самом деле мне было до лампочки, что обо мне думали незнакомцы, но меня волновал, и всегда будет волновать Синрик.

Парень был в спортивных шортах и без рубашки, так что он либо уже чем-то отзанимался, либо только еще собирался, когда услышал, как я встала. Вспотевшим не был — значит, только что оделся для пробежки и специально вернулся, чтобы успеть меня перехватить. Левая часть его тела до шортов была освещена последними лучами заходящего солнца, в тусклом золоте вечернего света янтарные блики скользили по его мышцам, придавая им еще большую скульптурную рельефность. Что ж, хоть снизу одет— многие оборотни предпочли бы расхаживать совершенно голыми, если бы не моя, протестующая против этого, скромность. Хотя, если подумать, то у Синрика была своя доля скромности и он редко расхаживал обнаженным.

—Ты так и будешь молча стоять там, если я не начну, да? — спросил он.

— Да. — Я потягивала кофе; он был горячим, и Натаниэль научил Синрика варить его так, чтобы он получался именно таким, как мне нравится, но сегодня даже хорошему кофе не под силу меня взбодрить.

—Почему? —снова задал он вопрос.

— Ты заставил всех остальных покинуть кухню, Синрик. Ты хотел поговорить — не я, так что пользуйся возможностью.

— Боже, в этом ты так похожа на парней.

Я пожала плечами, потягивая свой кофе; возможно, если бы я просто продолжала пить его, то в конечном итоге смогла бы им насладиться. Какой позор — впустую растрачивать отличный кофе на такое дерьмовое настроение.

Он провел рукой по волосам, но завершить это движение помешал хвостик, поэтому ему пришлось снять резинку, и густые прямые волосы рассыпались по его печам. Они упали вокруг лица как темно-синий занавес, бледно-голубой ободок в зрачках стал насыщеннее, почти василькового оттенка, а темная часть зрачка цвета полуночной голубизны, так похожая на глаза Жан-Клода, стала более синей, на грани темно-сине-серого.

Теперь он беспрепятственно провел рукой по волосам, и принялся выписывать небольшие, нервные круги в ограниченном свободном пространстве кухни. И так он оказался прямо передо мной. Он вышагивал, как находящиеся постоянно в движении, несчастные большие кошки в зоопарке, которые в конечном итоге, сходят с ума. Его густые волосы упали вперед так, что при поворотах, они беспорядочно опускались вокруг лица. В утреннем свете его волосы казались чересчур синими, но сейчас, при глубоком световом спектре, выдержанном в таких насыщенных, похожих на пламя, оттенках золота, часть его волос была богатого, глубокого оттенка синего, когда другая казалась черной так, что от ярких и темных оттенков его волос… замирало сердце.

Наконец, он остановился передо мной, его грудь вздымалась, как после длительной пробежки. Жилка на шее билась под кожей, уже ставшей смуглой после занятий бегом без майки во время весенних тренировок. Наш Синрик неплохо загорел. Он уставился на меня: глаза расширены, губы приоткрыты на треугольном лице, волосы в художественном беспорядке.

Меня подмывало сдвинуть волосы обратно с его лица, с его глаз, но я осталась стоять, прислонившись к шкафчикам. Я потеряла бы свой контроль, если бы двинулась к нему, и потеряла бы еще больше, если бы коснулась его волос. Если мы собирались ссориться, я не хотела делать это, когда мои пальцы будут запоминать теплый шелк его волос.

— Я волнуюсь за тебя, — сказал он, наконец.

— Прости, — отозвалась я, и попыталась снова отхлебнуть кофе, но поняла, что больше не хочу. Я поставила чашку на стойку рядом с собой.

— За что ты просишь прощения? — не понял он.

Я пожала плечами.

— За то, что тебя расстраивает моя работа, наверное. — От Мики или Натаниэля я бы приняла это, признала и, может быть, даже согласилась, но Синрик еще не заслужил права предъявлять претензии, и он — не мой босс.

— Я — вертигр, Анита. Я могу чувствовать запах твоих эмоций, и ты не расстроена.

— Теперь ты говоришь мне, что я чувствую, — сказала я.

— Ты хочешь, чтобы все свелось к ссоре. А я не хочу ссориться.

Я скрестила руки под грудью и снова прислонилась к шкафчикам.

—Я тоже не хочу ссориться, Синрик.

— Пожалуйста, называй меня хотя бы моим именем.

Я вздохнула.

— Син; прекрасно, я тоже не хочу ссориться, Син. Ты знаешь, что я ненавижу это прозвище.

— Знаю, вот только ты еще много чего ненавидишь во мне.

— Это нечестно, — воскликнула я.

— Может, и нет, зато — правда. — Он подошел еще на два шага, так, что при желании я могла бы с легкостью прикоснуться к его груди. — Мне неподвластно изменить свой возраст, Анита. Но это не навсегда, скоро я повзрослею.

Я обхватила себя за плечи, потому что так и тянуло прикоснуться к нему. Это было одним из преимуществ и недостатков того, что он являлся животным моего зова. Было очень приятно касаться любого подвластного мне животного, и особенно обнимать свое собственное, ведь Синрик как раз моим и был. Несмотря на рекордно огромное количество моих животных зова, мне не было никакой разницы, я хотела прикасаться ко всем, кто оказывался рядом со мной. Было чертовски тяжело бороться с чувством безумного желания кого-то обнять и вдыхать запах его кожи.

— Вот только я тоже становлюсь старше, — заметила я.

— Да, старше годами, но, как человек-слуга Жан-Клода, стареть ты не будешь.

— Четвертой метки пока нет.

— Но ты завершила триумвират с Дамианом, а он тоже вампир.

— Он — мой слуга-вампир; мы не уверены, изменит ли это стандартный процесс.

— Понимаю — есть вероятность, что ты разделила свою смертность с Дамианом, а не он разделил с тобой свое бессмертие, но до сих пор вы оба выглядите великолепно. Думаю, ты просто не хочешь признавать, что дело совершенно не в возрасте.

— Мне очень жаль, что у меня заморочки по поводу того, чтобы спать со старшеклассником.

— В этом году я оканчиваю школу, Анита, и на что ты будешь ссылаться потом?

— Понятия не имею, что ты подразумеваешь под этим.— Я изо всех сил старалась сдерживаться, потому что боялась, что Синрик — Син — собирается произнести какие-то очень взрослые вещи, которых слышать я не желала.

— Натаниэлю было всего девятнадцать, когда ты его встретила; Джейсону тоже. Мне всего на год меньше. Значит, дело не в возрасте, Анита.

Я посмотрела в его глаза — глаза, почти с безумным оттенком голубого — и не смогла этого выдержать. Я не могла смириться с мыслью, что он знает, что я не люблю его. Не могла вынести того, чтобы услышать, как он произносит это вслух, и все же, часть меня хотела, чтобы кто-то это сказал, если это будет значить, что он вернется в Вегас и в моей жизни окажется на одну персону меньше, о которой нужно заботиться. Я устала, и это не касалось полицейской работы, а того, что никто не может встречаться с таким количеством народа. Ты можешь с ними трахаться, но не можешь с ними заводить отношений. Возможно, я была готова выбросить Синрика из своей постели и жизни не из-за него самого, а потому что должна найти способ сократить количество людей в моей жизни, а учитывая то, насколько юным он был, казалось разумно, что исключен будет он. Состояла ли моя проблема с Синриком не в нем лично, а в том, что у меня было слишком много любовников? Я коллекционировала их, как сумасшедшая старушка — кошек, вот только я могла позволить себе кормить их и заботиться о них всех. У меня просто истощились эмоциональные ресурсы или я так убеждала себя.

Была ли я на самом деле готова расстаться с одним, чтобы просто легче встречаться с оставшимися? Следуя этому раскладу, пришлось бы поступить дерьмово. Черт, не хорошо называть мужчин, которых я любила и с которыми спала, «оставшиеся». Если я собираюсь порвать с Синриком, а Натаниэль рискует потерять еще одного брата, мне необходима причина получше, чем эмоциональное истощение, не правда ли?

Я протянула руку, коснулась его волос, и убрала их назад от его лица. Его волосы были такими мягкими, мягче, чем у Натаниэля, и почти такими же густыми. Я хотела сказать: дело не в тебе, а во мне, но это прозвучало бы как чертово клише. Может, потому, что в этом заезженном выражении содержится намного больше правды, чем хочется верить людям. Ты можешь быть прекрасным человеком, замечательным любовником, самым лучшим другом — но это так не работает. Твою мать, что б меня…

Он прижал мою руку своей, удерживая ее у своего лица. Закрыв глаза, он уткнулся лицом в мою ладонь, потираясь щекой, помечая меня своим запахом, как делают все кошки. Была ли я его? Был ли он моим? «Черт, да откуда мне знать». Как я могла не знать по прошествии более года? Как я могла не знать ответа на это? «Блядь, что же это со мной? Что, черт возьми, было неправильно… со мной? С… ним и со мной, с нами? Нет, со мной. Со мной. Да что со мной не так?»

Другая его рука обвилась вокруг моей талии, крепко притянув меня к себе. Это был жест обладания, обозначающий завоеванную территорию для потенциальных соперников. Это мое, а не ваше; мое и точка, вот эта рука вокруг меня, втягивающая меня в его жизнь. Но мне это таким не казалось.

Я уставилась на него, изучая его лицо и пытаясь найти в нем то, что поможет мне понять, что, черт возьми, я все-таки чувствую.

Он притянул меня еще ближе к себе, и я опустила руки на его талию, не для того, чтобы обнять его, а чтобы сохранить ту последнюю крупицу дистанции между нашими телами. Я знала, что находилось под шелковыми спортивными шортами. Знала, что он может предложить, и мне известна была моя реакция на прижимание к нему даже через одежду. Это была не просто любовь, заставляющая так меня реагировать на мужчин в моей жизни, и так или иначе, если я реагировала на Синрика подобным образом, то это что-то да значило. Я не была уверена, что хочу этого, что бы это ни значило.

Он попытался притянуть меня ближе, но я напрягла руки и осталась на расстоянии. Он не возобновил попыток. Он просто отпустил меня и отступил на шаг назад, так что мы больше не соприкасались.

Я потянулась к нему, но глянув на его лицо, опустила руки. В его глазах был не гнев, а разочарование, боль. Я не хотела это видеть. От этого вида в моей груди все сжалось, а в горле образовался ком, который, казалось, мне ни за что не проглотить, словно я задыхалась от чего-то более твердого, чем слова.

— Я не ревнивый, — начал он, — но после всего, что я слышал и чувствовал, чем ты занималась с Микой и Натаниэлем, а мне даже не позволила обнять тебя… — Он покачал головой, делая отстраняющий жест руками. Синрик повернулся и подошел к раздвижным стеклянным дверям, отходя от меня как можно дальше, не покидая комнату.

Я не знала, что делать. Если бы Натаниэль не принял его, как брата, если бы Жан-Клод так не гордился его достижениями, если бы он не пытался так чертовски усложнить все, о чем его просили, если бы… как бы я себя чувствовала, никогда больше снова не увидев Синрика здесь, на этой кухне? Что если я никогда больше не увижу его в игре света и тени? Он был прекрасен, купаясь в свету, который придавал его волосам длиною до плеч насыщенные оттенки синего и черного, словно кто-то окрасил его в цвет темной океанской воды, но… но, я могла жить без него. Я скучала бы по нему, но не стала бы ломать голову, помогая ему выбирать колледжи и трахать его. Слишком сильно ощущался конфликт интересов. Могли бы вы кого-то растить, целовать его и отправлять каждый день в школу, затем спать с ним, и оставаться в порядке? Не думаю.

Я решила попробовать быть честной. Не уверена, что это ослабило бы ком в груди и горле, но это все, что я могла. Я подошла ближе, но не настолько, чтобы прикоснуться к нему.

— Мне жаль.

Он сказал, не глядя на меня:

— Чего?

— Того, что меня не хватает на всех.

Он повернулся и нахмурился, взглянув на меня:

— И что это значит?

Я открыла рот и закрыла. У меня не хватало слов, чтобы выразить это.

— Видишь, Анита, это — не настоящая причина Ты опять ищешь оправдание для своего «нет».

Я покачала головой:

— Это не так, черт возьми.

Он повернулся, скрестив руки на голой груди.

— Тогда поясни. — Он бросил слова, как перчатку. Теперь была моя очередь поднять ее и принять вызов, или жалко и трусливо оставить лежать ее там.

— Я не знаю, как провожать тебя в школу, обнимая на прощанье, ходить на родительские собрания, встречаться с учителями, и в то же время — заниматься с тобой сексом. Это ощущается так неправильно, словно я делаю что-то не правильное. Никто больше в моей постели не заставляет меня чувствовать, что я делаю что-то безнравственное.

Хмурый взгляд сменился озадаченным, и затем — полуулыбкой.

— Ты серьезно, что ли?

— Совершенно, — ответила я.

— Мне на самом деле лишь на год меньше, чем было Натаниэлю и Джейсону, когда ты их встретила.

— Но я же не спала с ними, когда им было по девятнадцать, и кроме того, тогда я была на три года младше.

— Я всего на пять лет младше Натаниэля, — сказал он.

У меня нестерпимо чесались руки заткнуть пальцами уши, напевая при этом «ля-ля-ля-ля-ля». Я и правда не думала о нем в таком свете.

Он резко и коротко хохотнул.

— Ты не подсчитывала, да?

Мне стало неуютно, но я старалась не ежиться.

— Я действительно не думала о том, что вы так близки по возрасту.

— И было все путем, потому что ты не слишком-то и задумывалась на эту тему?

Я просто не знала, что на это ответить, поэтому так ему и сказала:

— Не знаю.

— Ты старше Натаниэля на сколько — семь лет, правильно?

Я кивнула и пожала плечами. Я боролась с тем, чтобы не отвести в сторону взгляд, потому что, честно говоря, с одной стороны меня это тоже беспокоило.

— Тебя действительно так беспокоит эта разница в возрасте, даже эти семь лет?

Я кивнула:

— Да, так и есть, и я заботилась о нем, защищала его. Думаю, это был бы конфликт интересов, пытаться научить его самостоятельности и при этом спать с ним.

— Он был комнатной зверушкой, когда вы встретились, и не просто покорной, а такой, которая вообще не способна за себя постоять. Он рассказывал, что прежде, чем ты настояла на прохождении терапии и сделала его более независимым, он был простой жертвой, ожидающей подходящего убийцу, который придет и завершит дело.

Я не смогла побороть удивление и лишь спросила:

— Он так и сказал?

Синрик кивнул.

—Думаю, что не потеряй я тогда с ним контроль над метафизикой, я так и держала бы его на расстоянии, Синрик.

— Син, — автоматически поправил он, с нотками усталости в голосе.

Я вздохнула.

— Ладно, Син. Ты ведь понимаешь, что это прозвище не поможет мне преодолеть всю эту запретную фигню?

— О каких запретах ты говоришь? — спросил он.

— Ты подросток, о котором мне нужно заботиться. Думаю, настоящим пределом для меня являются родительские собрания, Синрик… Син. — Я положила руки на бедра и, наконец, придала взгляду твердость. Ощущение было приятным, даже оправданным. — Ты не должен ходить на родительские собрания к кому-то и с ним же трахаться, Син, понятно? В этом, по правде сказать, и проблема. Это просто неправильно.

Он рассмеялся, опершись на стеклянные двери, с все еще скрещенными на груди руками.

— Тогда перестань посещать родительские собрания.

— Что? — вылупилась на него я.

— Перестань посещать все эти родительские посиделки. Я не думаю о тебе, как о своем родителе, Анита. Ближе всего к матери для меня была Вивиан в Вегасе, и она не совсем по-матерински относилась к своим сыновьям, но поверь мне, я никогда не думал о тебе в таком ключе. — Он нахмурился, разворачивая плечи, чтобы еще больше прислониться спиной к стеклу, затем отвел руки назад, положив ладони на нагретое солнцем стекло, и когда его торс оказался в обрамлении света, я поняла, что бледно-голубой шелк его шорт совсем не светонепроницаем.

Я отвела взгляд, чтобы не пялиться на то, что так явно демонстрировал мне солнечный свет. Желание видеть его силуэт в солнечном свете заставляло все мои протесты о родительском чувстве казаться или же глупыми, как чрезмерное отрицание той дамочки, или же кровосмесительными. Я чувствовала, что начинаю краснеть, и так сильно желала иметь возможность прекратить это дерьмо.

— Ты же не считаешь себя моей матерью. — Его голос стал звучать немного ниже.

Я покачала головой, потому что он оказался прав. Я не считала себя его мамочкой, просто…

— Но учитывая родительские собрания и тому подобное, все это ставит меня в подобную… роль. Неужели ты не понимаешь? Я не могу делать что-то подобное и при этом…, — я неопределенно махнула рукой в его сторону, — …делать это!

— Жан-Клод мой законный опекун, и он получает удовольствие от посещения всей этой родительской канители. Натаниэлю это тоже нравится. Старший брат за меня. — И в голосе Синрика слышалась настоящая радость, когда он произносил последнее.

Тогда я взглянула на него, и на его лице читалось неприкрытое счастье. Стоя прислонившись к дверям, и купаясь в солнечном свете, он был счастлив, расслаблен, самим собой, больше собой, чем когда только пришел к нам. Мне не пришлось бороться с собой, чтобы не взглянуть на нижнюю часть его тела, потому что мне нравилось видеть такое его лицо. Он не просто стал выше и мускулистее с тех пор, как оказался в Сент-Луисе. Я получала удовольствие, наблюдая, как он взрослел, становился тем, кем мог стать. Мне нравилась эта часть также, как я получала от нее удовольствие, наблюдая когда-то за Натаниэлем или Джейсоном, или…или Микой. Мы все больше стали самими собой.

— Ты прав, Жан-Клод получает удовольствие от всего этого попечительства.

Син засмеялся:

— Его немного смущает вид спорта, но в целом ему нравятся посещения.

— Он тобой гордится, — сказала я.

Син ухмыльнулся:

— Я тоже так думаю.

— А я знаю точно.

Син посмотрел на меня. Его голубые глаза стали более серьезными.

— Верно, ты можешь ощущать, что он чувствует, если не сильно от этого отгораживаешься. Эта связь даже сильнее, чем с любым твоим животным зова.

— Сложнее всего отгородиться от Жан-Клода.

— Сложнее, чем от Натаниэля или Дамиана?

— От Дамиана — нет; Натаниэль более зависим от того, что мы делаем.

— Ты имеешь в виду секс, — сказал Син.

Я улыбнулась и покачала головой:

— Секс с Жан-Клодом тоже полон страсти, но Натаниэль не так строго контролирует эмоции, как все вампиры.

— Они тренировались на несколько столетий дольше, — заметил Син.

Я кивнула:

— Точно.

— Просто перестань вести себя, будто ты мой родитель. — Он протянул мне руку.

— И всего-то, — буркнула я. — И сразу все станет в порядке?

— Не знаю, но я бы с удовольствием изменил тебя — стоящую здесь в неловкости и дискомфорте, постоянно в режиме защиты — на тебя — мою любовницу. — Он поманил рукой, которую протянул.

Я подошла к нему поближе. Мы стояли, держась за руки. Никто не пытался приблизиться. Мы просто стояли — он, откинувшись на двери, а я, борясь с желанием подальше удрать от его руки — и смотрели друг на друга.

Улыбка немного погасла, выражение лица стало более серьезным. Счастье проглядывало особым блеском, который просвечивал даже сквозь тьму, когда солнце скрылось за горизонтом, и вы уже понимаете, что через пару мгновений наступит непроглядная ночь — время, когда монстры выходят резвиться.

Мне не хотелось быть монстром для Синрика, каким я была в глазах Ларри. Конечно не честное сравнение, но я устала — не физически, так как только что встала, а психологически. Я просто устала от дерьма, всего дерьма. Еще мне было интересно: где носит этого Брайса, но не потому, что я хотела избежать разговора с Синриком, а потому что мы должны достать этих ублюдков до наступления темноты.

Синрик сжал мою руку и слегка потряс ее:

— Ты задумалась о чем-то серьезном, и явно не обо мне.

Я притворилась смущенной, но не смогла солгать:

— Размышляю, когда явятся остальные копы и подбросят меня на вечеринку.

— Знаешь, каждый раз, когда ты уходишь на работу по полицейским делам, это дико пугает меня.

Я кивнула.

— Знаю.

Потом мы еще с минуту просто друг на друга смотрели, так и держась за руки, находясь на небольшой дистанции.

— И я ничего не могу сделать, чтобы ты осталась, — констатировал он.

Я вздохнула.

— Нет, — ответила я.

— Можно тебя обнять? — спросил он.

Я удивленно посмотрела на него. Изменение темы было слишком неожиданным.

— Э-э ладно. То есть, почему бы и нет?

— Потому что я думал, мы ссоримся, а ты резко стала серьезной, словно уже на работе.

— А я и не знала, что мы ссоримся.

— Но оба об этом думали, — заметил он, улыбаясь.

Я тоже слегка улыбнулась:

— Ну ладно, мы оба так думали.

— Но мы же не будем ссориться, — сказал он и превратил эту фразу в вопрос, повысив интонацию.

— Конечно, нет.

Он нахмурился и потянул меня за руку, притянув к себе:

— Не пойми меня не правильно, Анита, но почему мы не ссоримся?

Я осознала, что он больше не притягивает меня к себе, оставив между нами место для ладони, чтобы я сама могла решить, хотелось ли мне быть ближе или нет. За прошедший год Синрик усвоил, чего лучше не делать. Главной проблемой при свиданиях со мной —было допереть, что можно делать, как сказал один из моих бывших бой-френдов.

Я приблизилась к нему, встав на чуточку ближе. Я стояла как и раньше, глядя на него снизу вверх, его руки обвились вокруг меня, мои руки на его талии и бедрах, но не вплотную.

— Просто не хочу ссориться, — сказала я.

— Я тоже, — отозвался он.

Я кивнула:

— Вот и отлично.

— И давай ты забудешь об этом дурацком отношении ко мне как родитель-наставник.

— Ага, — отозвалась я.

— И ты перестанешь конфузиться от нашей разницы в возрасте?

Я засмеялась и покачала головой:

— Син, я ведь на двенадцать лет тебя старше.

— Знаю.

— Это ведь не просто разница возрасте, а разница в том, когда мы родились. Тебе восемнадцать, а я на двенадцать лет старше тебя. Мне тридцать, когда тебе лишь восемнадцать, это просто огромная разница.

— Кажется, ты говорила, что мне можно тебя обнять, — напомнил он.

— Да, пожалуйста, — подтвердила я.

Он глянул на мои руки, которые не давали нам прижаться вплотную.

— Я не собираюсь прессовать тебя, ведь тебе это не нравится, по крайней мере, не со мной.

Я передвинула руки за его талию, медленно, неохотно, чувствуя твердость его тела и мягкость его кожи, так что не была уверена, можно ли назвать его тело мускулистым и жестким или же мягким и нежным. В нем было и то и другое.

Его руки медленно сомкнулись вокруг меня, притягивая ближе к своему телу. Я позволила своим пальцам пробежаться по его спине, ощупывая верх позвоночника — покрывающие его мышцы по форме казались похожими на спрятанные под кожей крылья, словно крылья ангела, которые от малейшего усилия могли прорвать кожу и распрямиться за его спиной подобно белоснежной оперенной мечте. Один из моих возлюбленных, вернее, больше приятель и любовник, был Королем Лебедей-оборотней. Поэтому я знала, каково это — заниматься сексом в окружении перьев и сильных крыльев, но Син не нуждался в крыльях, чтобы быть особенным. Я обняла его, прижавшись щекой к груди, чувствуя тепло его тела, которого мне не хватало. Он был тигром моего зова, моим синим тигром, и не только он был привязан ко мне — по многим метафизическим причинам я могла привязать к себе других людей лишь настолько, насколько я сама была готова быть к ним привязанной. Моя сила была обоюдоострым мечом, который мог ранить другого так же глубоко, как готова была пораниться я.

Син обхватил меня руками и прижал к себе, и я позволила ему это сделать. Я позволила себе быть маленькой и хрупкой рядом с его высоким телом, так что он мог крепче обнимать меня и наслаждаться тем фактом, что, несмотря на все мое сопротивление, в конце концов, он все же был больше чем я, и никакое количество лет этого не изменит. Однажды ему стукнет двадцать, но я все равно останусь на пятнадцать сантиметров ниже его, и я моглабы признать, по крайней мере самой себе, что быть меньше— не всегда плохо.

Он крепко меня обнял, прижался губами к моим волосам и спросил:

— Можно тебя поцеловать?

— Зачем спрашивать? Почему просто не сделать это?

— Потому что ты сейчас в таком настроении, что каждые пару минут меняешь свои желания.

— Черт, неужели со мной так трудно иметь дело?

— Есть некоторые проблемки, — признал он.

— Какой дипломатичный ответ, — заметила я.

— Я хочу поцеловать тебя.

— Да, — сказала я.

— Да, что?

— Да, — повторила я и приподнялась на цыпочки, дотянувшись до уровня его груди. Он понял намек и склонился навстречу моему лицу. Мы поцеловались, мягко соприкоснувшись губами.

Он отстранился назад, изучая мое лицо. Я собиралась было спросить, что случилось, но то, что он увидел в моем лице, должно быть, удовлетворило его, потому что он поцеловал меня снова, зарывшись одной рукой в мои волосы, обхватив затылок, и поцелуй становился все менее целомудренным, с ласками губ и языков, а затем у него вырвался тихий звук, и внезапно его руки ожили на моем теле. Он напомнил мне, что был больше, чем просто сильный человек, и тому, что ликантропам не разрешалось играть с людьми, была причина. Люди были хрупкими. Пальцы одной его руки до синяков впились мне в плечо и, если бы я была хрупким человеком, то осталась бы более чем в синяках, но я не совсем человек, и иногда мне нравилась грубость. Боль от синяков вырвала довольный звук из моего горла, призывая меня сильнее прижаться к нему. Его тело было твердым, и это заставило меня вскрикнуть снова и сильнее прижаться к нему.

— Анита, — прорычал он в мои губы, и впервые на коже вспыхнуло ощущение его проявляющегося зверя, словно разлилось что-то теплое, почти горячее, расползаясь по всей моей коже.

— Боже, — прошептала я, почувствовав тот первый проблеск тигра во мне, огромного поднявшегося к нему на встречу сине-черного зверя.

Кто-то громко прокашлялся и постучал в дверь. Вздрогнув, мы обернулись на звук. Натаниэль выглядел виноватым.

— Вам, ребята, похоже, весело вместе.

— Как долго ты наблюдаешь?—спросила я.

— Не так чтобы очень, просто копы уже здесь.

— Дерьмо, — в сердцах выругалась я, и оглянулась обратно на Синрика. — Мне пора.

— Знаю. — И тогда он улыбнулся. — Но так же я знаю, что тебе не хочется оставлять меня сейчас, и это помогает.

Я не была уверена, как на это реагировать, так что просто проигнорировала его и направилась к двери, поправляя на ходу оружие и ремни, словно эта незапланированная сессия их сбила, но думаю, что делала это скорее для того, чтобы привести мысли в порядок и настроиться на рабочий лад. Коснувшись оружия, я убедилась, что при необходимости моментально смогу его выхватить, и подошла к двери. Затем чмокнула Натаниэля. Мика стоял у двери, держа сумки с остальным снаряжением. Его я тоже чмокнула, кстати, ни он, ни Натаниэль не попытались получить ничего, кроме быстрого прощального поцелуя. Они знали, что мысленно я уже не здесь, что я уже полностью настроена на работу, которую должна выполнить. Когда планируешь убийство людей, то сладкие поцелуйчики со своими любимыми — не то, о чем хочется размышлять, по крайней мере, мне. Это был способ отделить мою работу от другой, теплой и счастливой части моей жизни.

— Мне пора, — бросила я.

— Мы знаем, — ответил Мика.

— Мы договорились с Жан-Клодом на вечер, — сказал Натаниэль, напоминая мне о нехватке времени.

— Спасибо, а я уже забыла и думала, где же вы делись, парни.

Я пошла к двери. Мика вручил мне обе мои сумки. Нельзя, чтобы другие копы видели, как мои парни помогают мне их нести, это просто не допустимо.

— Сделай все, что в твоих силах, чтобы вернуться к нам живой и невредимой, Анита, — напутствовал он.

Я посмотрела в эти глаза и откликнулась:

— Как всегда.

Понятно, что надо было спешить, но теперь, когда Брайс подгонял меня из своего внедорожника, и СВАТ уже отъезжал, меня наполнило особое возбуждение. Я обожала своих парней, но какая-то часть меня любила все это дело. Как же разорваться между убийством людей и любовью к ним? Самый лучший выбор, который у меня был —поубивать всех плохих и любить всех хороших. И надеяться, что эти две категории никогда между собой не пересекутся.




Глава 25


Не успела я толком побросать свои вещи во внедорожник Брайса, и застегнуть ремень безопасности, как джип уже развернулся с пробуксовкой и мы погнали. Я уловила движение в лесу рядом с домом. Это был Никки, едва различимый в зеленой листве деревьев. Должно быть, была его очередь караула. Я не махала, не делала ничего, чтобы не привлечь к нему внимания — как он сам и другие учили меня — но я наблюдала за ним, пока мы ехали и пока первый поворот не скрыл его из виду. Я не поцеловала его на прощанье и не думала о нем, пока не увидела его в лесу. Если уж я могла забыть о ком-то столь отличном в постели и столь же опасном, как Никки, то это просто подтверждало, что слишком много мужчин было в моей жизни. Весь прикол в том, что я не знала, как, черт возьми, это исправить.

— Ты не обидишься, если я скажу, что эти двое — самые красивые из когда-либо виденных мною людей? — прокомментировал Брайс, когда мы сворачивали, стараясь не отставать от спецназовской машины.

— Да пожалуйста, только не переверни нас в кювет. — Я вцепилась в чертову ручку над дверью, пытаясь не вывалиться.

— Прости!

— И спасибо за комплимент, — сказала я.

— Тот, в лесу — тоже один из твоих? — Он резко затормозил у следующего поворота, и я уже решила, что мы окажемся в канаве, но он сумел выровнять машину; дворники со свистом сметали листья, прилипающие к ветровому стеклу.

— Блядь, Брайс, — выругалась я. — И — да, он мой.

— Извини, — повторил он. — Мне все никак не найти и одного такого красавчика для совместной жизни, как же тебе удалось столько набрать?

— Сама ума не приложу, — буркнула я.

— Что? — переспросил он.

В лобовое стекло снова ударила ветка дерева, и я рявкнула на него:

— Сбавь скорость, или я за себя не ручаюсь!

Он быстро метнул взгляд на меня, затем чуть снизил скорость, может быть, так на него повлияло выражение моего лица, или тот факт, что я мертвой хваткой вцепилась в ебучую ручку и в свой браунинг БДМ. Я бы не выстрелила в него на ходу, конечно, но к тому времени, когда мы завернули за спецназовской тачкой, меня здорово укачало. Меня в жизни никогда не укачивало в машине.

— Обратно поведу я, — выдавила я, когда мы начали останавливаться.

— Ты выглядишь слегка позеленевшей, Блейк, — сказал Хилл.

— Брайс — ты дерьмовый водитель, — ответила я.

— Эй, — возмутился он.

Я просто посмотрела на него, и он, наконец, кивнул.

— Прости, я не привык к холмам и колдобинам.

Мы разделились на две группы, чтобы взять под контроль оба входа. Брайс шел с одной, я — с другой. У нас был шанс освободить дом без стрельбы, и если в нем находился кто-то, не спящий в дневное время, и вздумай он побежать, то попал бы прямо в лапы одной из двух групп. Спецназу, как правило, требовалось больше времени, чтобы разведать и спланировать действия, но день шел на убыль, и времени не было. На выбор было два варианта: идти после наступления темноты и наверняка столкнуться с проснувшимися вампирами или идти сейчас без предварительной разведки и тщательного планирования. В охоте на монстров полно моментов, когда есть очень плохой выбор или его нет и вовсе. Я бы предпочла воспользоваться плохим выбором, нежели оказаться без вариантов вообще, и команда работала со мной достаточно долго, чтобы доверять моим суждениям. Мы проверили экипировку, разделились, и договорились о примерном плане действий, надеясь, что ничто большое и страшное его не нарушит. Посмотрев на быстро темнеющее небо, я взмолилась: «Боже, позволь нам все закончить до того, как вампиры поднимутся на ночь». Я не верила, что Бог будет задерживать солнце в небе для нас, но только то, что вы наверняка не получите что-то, не означает, что вы не должны просить его, потому что вдруг ангелы все-таки окажут вам поддержку.




Глава 26


Я вошла в дом вслед за высокой, облаченной в черное фигурой Хилла. Киллиан, который был выше меня всего на несколько сантиметров, и Юнг — тоже немногим выше нас — находились сразу за мной. Сэвилл, возвышающийся над всеми нами, использовал таран, чтобы открыть дверь. Он замыкал шествие. Я не оглянулась, чтобы посмотреть на него, а просто знала, что он там. Я доверяла каждому в этом отряде выполнять свою работу. Задача Сэвилла заключалась в прикрытии всей группы, чтобы никто не смог пробраться внутрь и застать нас врасплох, пока мы истребляем вампиров. Моя с Юнгом задача состояла в разделении десятка вампиров между собой. Хилл оставался у моего плеча со своей винтовкой AR-15 и прикрывал меня, на случай, если кто-то из «мертвяков» окажется слишком живучим. Киллиан оставался рядом с Юнгом, делая то же самое.

Гостиная была совершенно обычной: большой диван, маленькая кушетка для двоих, плюшевый лежак перед небольшим телевизором, и только вампиры в рядочек портили всю идиллию. Большинство были в застегнутых до конца спальных мешках. Парочка завернута в простыни. В фильмах наподобие «Дракулы, Принца Тьмы», везде гробы и канделябры, но большинство жилищ современных американских вампиров напоминают скорее ночной сейшен, чем склеп. Они совершенно не думают о зрелищности.

Сэвилл раздвинул плотные шторы на окне позади нас, чтобы впустить солнечный свет уходящего дня. Большинство этих вампиров были, вероятно, слишком молоды, чтобы проснуться до полной темноты, но если кто-то из них был достаточно стар, чтобы восстать раньше, то солнечный свет в комнате не дал бы ему этого сделать. Во-первых, светило, так же, как и гробы, удерживало бы их мертвыми для всего мира. Во-вторых, если они были достаточно сильны, чтобы проснуться при свете, падающем снаружи, то жар солнечных лучей заставил бы их долго и упорно раздумывать о необходимости так рано высовываться. Конечно, когда мы начали их расстреливать, они могли бы рискнуть, но это была лучшая из всех имеющихся у нас мера предосторожности. Когда ты охотишься на вампиров, солнце — всегда твой самый лучший друг.

Вечерний свет заполнил полкомнаты, давая нам понять, что спальные мешки, были разных цветов, как если бы они покупали их оптом на какой-то распродаже, или просто не хотели путаницы, чтобы никто не забрался в чужой мешок по ошибке. Один комплект белья был весь в мультяшных героях. Я надеялась, что это просто в продаже были только такие простыни, но подозревала, что дело было совершенно не в этом. Тело под ними выглядело совсем небольшим, но это было четвертое на моей стороне и пятое на стороне Юнга; и нам предстояло немало работы, прежде, чем мы до него доберемся. Я прижала винтовку к плечу и кивнула Хиллу. Он опустился рядом с первым мешком и открыл его. Для того, чтобы открыть большинство хороших спальных мешков нужны обе руки, поэтому Хилл пожертвовал возможностью быстро использовать оружие и доверил мне прикрывать себя, и уж поверьте, это была самая наивысшая оценка, которую любой из этих парней мог дать другому. Я сконцентрировалась на сукином сыне и приложила все усилия, чтобы быть достойной ее.

Волосы были светлые, но не выцветшие, как лицо. Лицо было молодым и скорее всего женским, но это не имело значения, и, честно говоря, я старалась не думать об этом. Хилл сфотографировал его на компакт-камеру; я прицелилась между этими блаженно закрытыми глазами и спустила курок. Отдача чуть качнула меня назад, но лицо вампира превратилось в кровавое месиво. Не обезглавливание, но чертовски близко к нему, и всего с одного выстрела. Выстрелы винтовки Юнга вторили моим. Из глубины дома раздались отдаленные винтовочные выстрелы: Брайс со своими, зачищали дальние спальни, где лежали остальные вампиры.

Хилл и я перешли к следующему мешку. Темные волосы, бледная кожа — бах! Афроамериканец, крупного телосложения, мужчина — бах! Длинные светлые волосы, девушка — бах! Лысый, престарелый мужчина — бах! Мы перешли к простыням с мультяшной карикатурой.

Хилл попытался размотать их, но они были слишком туго завернуты. Юнг разбирался с фигурой в простыне рядом, а Киллиан присел на колени рядом с Хиллом и они оба со всей осторожностью постарались развернуть свертки.

Хилл развернул первый, и показавшееся в нем лицо было таким молодым. Не больше восьми-девяти лет, на момент его смерти. Превращение в вампира кого-то столь юного является незаконным и приравнивается к растлению малолетних, что неизбежно влекло за собой смертный приговор для обратившего ребенка вампира. Большинство вампиров сами убили бы любого, обратившего ребенка и им не нужны были никакие человеческие законы для того, чтобы знать, насколько неправильно это дерьмо. Я бы предположила, что это тельце было мертво уже в течение многих десятилетий, задолго до новых законов, но поскольку Хилл закрывал картину, мы этого не знали. Это мог быть чей-то пропавший ребенок. Какой-то маленький мальчик на пакете молока[23] прямо тут, под моим дулом. Вампиры — все еще люди, которыми они были прежде, чем умерли к добру или худу, поэтому если бы это был чей-то потерянный ребенок, то у них мог быть шанс вернуть его, но он никогда уже не повзрослеет, никогда не вырастет…, я никогда еще не встречала вампира моложе двенадцати лет на момент смерти, который в конечном итоге не сошел бы с ума.

— Блейк, — позвал Хилл.

Я моргнула и всадила пулю в это молодое, мертвое личико. Оно взорвалось красным месивом, словно переспелая дыня, хотя дыни не кровоточат и не разбрызгивают вокруг мозги с осколками черепа. Вампир Юнга был старше, хоть и выглядел как подросток, и голова у него взорвалась эффектным красным туманом.

Я молилась, чтобы оба ребенка оказались самыми старшими вампирами в комнате. Не хотелось бы, чтобы заснятые кадры стали последними воспоминаниями для их родителей.

Я еще раз оглядела ряд, все были окровавлены. Света осталось совсем мало, солнце почти зашло. Нужно было снова пройти вдоль ряда и выстрелить каждому в грудь, но если бы они рано поднялись, у них все равно больше не было глаз, чтобы запугивать всех «вампирским взглядом», либо ртов, чтобы кусать несчастных жертв, они лишились всех основных вампирских примочек.

Мы с Юнгом начали прямо с места, где и стояли. Хилл и Киллиан отодвигали мешки и отбрасывали в сторону простыни, открывая нам цель. Я была абсолютно уверена в безопасности, если у них к хренам были снесены бошки, потому что тогда они точно мертвы, но если вы собираетесь пробивать сердце вампира, то всегда стоит видеть свою цель. Всегда лучше как следует прицелиться.

Мы прошли вдоль ряда, пробивая сердца. Даже, несмотря на специальные беруши, в ушах раздавался специфический звон, когда мы закончили. Зашло солнце, я почувствовала это всей кожей, как будто по моему сердцу провели рукой, а спустя секунду почувствовала оставшегося в живых вампира.

— Мы одного пропустили! — закричала я.

Хил взглянул на тела:

— Они мертвы.

— Не в этой комнате.

Киллиан произнес в рацию:

— Блейк говорит вы одного пропустили.

— Здесь все мертвы, кроме нас, — отозвался Дерри.

Затем начались крики, а за ними выстрелы. Мы вернулись в боевой строй, сначала Хилл, потом я, Юнг, Киллиан, Сэвилл. Сделав это без вопросов, не говоря друг другу ни слова. Мы вернулись к построению, правда, сейчас надо было бежать в остальные комнаты, помогать другим бойцам, на звуки выстрелов и криков, потому что такая уж у нас была работа — спешить навстречу трудностям.




Глава 27

p>


Хилл нырнул в ближайшую небольшую спальню, и едва ступив за порог, крикнул:

— Чисто! — Что для всех нас означало — не мешкая ни секунды двигаться к следующей спальне. В любом случае, крики слышались именно оттуда, и если бы со мной не было спецназа, то я бы сразу рванула туда, но никогда не стоит забывать о предусмотрительности и учитывать возможность, что плохие парни могут оказаться у нас в тылу. Хилл сообщил, что первая комната чиста, значит, беспорядок разворачивался во второй. Я все равно сначала направилась бы во вторую, хоть это и было бы против правил.

Мы с Хиллом вошли, он сдвинулся вправо и я последовала за ним. Юнг и Киллиан пытались протиснуться за нашими спинами, но места в спальне ни для кого больше не хватило. Троим ребятам пришлось остаться снаружи, потому что ни одного квадратного сантиметра не занятого вооруженным человеком просто-напросто не было. Дерри фактически стоял на коленях на залитой кровью кровати с двумя окровавленными фигурами на ней, потому что на полу не было места. Брайс был в изножье кровати, перед кучей кровавых спальных мешков. Хилл сориентировался правильно, потому что Монтегю со своей широченной спиной стоял слева, прижимая винтовку к плечу. Мы осмотрелись, определяя, куда все они целились, но это был Гермес, стоящий в углу между шкафом и тумбочкой, и все целились в него, а он целился в них. Что за херня здесь твориться?

Я уловила движение за большим парнем, мельком увидев бледную руку, и была уверена, что за ним вампир. В кино лицо Гермеса показали бы крупным планом, чтобы можно было видеть его глаза и понять, что он находится под воздействием вампира, но в реальной жизни лицо было закрыто низко надвинутым шлемом. Он держал винтовку так же уверенно, как и остальные, но целился в свою команду, так что становилось понятно, что ему оттрахали мозги.

Мне хотелось спросить, что пошло не так. Как это случилось? Но для вопросов не было времени. Прямо сейчас нам необходимо было принять решения. Решения, которые не приведут к гибели кого-то из наших людей.

Монтегю пытался сохранять спокойствие:

— Гермес, я помог тебе собрать качели для детишек. Помнишь?

Протокол подразумевал оказание помощи человеку под чарами, чтобы он мог вспомнить себя. Считалось, что он все еще где-то здесь и пытается освободиться. В принципе неплохая идея.

— Почему ты подстрелил эту женщину, Монти? — спросил, судя по голосу, не на шутку удивленный Гермес.

— Она вампир, — ответил Монтегю, стараясь произносить все медленно и спокойно. Кричать уже не было смысла, нам надо было погасить конфликт.

— Нет, ты ошибаешься. Она человек, и ты в нее выстрелил. — Он сказал это, словно сомневаясь, что все в порядке. Гермес понимал, что здесь что-то не так: может его сознание все еще где-то поблизости?

— Гермес, ты меня знаешь, ты знаешь всех нас, мы бы никогда не открыли огонь по невинной женщине.

— Нет, — медленно ответил Гермес, — не открыли бы.

Она причитала, прячась за ним:

— Пожалуйста, не дайте им меня убить! Пожалуйста!

— Вы, может, и нет, но кто-то ведь в нее стрелял, — заметил Гермес, и его плечи дернулись едва заметно. — Его я не знаю. — Он указал на Брайса.

— Это он в меня выстрелил, — проскулила женщина дрожащим голосом, в котором слышались слезы.

Ствол винтовки Брайса дрогнул, и я услышала, как он сказал:

— Прошу прощения… — И тут запылали освященные предметы. Она использовала свой голос, и это была другая вампирская сила. Попытка зачаровать взглядом не всегда заставляла освященные предметы светиться, за исключением того, на кого было направлено воздействие, но голос, голос с дурными намерениями, это делал со всеми.

Оружие Брайса вернулось на место, твердо нацеленное вперед, но целиться нам было особо некуда. Никто из нас не выстрелил бы в Гермеса, а попасть в вампира, прячущегося за ним, возможности ни у кого не было. Дерьмо.

Мой крест тоже вспыхнул бело-голубым пламенем, святой огонь никогда не жег, до тех пор, пока не касался вампирской плоти, но он был очень ярок. Я была рада, что в комнате светло, иначе этот свет мешал бы стрелять, но теперь он немного рассеивался в общем освещении, и я могла смотреть через него, правда, единственное, что мне действительно было видно — это Гермес.

От него не исходило никакого священного сияния. Она уговорила его снять с себя святыни, или сорвала их с него, прежде чем начать трахать его мозги. Если бы на нем все еще было что-то надето, у нее не было бы возможности им манипулировать, если он верующий. А может, Гермес на миг усомнился? Позже я смогу побеспокоиться и о его кризисе веры.

Вампирша крикнула: «Помоги!»

У меня была буквально секунда, чтобы опередить Гермеса, и я рванула, выжимая из своего тела все, на что оно было способно. Мне удалось сделать рывок почти сверхъестественно быстрым, я упала всем телом на Брайса, сбив его с линии огня. Выстрел раздался раньше, чем мы с Брайсом приземлились на пол. Брайс упал на окровавленные спальные мешки, я — на него сверху. Кровать скрыла нас из виду и от возможных поражений.

Хилл проорал:

— Блейк!

Я смогла сказать единственное, что пришло на ум:

—Здесь!

— Передо мной, то же самое!

Мне потребовалась секунда, чтобы понять, и я надеялась, что правильно истолковала загадочное сообщение, потому что, если я окажусь не права…, но я доверяла Хиллу, он доверял мне. Я соскользнула с Брайса и отползла за угол кровати, поднялась на одно колено, держа винтовку перед собой и уперлась кончиками пальцев руки и второй ногой в ковровое покрытие, чтобы сильнее оттолкнуться.

Я прошептала молитву и представила Гермеса, впечатывающегося в стену, способ, который вы применяете в дзюдо, когда бросок нацелен не на мат, а немного ниже его. Я оттолкнулась от пола и бросилась на Гермеса, надеясь сделать это быстрее, чем он в меня выстрелит, и, надеясь, что другие парни успеют уложить его прежде, чем это сделает он.

Подобно волшебству; в один миг я была на полу, а в следующий — удар в нижнюю часть надвигающегося на меня тела Гермеса — все, что я успела заметить. Это походило на отбросившую его назад гигантскую руку. Раздался резкий треск, хруст, звук удара, а затем женский вопль. В какой-то момент я почувствовала, как тело Гермеса отталкивается от меня, увидела бледную руку, торчащую за его спиной, а затем — парни позади меня, их руки, хватающие винтовку Гермеса, его самого. Я подняла свою винтовку, чтобы найти тело, которому принадлежала та бледная рука, когда краем глаза заметила появившийся рядом с собой ствол другой винтовки. Я упала на колени и успела только отвернуть голову, как винтовка так громко рявкнула совсем рядом с моей головой, оглушая меня.

Вспышка заставила меня зажмуриться, хоть глаза и были защищены, и, несмотря на специальные наушники, это никак не спасло мои уши. В голове стоял странный как шум прибоя приглушенный гул. Голова звенела от близкого выстрела, и я пыталась осмотреться и понять, что происходит.

Голова вампирши исчезла, снесенная пулей Монтегю. Ее тело было буквально размазано по стене как в мультфильме. Я ясно могла рассмотреть ее ранение в грудь и теперь поняла, почему пошло что-то не так. Рана была слишком высоко и далеко слева. Да, кто-то стрелял в ее открытую грудь, но не попал в сердце. Вокруг ее тела на стене осталось много следов от пуль, и думаю, что это от того, что Гермес палил в нее без остановки.

Двое наших парней навалились на Гермеса, вжимая его в кровать и сковывая запястья наручниками. Если бы вампир еще не был мертв, то его сознание все еще находилось бы под воздействием. Монтегю склонился надо мной. Он держал меня за руку и, вероятно, что-то говорил, но я не слышала. Скорее было похоже на какой-то звук в конце тоннеля: все заполнили какие-то хлопки, стуки, эхо от ударов, но понять я ничего не могла.

Он сорвал с себя маску, и я смогла увидеть, как двигаются его губы. Я узнала свое имя, но только покачала головой и попыталась пожать плечами под всем этим снаряжением. Я подняла руку и помахала ею у своего уха, качая при этом головой.

Я поймала его взгляд, бормоча:

— Извини. — Он ощупал меня до самых ног и я позволила ему это сделать. Он заорал мне прямо в ухо:

— В тебя попало?

Я не почувствовала никакой боли или удара, значит выстрел не причинил никакого вреда, кроме частичного оглушения. Я покачала головой. Он оставил меня и занялся сковыванием запястий мертвых вампиров. Это была стандартная процедура: сковать в доме всех, даже мертвых, на тот случай, если кто-то вдруг окажется недостаточно мертвым, чем может показаться сначала. Они вывели Гермеса из комнаты, но Хилл, встал на колени в ногах кровати. Ох, дерьмо, Брайс! Пожалуйста, Боже, не дай ему умереть в его первую ночь.

Хилл надавил на плечо Брайса, но он сидел, моргая, значит — живой. Ура, бля, ура! Далекий вой сирен прорвался сквозь гул в ушах. Мой слух возвращался, и я начала различать обрывки звуков почти сразу, как только подумала об этом.

— Сломано несколько ребер. — И я повернулась к Хиллу и Брайсу.

Голос Брайса был тихий, но четкий:

— Спасибо, что спасла мою… но нельзя было это сделать…

Я, конечно, рада полученной от него благодарности за то, что спасла его от выстрела в грудь, но, вероятно, благодаря моим «оберегающим» действиям, у него сломано несколько ребер. Я обозвала его неблагодарным сосунком. Мы засмеялись, и он дернулся от боли, а затем к нам подошли двое мужчин в другой униформе и с носилками. Прибыли медики, а значит, моя работа закончена. В мои обязанности не входило исцелять раненых, она заключалась в укладывании замертво мертвецов.

Я посмотрела на окровавленную кровать, кучу спальников за Брайсом и Хилом. Свою задачу я выполнила. Затем я вышла из комнаты, чтобы «скорая помощь» могла завершить начатое.




Глава 28


Если бы я была сама по себе или маршалом другого сверхъестественного подразделения, то могла бы отправиться прямо домой, но работа со СВАТ означала, что я должна предоставить свою версию событий, так как у нас имелись раненые офицеры.

Я сидела за небольшим столиком, нагнувшись над очередной чашкой поистине поганого кофе, чувствуя, как стягивается, засыхая кровь на моих штанах, когда я поерзала на жестком металлическом стуле. Двое мужчин в опрятных костюмах сидели напротив меня, задавая одни и те же вопросы по дюжине раз. Меня это начинало уже доставать.

— Как офицер Гермес сломал ногу? — спросил детектив Престон.

Я подняла взгляд от поверхности стола и посмотрела на него. Офицер был высоким, худым, лысеющим, и носил, слишком маленькие и круглые для его овального лица очки.

— Вы снова и снова задаете одни и те же вопросы, потому что думаете, что припрете меня к стенке, и я поведаю вам увеселительную историю или вам, ребята, просто нечем заняться?

Я потерла глаза, чувствуя себя так, словно в них сыпанули песка. Как же я устала.

— Мисс Блейк…

Я подняла взгляд и знала, что он получился недружелюбным.

— Маршал, маршал Блейк, а вы продолжаете забывать это, то ли намеренно, то ли потому, что засранец. Так какой вариант верный? Это такая тактика или обычная грубость?

— Маршал Блейк, нам нужно понять, что произошло, чтобы предотвратить это впредь.

Второй детектив откашлялся, и мы оба взглянули на него. Он был старше, полнее, словно не был в спортзале лет десять, а то и больше. Его седые волосы были коротко подстрижены и открывали мягкие черты лица.

— Чего я не понимаю, маршал, так это как вы умудрились двигаться с такой скоростью и с достаточной силой, чтобы сломать ребра и маршалу Брайсу и офицеру Гермесу, которому, к тому же, сломали еще и ногу? Почему вы напали на собственных людей?

Я покачала головой.

— Вы знаете ответы на все эти вопросы.

—Шутим значит?

— Да нет, — ответила я.

Они оба напряглись, сидя в своих креслах. Оуэнс, тот, что короче и круглее, улыбнулся.

— Маршал Блейк, это обычная процедура.

— Может и так, только это не моя процедура. — Я отодвинула стул и поднялась.

— Сядьте на место, — приказал Престон.

— Нет, я офицер федеральной службы, поэтому вы, ребята, не можете мной командовать. Если бы я была офицером спецназа, возможно, я и сидела бы здесь, подчиняясь, но я не в СВАТе, поэтому этим заниматься не буду. Я ответила на все ваши вопросы, и мои ответы не изменятся, так что… — Я сделала им ручкой и направилась к двери.

— Если вы впредь захотите работать со СВАТом, вам придется сидеть здесь столько, сколько мы захотим, и отвечать на все вопросы, которые мы зададим, — прошипел Престон.

Я покачала головой и улыбнулась.

— Не вижу ничего смешного, — сказал Оуэнс.

— Последнее, что я слышала, Брайс и Гермес успешно идут на поправку.

Престон поднялся, используя свой высокий рост, чтобы посмотреть на меня сверху вниз. Не впечатлило.

— Гермес за метр восемьдесят, а вы толкнули его в стену, оставив на ней гребаный отпечаток его тела, и отшвырнули вампира так, что он наполовину проломил эту же стену. Это не стандартная процедура, Блейк. Мы хотим понять, что произошло.

— У вас должны быть где-то анализы моей крови. Я уверена, что они помогут вам во всем разобраться.

— Вы носитель шести различных штаммов ликантропии и при этом не перекидываетесь, что с медицинской точки зрения невозможно.

— Ага, вот такое я медицинское чудо и моя чудесная задница отправляется домой.

—Куда именно? — спросил Оуэнс.

Я посмотрела на него, сузив глаза:

— Что значит, куда именно?

— К себе домой или в «Цирк Проклятых» к Мастеру Города Сент-Луиса?

— Сегодня в «Цирк Проклятых», но не то, чтобы это было ваше дело.

— Почему сегодня туда?

Как же я устала отвечать на эти вопросы.

— Потому что мы наметили остаться сегодня там.

— Кто это «мы»? — спросил Оуэнс, и что-то в том, как он это произнес, зародило во мне подозрение, что моя личная жизнь интересует их куда больше профессиональной.

Я покачала головой.

— Детектив Оуэнс, я не обязана докладывать вам о своей личной жизни.

— Есть люди в верхах, считающие, что ваша личная жизнь ставит под угрозу вашу непредвзятость.

— Никто из тех, кто работал со мной плечом к плечу и попадал в опасные ситуации, не задавался вопросами о моей непредвзятости. Никто из тех, кто отправился со мной сегодня в тот дом, не задавались вопросами о моей непредвзятости, и честно говоря, это все, что меня волнует.

— Мы можем доложить, что вы слишком опасны и непредсказуемы, чтобы работать с сент-луисским спецназом, — произнес Оуэнс.

Покачав головой, я пожала плечами. Это было легче сделать сейчас, когда я не была обвешана броником и оружием.

— Вы можете, мать вашу, делать все, что вам заблагорассудиться. Ничего, из вышесказанного мною, не сделает никакой чертовой разницы. Вы, очевидно, решили использовать мою сексуальную ориентацию против меня, — решительно произнесла я. Я тоже знала правила игры.

— Мы не задавали вопросов о вашей сексуальной ориентации, маршал Блейк, — возразил Оуэнс.

— Я полигамна, а это значит, что люблю больше одного мужчины, и насколько я слышала, что раз я не белая и пушистая, не моногамная и не использую миссионерскую позицию, это ставит под угрозу мою непредвзятость. Разве не это же они говорили и о гомосексуальных офицерах?

— Мы возражаем не против такого числа мужчин, с которыми вы живете, а против того, что все они оборотни и вампиры, — произнес Престон.

— Так вы предвзято относитесь к моим друзьям только потому, что у них есть болезнь?

Оуэн коснулся руки Престона.

— У нас нет ни к кому предвзятого отношения, Маршал Блейк.

— Так вы не относитесь предвзято к вампирам или оборотням? — спросила я.

— Все совсем не так, это незаконно, — возмутился Оуэнс. Он потянул Престона за руку, пока этот высокий мужчина не сел.

Я осталась стоять.

— Рада знать, что вы не проявляете предвзятости на основании болезни или сексуальной ориентации.

— Полигамность — это не сексуальная ориентация, а выбранный образ жизни, — сказал Престон.

— Забавно, я считала это своей сексуальной ориентацией, но если вы психолог с опытом работы в сексуальных вопросах, то, безусловно, вы правы.

— Вы прекрасно знаете, что я не психолог, — прошипел Престон, и впервые я услышала в его голосе настоящий гнев. Если продолжу эту перепалку, возможно, заставлю его закричать, что также запишется на видео.

— Я понятия не имею о ваших профессиональных областях, детектив Престон. Я решила, раз вы говорите о моей сексуальной жизни, как эксперт, вы должны знать что-то, чего не знаю я.

— Да я ни слова не сказал о вашей чертовой личной жизни.

— Извините, мне показалось иначе.

— Вы отлично знаете, что это не так.

— Нет, — ответила я, посмотрев на него полными несчастья глазами, и произнесла холодным, контролируемым голосом, в котором появились нотки гнева, — нет, ничего я не знаю. На самом деле все, что я услышала, это что вы ставите под сомнение мою преданность моему полицейскому жетону и службе, потому что я сплю с монстрами, а это должно означать, что я тоже монстр.

— Мы никогда не затрагивали такое, — возразил Оуэнс.

— Забавно, — произнесла я. — Потому что именно это я и услышала. Если вы не это имели в виду, тогда, пожалуйста, просветите меня. Расскажите мне, джентльмены, что вы на самом деле имели в виду. Скажите, что я не так поняла этот разговор.

Я стояла и смотрела на них. Престон смотрел на меня, а Оуэнс произнес:

— Мы никогда не задавали вопросов о вашей семейной жизни, сексуальной жизни и не предполагали, что люди, страдающие от ликантропии или вампиризма, менее достойны прав и привилегий, чем остальные люди в этой стране.

— Если будете баллотироваться, напомните мне, чтобы я не голосовала за вас, — сказала я.

Он выглядел удивленным.

— Да я и не собирался.

— Ну, обычно если кто-то рассуждает о политике, значит, он нацелился на конкретную должность, — заметила я.

Он покраснел, вконец рассердившись.

— Вы свободны маршал. Лучше бы вам уже уйти.

— С удовольствием, — произнесла я и оставила их злиться на меня. Они могли дать рекомендации, которые не позволили бы мне в дальнейшем работать со СВАТом, но это были бы всего лишь рекомендации, к тому же, другим офицерам эти парни нравились не больше, чем мне. Они могли рекомендовать все, что им вздумается, и могли катиться ко всем чертям, потому что мне было все равно. Я направлялась домой.




Глава 29


Чего мне хотелось, так это душ, крепких объятий, еды, хорошего секса и сна. А что получила? Двух своих так громко спорящих любовников, что я прекрасно могла их слышать через драпри, из которых состояли стены гостиной «Цирка Проклятых». Никки шел позади меня, таща одну из моих сумок с оружием. Клодия несла другую. Она возвышалась над Никки на несколько сантиметров — одна из самых высоких людей, которых я когда-либо встречала, и определенно, самая высокая из женщин. Ее длинные, черные волосы, как обычно, были собраны в высокий, тугой конский хвост, оставляя ее лицо открытым, темным и поразительно красивым. И не изящной женской красотой. У Клодии были волевые, высокие, лепные скулы. Она была красоткой даже без макияжа, одетая в черные штаны и майку, неофициальную форму охранников. Ее плечи и руки были такими мощными, что даже самое незначительное движение выставляло напоказ ее мускулы. Хотя Никки и был шире в плечах, Клодия рядом с ним маленькой не казалось. Она была высокой, сильной и опасной. В наплечной кобуре с пушками почти не было необходимости, как в дополнительных розочках на верхушке праздничного торта, который и так уже покрыт толстым слоем глазури. А то, что она была веркрысой, делало ее быстрее и сильнее меня, и это означало, что внешний вид описывал ее точнее некуда. Клодия была опасной, но сражалась на нашей стороне, так что все в норме. Кроме того, у нее была совесть, в отличие от Никки, которому приходилось одалживать ее у меня. Совесть мешала нам быть такими смертоносными, какими мы могли быть на самом деле.

Мы стояли прямо за тяжелой, мощной дверью, ведущей в подземелье. Прозрачные занавеси спускались прямо к ногам. Золотые, пурпурные и серебристые ткани были ярким сюрпризом после голого каменного входа и длинной винтовой лестницы, ведущей к двери. Я стояла и смотрела на веселые занавески, не желая идти дальше. Если бы Натаниэль с Микой не расположились здесь на ночь, я могла бы развернуться, подняться по лестнице и отправиться прямо домой.

Мы все могли слышать спор между Мефистофелем и Ашером. Ашер был расстроен, что Девил или Дев — прозвище Мефистофеля — хотел спать с кем-то еще. Затем я услышала голос Келли — еще одной нашей охранницы.

— Прекратите, вы оба, все кончено, ясно? Я не хочу с ним спать, Ашер. Он твой, весь твой.

— У меня есть право спать с женщинами, — возразил Дев. — Это наше соглашение.

— Ашер, может, и согласился, что ты можешь спать с женщинами, но он причинит тебе столько горя, что ты не способен будешь это сделать.

— Келли…

— Нет, Дев, прости. Ты классный, но никто, столь милый, как ты, не достоит такого горя. Кроме того, я не переманиваю чужих мужиков, а ты, определенно, принадлежишь Ашеру или не можешь с этим смириться.

Затем я услышала голос Мефистофеля:

— Я бисексуал, а не гомосексуал, а это значит, что мне также нравятся и женщины. И я не собираюсь это менять, даже ради тебя.

— Тогда это все было ложью. — Это был голос Ашера, и в нем сквозили отчаяние и гнев, как еще горячий пепел на коже. Его голос излучал сплошь негативные эмоции, в том плане, как Жан-Клод мог излучать секс и любовь.

Мое сердце ухнуло вниз, и я почувствовала боль у себя в груди. Они называют это разбитым сердцем, но не сердце вам разбивают, скорее больше похоже, словно из груди и живота вырывают все внутренности, и вы ощущаете пустоту. Я любила Ашера, но также начинала его немного и ненавидеть. Эта неприкрытая, почти сумасшедшая ревность сводила нас всех с ума.

Драпировки рванули в стороны, и в открывшееся пространство шагнула Келли. Она была всего на несколько сантиметров выше меня, ее рыжие волосы были заплетены в высокую, тугую косу. Черные футболка и джинсы слегка резали глаз, заставляя ее выглядеть, словно она побледнела от гнева. Келли не бледнела, она краснела, когда достаточно сильно сердилась.

— Они полностью в твоем распоряжении, Анита. Не понимаю, какого черта ты миришься с их поведением, — прорычала она голосом, в котором слышался рык ее внутренней львицы.

— В сексе они действительно хороши, — сказала я, пожав плечами.

Она покачала головой, от чего длинная плотная коса пришла в движение:

— Ни в одной книжке не отыщется секрета, как заставить меня примириться с таким паршивым отношением, хоть от кого.

Я сказала единственную правду, которую знала:

— Порой любовь заставляет нас совершать глупые поступки.

Она посмотрела на меня.

—Ты всех их любишь? Как ты можешь их всех любить?

Я задумалась об этом. О том, как попытаться объяснить, что любила их всех, но не одной и той же любовью, но чертовски хорошо знала, что это больше, чем просто похоть или дружба.

— Да, очевидно, могу.

Она неопределенно махнула рукой, словно отбиваясь от чего-то, видимого только нею.

— Что ж, больше я не прикоснусь ни к одному твоему мужчине. Уж слишком сложны они для меня. Никто из них не знает, как просто потрахаться и разойтись.

— Думаю, Дев как раз таки знает, — заметила я.

— Да, но он влюблен в Ашера, в этого психопата.

— Я все слышу, — отозвался Ашер.

— Вот и ладушки, — прокричала она через занавеску. — Очень надеюсь, что слышишь. Мы с Девом могли бы спать друг с другом, просто спать и получать удовольствие. Но нет же, с тобой — шизанутой бабой, обязательно все должно строится на эмоциях, куда уж мне до тебя!

— Ашер, ты же знаешь, как Мефистофель заботится о тебе, — сказал Жан-Клод.

— А ты вообще; стоит тебе завидеть где юбку, как ты тут же несешься за ней, словно кобель за течной сукой. И да, Анита, я не забыл, что ты здесь.

Я вздохнула и развела шторы в сторону. Видимо, Ашер собирался поконфликтовать со всеми нами.

— Как одна из тех фигурирующих в споре сук, думаю, что возмущена этим, — сказала я, заходя внутрь. Никки и Клодия последовали за мной. Мне не хотелось конфликтовать, но это не значило, что я не собиралась.

Я увидела Дева, прошедшего через занавески на противоположной стороне, направлявшегося к спальням, на кухню, или куда-то еще. Видимо, он уходил от конфликта с нами или, возможно, просто был слишком зол, чтобы доверять самому себе, или же, возможно, был слишком озадачен. Я знала, что Ашер больше остальных моих любовников вводил меня в ступор, и это включая Синрика. По крайней мере, с Синриком я понимала, в чем состоят наши проблемы, но с Ашером… я знала одни его проблемы, Жан-Клод знал другие, но честно говоря, Ашер был как эмоциональное минное поле — никогда не знаешь, когда снова оступишься, или насколько испортятся ваши отношения. Когда во мне начал закипать гнев, я поняла, что устала от этого.

Он обернулся, его волосы засверкали на плечах и у лица пеной золотых волн. Они ниспадали на одну сторону его лица, выставляя другую совершенно прекрасную половину на свет так, что был виден только один глаз цвета льда. Он был зол, но не до такой степени, чтобы забыть использовать свои волосы, прикрыв шрамы. Когда он был счастлив, то иногда забывал прятать их, но большую часть времени я видела его лицо сквозь вуаль волос — золотую паутину между ним и остальным миром. Его бледно-голубой жакет с зауженной талией акцентировал внимание на цвете его глаз и подчеркивал широкие плечи, стройную талию и изгиб его бедер в паре с яркими атласными брюками того же оттенка. Видневшаяся рубашка была белой и, вероятно, шелковой. Он все еще был в одежде, которую носил как управляющий манежа Цирка над нами. Где-то здесь был и соответствующий наряду цилиндр — сплошь голубой атлас и белая полоса ленты. Он не всегда надевал один и тот же костюм, но я видела, как он выступал в этом наряде, и поэтому знала, что он был предназначен для работы, а не потому, что он аппетитно в нем выглядел, но как бы то ни было, он по-прежнему смотрелся в нем соблазнительно.

Считалось ли это малодушным, что часть моего гнева улетучилась, когда он показался из-за драпри, выглядя до умопомрачения прекрасно? Или же это простая констатация правды? И даже когда я так думала, я чувствовала Жан-Клода в своей голове, и знала что успокаиваюсь не только от того, что он мой возлюбленный, и не от того, что у меня сердце уходит в пятки от его красоты. Это все из-за Жан-Клода, который любил его больше, чем я, на протяжении нескольких веков. Они не всегда ладили, и однажды отдалились друг от друга более чем на столетие, но Жан-Клод был практически беспомощен перед красотой стоящего передо мной мужчины.

Глаза Ашера источали бледно-голубой огонь, тот, что был спрятан, поблескивал словно пламя льда сквозь волны его волос. Его сила протекала по моей коже ледяным холодом.

Никки и Клодия стояли за моей спиной и драпри были за ними задернуты. Я услышала, как мои охранники бросили сумки на пол, чтобы освободить руки. Мы с Ашером никогда еще не дрались, но не я одна устала от всего его дерьма, и никто из охраны не занимался с ним сексом, и не разделял счастливых воспоминаний Жан-Клода. Поэтому сложившаяся ситуация бесила их больше, чем меня, и казалось им до смерти хотелось выбыть из него все дерьмо.

Я, скорее, почувствовала, чем увидела, движение в дальнем конце комнаты, загораживаемой высокой фигурой Ашера, и Никки выдвинулся поближе ко мне. Но я знала, что на той стороне комнаты была охрана Жан-Клода. Большую часть времени при нас было по двое охранников. Я не припомню ни одного случая, чтобы Ашер ударил кого-то, кого любил, и благодаря Жан-Клоду эти воспоминания простирались на несколько сотен лет, но, может, тут было больше одной причины, что никто не кидался на нас с кулаками.

Потом Ашер обратил на меня свой пылающий взгляд, и я почувствовала толчок его силы, словно сквозь меня хотела пробиться невидимая стена. Раньше его сила накатила бы на меня, сквозь меня, но это было тогда; сейчас это ощущалось… иначе. Мне не приходилось испытывать на себе силу Ашера с тех пор как умерла Мать Всея Тьмы. Однажды Ашер случайно чуть не убил меня, потому что я оказалась слишком уязвима к его специфическим особенностям вампирских приемов. Теперь же я просто стояла и его сила никак на меня не влияла. В отличие от его красоты. На меня влияли воспоминания о потрясающем сексе со связыванием. Но глядя в это умопомрачительное лицо с расстояния всего полуметра, и зная, что скрывается под этой изысканной одеждой, я чувствовала холод. Холод исходил от той силы, что он направлял на меня, пытаясь затуманить мой разум. Он пытался меня успокоить, или заставить не волноваться о его плохом поведении и о применении вампирской силы. Все так и было пропитано жульничеством.

— Сколько раз ты применял ко мне свои вампирские силы, чтобы выиграть ссору?

Он моргнул, и его веки пригасили огонь, так что золотые ресницы засияли на фоне яркой голубизны глаз, и на секунду мне показалось, будто смотришь в недра полузакрытой демонической печи.

— Если твои освященные предметы не сияют, значит, я не причиняю тебе вреда, кажется, ты так говорила?

Я кивнула:

— Да, говорила, но может, я и ошиблась, либо сама хотела, чтобы мне навесили на уши романтической лапши, а мой крест это позволил, типа свободная воля и все такое.

— Хочешь сказать, что твой крест настолько разумен, чтобы назвать это здравым смыслом?

— Нет, я имею ввиду, что мощь моей веры, с которой связан мой крест, достаточно разумна, чтобы взывать к здравым суждениям.

— Или, может, ваш Бог считает меня неопасным.

Я пожала плечами:

— Может и так.

Ашер приблизился ко мне, так что в поле зрения оказались лишь золото волос, душераздирающе красивое лицо и сияние глаз. Его губы были в том же идеально надутом выражении, какое у него было, когда в него влюбился Жан-Клод. Отцы Церкви использовали святую воду, чтобы выжечь дьявола из Ашера несколько столетий назад. Но даже они не решились испортить эти полные губы, словно не в силах были разрушить его ангельскую красоту. Шрамы на лице, которых он так стеснялся, на самом деле затронули лишь небольшую часть его правой щеки. Только одна, длинная, белая линяя шрама достигала его совершенного изгиба рта. Словно, когда они увидели, что делает с его лицом святая вода, то не смогли вынести того, что натворили. Иногда, когда творишь зло, на тебя словно нисходит такое яркоеи такое резкое прозрение, что тут же встаешь на путь истинный. Я всегда задавалась вопросом, что случилось с пытавшими Ашера священниками. Перешли ли они на новую некую высшую ступень христианства, или их вера умерла вслед за выжиганием правой стороны его тела?

Ашер взял меня за руки, и как только он ко мне прикоснулся, его сила удвоилась. Большинство вампирских способностей увеличивают свою степень воздействия через прикосновение. Он держал меня, и это выглядело так, словно он был моим прекрасным принцем. Я пристально смотрела на него и уже не смогла «увидеть», что его глаза все еще пылали или почувствовать прохладное прикосновение его силы. Внезапно он стал просто великолепен. Без всякой мысленной паузы, или предупреждения, вообще без единого сигнала. Он поцеловал меня, прижимаясь своими полными, мягкими губами к моим. Я поцеловала его в ответ, с головой уходя в этот поцелуй с губами, ртом, языком и зубами, теперь это была скорее дегустация, чем поцелуй. Мои ладони, руки, тело переплетались, сжимались, оборачивались — мне казалось, что я все еще достаточно близко, и когда его руки начали вытаскивать из штанов мою рубашку, я завела руки за его спину под жакет и тоже потянула его рубашку. Прикосновение его голой кожи к моей, показалось мне прекрасной идеей. Резкая боль, и я почувствовала сладковатый привкус, словно перекатываешь во рту медные монетки. Мне потребовалась секунда, чтобы понять, что это был привкус крови, но как только поняла, что он меня дегустировал, я начала прорываться сквозь игры с разумом.

Я толкнула Ашера, пытаясь разорвать поцелуй, но та же самая кровь, которая заставляла меня прервать действие, вскружила ему голову, и он еще плотнее прижился ко мне. Его рот сомкнулся на моем, поцелуй стал очень глубокий и неспешный. Если бы не поранившие меня до крови клыки, я бы назвала поцелуй обалденным.

Я снова попыталась освободиться от этой чувственной, но болезненной ласки, стараясь разорвать сковавшее меня кольцо его рук. Я выразила протест вслух, но его рот стал своего рода глушителем, и я никак не могла сказать ему: стоп, хватит. Единственная причина, почему я отказывалась от кляпа в игре со связыванием — это лишение возможности остановить игру в целях безопасности. Тому, кто взгромоздится поверх тебя, невозможно сказать «нет». Кляп означал полное доверие другому человеку, либо возможность отказаться от слова «нет». Когда хочешь сигануть со скалы и позволить доминанту делать все, что он пожелает. Для Натаниэля это было расслабляющим моментом, для меня нет.

Если бы он был человеком, то возможно, я свободно высвободилась бы не причинив ему боли. Я была куда сильнее обычного человека, но если бы он был человеком, то не было бы его изящных клыков, порезавших мой рот. Если бы он был человеком, то я не полюбила бы его, потому что он не был бы Ашером.

Он держал меня слишком близко, слишком крепко, и единственным способом освободиться из этих крепких объятий, было ненадолго вывести его «из строя», или ранить его некоторые части, с которыми можно было бы поиграть потом. Он прижал руку к моей спине, а другой дотянулся до моего затылка и крепко схватил меня за волосы. В нужном месте и в подходящий момент, этого было бы достаточно, чтобы подчинить мой разум, но сейчас это было совсем не правильно. Ашер углубил поцелуй, снова погрузив клыки в мои губы. Я издала болезненный звук, возражая против нежного кляпа из его рта на моем. Я перестала пытаться вырваться из его объятий и прижалась теснее к нему. Он, казалось, решил, что я наслаждаюсь этим, поэтому ослабил хватку, не столько теперь удерживая, сколько просто держа меня. Я обхватила его ногами, поднажав под колени, заставляя опуститься на пол, но он не опустился, поэтому мы просто упали. Но если я падала, а он продолжал меня целовать, я должна была убедиться, что мое колено попадет в ту его часть тела, где это будет болезненнее всего, даже если и любила эти его части. Я не хотела навредить Ашеру. Сложно избавиться от кого-то, кто сильнее тебя, и при этом стараться ему не навредить. Дерьмо!

Я почувствовала струйку теплой энергии прежде, чем чья-то рука подхватила за плечи нас с Ашером. В этот момент я уловила запах сухой травы и зноя присущий льву и потребовалась всего секунда, чтобы понять, что это был Никки, и тогда Ашер ударил своей силой наружу, но она не была направлена ни на меня, ни на Никки.

Другие руки держали Никки, и я мельком успела заметить светлые волосы и загорелую кожу, и этого хватило, чтобы понять, что это Арэс и потом драка перетекла от нас в сторону. Животными зова Ашера были гиены. Он дотянулся до ближайшего и верность Арэса зарплате оказалась недостаточно сильной, чтобы преодолеть воздействие на него силы Ашера.

Я все еще была вооружена до зубов, и при борьбе в рукопашную была подготовлена лучше Ашера, но если я не собиралась причинять ему боль или убить, то все это не имело значения. Звуки рычания, клацанье зубов и прилагаемых усилий давали мне знать, что Никки с боем, пытался прорваться ко мне.

Затем какие-то другие руки схватили в пригоршню волосы Ашера и мое плечо. Я почувствовала прилив энергии и поняла, что это Синрик, еще до того, как учуяла аромат его кожи.

Ашер крепче стиснул меня за спину и волосы, и я почувствовала его легкий смешок через поцелуй. Он думал, что Синрик понятия не имеет, что делать дальше. Он ошибся.

Синрик отпустил мое плечо, крепко схватил вампира за волосы и с такой силой ударил его по лицу, что пошатнулась и я. Я снова почувствовала вкус свежей крови, но уже не моей. Ашер перестал меня целовать, перестал кусать, тут же оказавшись на полу подо мной, а в следующий момент я уже откатилась в сторону. Я сплюнула кровь, пока Ашер, покачиваясь, поднимался с пола. Синрик был сильным и мускулистым, он тренировался с нами рукопашному бою, но никогда не дрался всерьез. Тренировки не подготавливают тебя к настоящей драке, по крайней мере, не до конца. Ашеру же не раз приходилось участвовать в драках, на протяжении стольких веков. Это не было каким-то боевым искусством, а старый добрый удар в челюсть Синрика. Удар сбил Сина с ног, и он отлетел назад. Приземлившись прямо на спину, он уже не поднялся.

Ашер неожиданно оказался над ним, его волосы мерцали золотым огнем, глаза пылали, кожа, будто светилась подобно кристаллу, когда он был полностью поглощен своей силой. Его человечность куда-то далеко отступила, когда он вот так стоял над упавшим пареньком.

Я сплюнула на пол кровь и поднялась на ноги, не зная, что делать дальше. Можно конечно было выхватить оружие, но я бы не стала в него стрелять, и он это знал. Ашер потянулся к Синрику, но тут возник Натаниэль, став между ними на колени. Я еще никогда не видела, чтобы он так быстро двигался, просто проскользнувшее на волшебной скорости пятно.

Натаниэль сказал просто и четко:

— Нет.

Он не кричал, но каким-то образом это единственное слово оказалось громче любого крика. Это твердое «Нет», казалось, грохотом раскатилось по комнате.

Ашер поднялся, гордо распрямившись, весь сияющий от силы и до ужаса прекрасный, и остановился, но не от применения насилия, а от иного вида силы. Той, что женщины понимали на протяжении веков, что даже самый сильный мужчина слаб пред тем, кого любит. Натаниэль стоял на коленях перед Ашером, но каким-то образом был сильнее этих двоих. Находясь между вампиром и его добычей, Натаниэль уже не был чьим-то котенком. Хоть он и был на полу, и пальцем не прикасался к Ашеру, но мы просто знали, что он не сдвинется с места. Натаниэль прочертил границу между ним и Ашером, и если бы вампир пересек ее, то потерял бы нечто такое, чего не восполнить простым связыванием. Не могу объяснить, как я все это поняла, но Ашер тоже это видел, потому просто стоял там, позволив Натаниэлю остановить себя.

Натаниэль снова повторил:

— Нет.

Звуки борьбы затихли. Я оглянулась, чтобы увидеть Никки на ногах, и осевшего на полу на груде разбитых вещей и выглядящего еще хуже Синрика, истекающего кровью Арэса.

Жан-Клод опустился на колени рядом со мной, коснулся моего лица и когда убрал руку, на кончиках его пальцев осталась кровь.

— Довольно!

Его голос эхом разнесся по комнате, отражаясь от камня и драпри так, что казалось, будто сами тени сзади и спереди поочередно повторяли, «Довольно, довольно, довольно!»

Ашер повернулся посмотреть на любовь всей его немертвой жизни:

— Мальчишка первым ударил меня.

Жан-Клод поднял мое лицо, чтобы взглянуть на меня. Неожиданно я оказалась смотрящей в эти полуночной синевы глаза, в обрамлении черного кружева ресниц на невероятно прекрасном лице, на которое почти больно было смотреть, в окружении черных локонов рассыпавшихся по его плечам и спине. Он не выказывал никакого беспокойства на своем лице, или может просто не хотел показывать мне, как он обо мне волнуется.

— Ты сильно пострадала, ma petite?

Я покачала головой. Потом стерла кровь с нижней губы и сказала:

— Я в порядке.

Он провел большим пальцем по моей губе, и когда отвел его, на белизне его кожи алело яркое пятно:

— Нет, ты не в порядке.

— Лучше, чем Син или Арес,— сказала я.

Он кивнул, а затем поцеловал меня в лоб:

— Прости меня, ma petite.

— За что? — спросила я, но он уже подозвал Клодию:

— Помоги ей сесть в кресло.

Клодия уже была около меня, помогая подняться мне на ноги, и оказалось, что помощь была не лишней. Может удар Сина в лицо Ашеру отразился на мне сильнее, чем мне казалось, или может укус Ашера сказался на мне сильнее, чем я думала.

Жан-Клод стоял, глядя на Ашера:

— Ты делаешь меня слабым, Ашер. Я не могу быть тем Мастером, который тебе нужен, потому что я слишком сильно тебя люблю, чтобы быть таким жестким, как ты в том нуждаешься. Анита ни от кого не терпит такого отношения, кроме тебя.

Клодия помогла мне сесть на одно из новых мягких кресел. Меня всю трясло, но я не была уверена, что это всего лишь из-за кровотечения.

— Она любит меня не больше, чем остальных, Жан-Клод, это я знаю точно. — Его голос был таким резким; что было противно слышать эти слова.

— Современный термин для этого — полиамурность, — сказал Жан-Клод. — Мы полиамурны. Это означает любить более, чем одну персону, Ашер.

— Анита была здесь до того, как я вернулся к тебе, но вертигра Энви, ее не было. Ты, и твой царь волков, Ричард, показали мне проблеск рая, а потом я узнаю, что вы оба трахали другую женщину. Меня было недостаточно в твоей постели, Аниты было не достаточно, никого из других мужчин не было достаточно, с тобой всегда должна быть женщина.

— Я люблю тебя, мы любовники, чего еще ты от меня хочешь?

— Я хочу, чтобы у тебя были только Анита и я.

— Это ограниченная полигамность, — сказала я, — как объяснял мне Натаниэль. Это как моногамность, только втроем.

Мне пришлось прокашляться, чтобы прочистить горло, а вкус крови был свежим и сильным. Черт. Если бы я была простым человеком, мне наверно пришлось бы накладывать швы во рту.

— Жан-Клод и Ричард трахают Энви. Почему ты не бесишься из-за этого? — закричал он на меня.

Энви была одним из наших новых золотых тигров, которые переехали в подземелье. Она была кузиной Дева, и настолько же высокой, превосходно сложенной и шикарной, насколько был красив и он. Золотые тигры все были симпатяжками.

— А я трахаю еще где-то с пятнадцать парней. С моей стороны было бы несправедливо беситься по поводу того, что они взяли Энви к себе в постель, — сказала я. Мой голос прозвучал хрипло, так что я еще раз прокашлялась, пытаясь прочистить горло, и почувствовала свежую кровь. У меня был выбор проглотить ее, или найти место, куда бы сплюнуть. До этого я бы сплюнула на каменный пол, но сейчас вокруг меня сплошь лежали ковры. Я просто не могла себе этого позволить с новым ковром.

— Справедливость… любовь несправедлива, Анита. Любовь это одна из самых несправедливых вещей в мире. Ты никогда не задумывалась, может Энви лучше в постели, чем ты?

Я нахмурилась, глядя на него, и покачала головой:

— Нет.

— Знаешь, это довольно высокомерно даже не рассмотреть тот вариант, что она может оказаться в постели лучше тебя.

— Все и так постоянно вертится вокруг меня, Ашер. Ричард встречается с другими женщинами в своей обычной жизни. Было бы не честно заставлять Жан-Клода сидеть и маяться в ожидании меня, в то время, как я встречаюсь с другими мужчинами.

— Если по-настоящему любишь кого-то, ты будешь ждать.

— Кто придумал это правило?— спросила я.

— Дев хочет спать с другими женщинами, хотя у него есть ты; ты не переживаешь по этому поводу, совсем ни сколько не переживаешь?

Я обдумала это и покачала головой.

— Он говорил со мной насчет этого пару недель назад. У него было очень сильное сексуальное возбуждение, а я все свое внимание уделяла Жан-Клоду, Мике, Натаниэлю и тебе.

— А вот и нет, ты забыла упомянуть еще и мальчишке. Он отнимает у тебя все больше времени.

Я изучала это красивое, высокомерное лицо.

— Ты нарочно так сильно ударил его. Ты ревнуешь к Сину.

— Для меня было бы странным ревновать к мальчику.

— Само собой, — пробубнила я.

— Энви ревнует к тебе, — сказал он. — Она терпеть не может, что Жан-Клод бросает ее, как только ты появляешься.

— Если ей не нравятся условия отношений с Жан-Клодом, ей нужно поговорить об этом с ним.

Ашер посмотрел на него.

— Ну, Жан-Клод, Энви уже говорила с тобой?

— Нет.

Ашер повернулся ко мне.

— Кардинал, девушка Дамиана, ненавидит, когда он покидает ее, стоит тебе поманить его пальчиком.

Я снова пожала плечами.

— Кардинал и Дамиан говорили со мной об этом, и с тех пор я с ним не спала. Если они хотят попробовать моногамию, флаг им в руки.

— Почему тебя это не волнует? Почему ты не ревнуешь?

— Не знаю, — ответила я, и это была правда. Я так далеко вышла за рамки всех типичных отношений, о которых мне рассказывали в детстве, что я перестала волноваться об этом. — И у нас все получается, Ашер.

— Я не такой.

Жан-Клод пошел по комнате, не между нами, но приковывая к себе наше внимание.

— Я люблю тебя, Ашер. Анита любит тебя. Мефистофель любит тебя. Натаниэль любит тебя. Нарцисс любит тебя.

Ашер выдавил резкий горловой звук.

— Да, ты не любишь Нарцисса в ответ; лидер нашей местной стаи вергиен любит тебя с той одержимостью, которая так тебе нравится, вот только ты его не хочешь, не в том смысле.

— Нарциссу нравится внимание, которое я ему уделяю, Жан-Клод.

— Это да, не спорю, но и он не может любить тебя достаточно, Анита не может любить тебя достаточно. Для тебя всегда не достаточно, Ашер. В конце концов, тот факт, что ты не любишь себя самого, влияет на всех нас.

— Как философски, — заметил Ашер, постаравшись, чтобы это прозвучало язвительно.

— Я нашел город, которому требуется Мастер, и вергиены там преобладающий вид животных. Думаю тебе нужно съездить туда и посмотреть, подходит ли он тебе, — изрек Жан-Клод.

Ашер просто стоял, уставившись на него:

— Что ты имеешь в виду, Жан-Клод?

— Думаю, я предельно ясно выразился.

— Ты изгоняешь меня из Сент-Луиса?

— Нет, я предлагаю тебе поехать и посмотреть, не подойдет ли тебе и твоей силе новый город больше, чем этот.

— Ты хочешь избавиться от меня, потому что я ударил мальчишку?

— Я позволил тебе пустить кровь женщине, которую я люблю, моему человеку-слуге. Это должен был быть мой кулак, а не Сина. Я должен был оторвать тебя от Аниты. — Он никогда не называл меня по имени, за исключением тех случаев, когда был в ярости. И я была просто рада, что его гнев обрушивается не на меня.

Ашер посмотрел на него, будто не верил тому, что тот говорит.

— Я ранил ее и куда сильнее, когда полностью подавлял ее волю в спальне с Натаниэлем.

— То было с ее позволения, а это без.

— А что, если мне не понравится новый город?

— Тогда позвони нам; и если мы уже не будем так на тебя злы, возможно, я разрешу тебе вернуться домой.

— Ты собираешься отправить меня в изгнание?

— Я собираюсь отправить тебя подальше, чтобы ты, как следует, мог подумать о своем поведении. Твоя ревность, Ашер, каждый раз рушит твое счастье, в конце концов. Я уже забыл об этой твоей черте. — Он покачал головой, — Нет, я заставил себя забыть о ней, но ты напомнил мне о ней, об этой ужасной неуверенности в себе, разрушающей почти каждую любовь, что была у тебя в жизни.

— Скажи мне правду Жан-Клод, вы с Джулианой планировали оставить меня, перед тем как она умерла?

— Я клянусь тебе сейчас, как и клялся уже сотню раз — нет. Мы разговаривали о твоей ревности, и ты упрекал нас обоих, но мы любили тебя. Она любила тебя.

— Она любила тебя больше, — выплюнул Ашер.

— Ну вот опять: это твоя слабость.

— Какая слабость? То, что я хочу, чтобы кто-то любил меня больше, чем тебя? Хотя бы однажды?

— Белль Морт не любила меня больше, Ашер.

— Лжец.

— Иди, собирай чемоданы.

— Как долго меня не будет?— спросил Ашер. В его голосе слышался гнев, но там было кое-что и еще, кажется, это был страх.

— Как минимум месяц.

— Не отсылай меня,— произнес Ашер.

Жан-Клод указал на Сина, издававшего тихие звуки, очнувшись на коленях у Натаниэля. Никки проверял пульс Арэса, как будто на секунду ему показалось, что он слишком сильно ударил его.

— Все живы, но не благодаря тебе, Ашер. Ты мой témoin, мой заместитель, и все же ты творишь такое. Это не просто ребячество и беспечность, это озлобленность. Эта же злоба погнала нас из города несколько веков назад, потому что ты ревновал нас с Джулианой к любому мужчине и женщине, кого посылал соблазнять. Ты хотел их богатства, или их крови, ноне хотел, чтобы мы слишком уж наслаждались своей работой.

— Я тоже, знаешь ли, не сидел без дела, — возразил Ашер.

— Это так, но не важно, сколько мужчин или женщин ты соблазнил, ты всегда больше волновался о тех, кто были твоими любовниками — девушками или парнями.

— Жан-Клод…, — позвал Ашер, протягивая к собеседнику руку.

— Иди, собирайся, а завтра вечером поедешь в другой город.

— Прошу…

— Думал, я вечно буду терпеть подобное поведение? — закричал на него Жан-Клод. — Думал, я ничего не сделаю, чтобы ты перестал приносить нам неприятности?

Ашер медленно уронил руку.

— Кто будет управлять для тебя «Цирком»? Кто будет за всем присматривать?

— Я за всем присмотрю, пока тебя не будет.

— А кто будет управлять «Запретным плодом»? Кто займет твое место на его сцене?

— Джейсон работает моим заместителем, он неплохо управляется с клубом.

— На сцене тебя им не заменить.

— Нет, но на сцене он и сам неплохо справляется — и этого вполне будет достаточно.

— Ты потерпишь убытки в «Запретном плоде», если не будешь сам выходить на сцену, — сказал Ашер.

— Возможно, — согласился Жан-Клод.

— Нет, — ответила я и поднялась на ноги. Клодия подала мне руку, но после того, как я сердито на нее глянула, она отступила назад.

— Что «нет», ma petite?

—На этой неделе на сцену выйдут Натаниэль и Никки. — Никки было моим сценическим псевдонимом, придуманным для меня Натаниэлем еще до того как к нам попал Никки. Те несколько раз, когда Жан-Клод и Натаниэль упрашивали меня подняться на сцену, ну, скажем так, в убытке мы не остались. Я унаследовала ardeur Жан-Клода, и с помощью Натаниэля нам удалось так завести аудиторию, что на веб-сайте «Запретного плода» была тьма сообщений с просьбами возобновить в представлениях участие Никки.

— Ты терпеть не можешь появляться на сцене, — заметил Ашер.

Я пожала плечами:

— Ну, не то чтобы терпеть не могу, просто мне это не нравится, но я сделаю это, чтобы дать всем время передохнуть.

— Подразумеваешь, что я не выполняю долг перед хозяином и страной, а ты выполняешь?

— Я ничего не подразумеваю; я утверждаю, что ты прекрасен и восхитителен, и большой, черт тебя подери, ребенок. — Я вытерла свежую кровь тыльной стороной ладони.

— Я не хотел тебе навредить, — сказал он.

— Ты и раньше так говорил. Если бы ты на самом деле так считал, Ашер, тебе бы не пришлось это повторять.

Никки заметил:

— Должен сказать, что ты достаточно сильно поранил Аниту, и теперь никто из нас не получит орального секса, пока она не восстановится. Она не только твоя. Ты не можешь причинять ей вред так, чтобы мы не смогли заниматься с ней сексом, и просто надеяться, что все будет в порядке.

— Ты всего лишь охранник, гора мышц, и Невеста Аниты. Я не обязан выслушивать от тебя упреки.

— Но обязан выслушивать их от меня, — произнес Жан-Клод. — Никки прав. Ты портишь веселье всем ее любовникам, и ты не в праве так поступать. Я ее Мастер.

— Ты не Мастер Аниты, это подразумевает контроль, а у тебя над ней его нет.

— Мне не нужно владеть ею, чтобы любить ее, Ашер. Ты всегда воспринимал любовников, как домашних животных, которых ты балуешь, ругаешь, но прежде всего —ими владеешь.

— Что плохого в том, чтобы хотеть быть уверенным в любви? — спросил Ашер.

— Я уверен, что Анита любит меня так же, как и она уверена, что я люблю ее.

— Но Натаниэля она любит больше, и Мику, и мальчишки боготворят ее.

— Я люблю Аниту,— сказал Никки.

— Но она не любит тебя, — выплюнул Ашер, просто вот так бросив эти слова Никки. Он хотел причинить ему боль.

— Большую часть времени я могу чувствовать эмоции Аниты, — ответил Никки. — Я знаю, что она ко мне чувствует. Я в безопасности на своем месте в ее жизни. А как насчет тебя?

Ашер шагнул к Никки, пока тот стоял над, все еще, бесчувственным телом Арэса.

— Ашер, у тебя всего несколько часов до рассвета, чтобы собраться, — напомнил Жан-Клод, — Иди, и проведи время с пользой.

Ашер посмотрел на Жан-Клода, потом перевел взгляд на меня, и, наконец, посмотрел на Натаниэля, который помогал сесть Сину.

— Прости.

— Жан-Клод прав. Не важно, насколько все мы любим тебя, если ты себя ненавидишь, то эта ненависть разрушает все остальное, — ответил Натаниэль.

— Натаниэль…

— Син мой брат, Ашер. Я не потеряю его из-за того, что ты чувствуешь, будто мы тебя недостаточно любим.

— Я не хотел ударить его так сильно.

Натаниэль притянул Сина к себе, и парнишка все еще выглядел не совсем пришедшим в себя, словно он не до конца понимал, что вообще происходит.

— Твой Мастер Города сказал, что тебе делать, так иди и делай это, — проговорил Натаниэль. Я никогда еще не слышала в его голосе такой холодящей злости.

— Иди, — сказала я.

— Сейчас же, — добавил Жан-Клод.

Ашер начал было что-то говорить, но потом остановился. Он кивнул, развернулся и зашагал вниз по лестнице в комнату, к одежде и чемоданам, чтобы сделать то, что ему велели — и сделать это было самое время.



Глава 30


Я сидела на краю кушетки в одной из палат нашего лазарета, глубоко в подземелье. Резиновые перчатки доктора Лилиан на вкус были как старые воздушные шарики, когда она возилась у меня во рту. Ее короткие седые волосы уже отросли и прикрывали уши, но она по-прежнему оставалась все такой же миниатюрной, худенькой, и опытной женщиной, какой была, в нашу первую встречу. Она набросила белый халат поверх платья. Проще было надеть его, чем полностью переодеваться. У Лилиан была успешная медицинская практика в человеческом мире, но все потому, что они не знали о том, что она веркрыса. Люди не хотят лечиться у кого-то, кто может передать им ликантропию какого-либо вида, но помимо этого с крысами существовала еще одна загвоздка. Это не такой «романтичный» вид животного, как скажем вервольф, верлеопард, ит.д. Если так уж сложилось, что вам предстоит покрываться шерстью, то всем хочется быть большим, сексуальным хищником, а не падальщиком.

— Если бы ты была человеком, тебе бы понадобились швы, — сказала она, вытаскивая пальцы из моего рта. Она сняла перчатки и кинула их в большую мусорную корзину, с маркировкой «биологические отходы». Кровь почти всех местных посетителей и пациентов была либо вампирской, либо со штаммами ликантропии, и хотя от крови на перчатках «вампиризм» подхватить невозможно, она все равно считалась заразной болезнью. Ты не станешь вампиром от того, что потрогаешь грязные больничные шмотки, хотя если подумать…

— Доктор Лилиан, а бывали случаи, что кто-то заражался ликантропией от больничных отходов?

Она выглядела удивленной, потом задумалась и, наконец, улыбнулась.

— Не то, чтобы я об этом беспокоилась, но мы в любом случае следуем медицинскому протоколу.

Занавеска отодвинулась в сторону, и вошел Жан-Клод. Он все так же великолепно выглядел в своих черных кожаных штанах и такого же цвета куртке, и только белая рубашка средь этой кожи была типично кружевной. Он словно вышел из своего родного столетия, и хотя у меня от него было достаточно воспоминаний о том времени, я знала, что эта рубашка сделана из современных материалов и сшита облегающей, а не свободной и пышной. Она выглядела старинной, но не была таковой. На большей части его гардероба присутствовало некое прикосновение старины, но состоял скорее из сексуальных клубных вещей, или, по крайней мере, сексуальной повседневной одежды. Я никогда не видела Жан-Клода в чем-то, что не было театральным и/или сексуальным.

— Анита, — резко позвала меня доктор Лилиан.

Вздрогнув, я отвернулась от Жан-Клода и посмотрела на нее.

Она издала невнятный звук, выражающий недовольство, потом повернулась к Жан-Клоду:

— Она немного шокирована. Думаю, это результат работы в полиции, потом противостояния, полученного ранения, беспокойства по поводу Синрика и…

Она прервалась, посмотрела вниз, а потом мягко добавила:

— Мне жаль насчет Ашера. Я знаю, что он очень много для вас обоих значил.

— Благодарю, Лилиан. Я знаю, тебе он не особо нравился.

— Стараюсь никогда не ставить под сомнение людей, в которых влюбляются мои друзья, Жан-Клод.

— Спасибо, что считаешь меня своим другом, — сказал он.

Очень приятно было слушать его голос, но в нем не угадывалось никаких эмоций, и таким тоном он мог сказать что угодно. Это не обязательно означало, что он не рад тому, что Лилиан зачислила его в свои друзья, просто этот тон использовался в тех случаях, когда он очень сильно старался не выдать каких-либо эмоций. Это была его версия выражения коповского лица и голоса, за исключением того, что мое коповское выражение, которое с трудом удавалось прочесть, было сдержанным и циничным, тогда, как его «коповское лицо» было красиво и почти искушающе. Вы должны знать его не хуже меня, чтобы понять, что это выражение лица было пустым и ничего не выражающим, как та улыбка, которой я подчас улыбалась клиентам «Аниматор Инкорпорейтед», когда у меня было время поднимать зомби, конечно. Теперь, полицейская работа отнимала все мое время.

Лилиан улыбнулась в ответ, но изучала его лицо, как будто пытаясь что-то разглядеть под маской любезности. Ее труднее было обвести вокруг пальца, чем большинство остальных людей:

— Отведи Аниту в ту огромную ванну и помоги ей отмыться. Наслаждайся тем, что она истекает кровью, пока ее раны еще не зажили.

— Сколько бы понадобилось швов, если бы она была человеком?

Лилиан задумчиво посмотрела вниз, потом наверх и, наконец, встретилась с его взглядом. Нет, я ошиблась, она задержалась на уголке его подбородка, но не пересеклась с его взглядом. Это было привычным делом в отношении с вампирами — не встречаться взглядами, если только вы не обладаете способностью к сопротивлению прямому вампирскому взгляду, как я. Даже если вы веркрыса, это не предотвратит наложение вампирских чар, просто вампиру будет сложнее вас зачаровать, чем обычного человека. Даже, несмотря на то, что она считала Жан-Клода своим другом, она не могла смотреть ему прямо в глаза; интересно. Но с другой стороны, Лилиан сказала, что я была в шоке, и, похоже, она права. Все воспринималось немного отстраненным и незначительным.

— Десять, может, пятнадцать швов, — ответила она как будто нехотя. — Пожалуйста, надеюсь, ты не станешь больше сердиться на Ашера.

— А тебе что с того, насколько я на него сердит?

— То, чтоб ты был честен, и справедлив, и не перегнул палку. Мне это в тебе нравится. Отчасти, именно поэтому ты такой прекрасный лидер.

— Ты просто мне льстишь, пытаясь заставить сделать то, что тебе нужно.

Она улыбнулась, и некоторые мимические морщинки на ее лице неожиданно оказались морщинками от улыбки. На миг показалось то выражение молодой Лилиан, когда к ней еще не подобрался так близко ее шестидесятник. Она оказалась на удивление симпатичной. Я совсем не думала о ней в таком плане, до этого момента. Я поняла, что она покраснела, едва-едва. Жан-Клод производил такой эффект на большинство женщин.

— Моя женская хитрость не идет ни в какое сравнение с твоей, но да, я хочу, чтобы ты продолжал оставаться терпеливым и честным, и тем лидером, который нам нужен.

— Как ты и сказала, ma petite скоро поправится. Серьезных повреждений у нее нет. — Но его голос по-прежнему оставался по-особенному приятным, полным пустого очарования. Я хорошо понимала Лилиан, которая все пыталась разгадать, что он чувствовал на самом деле.

— Совершенно точно, — подтвердила она.

Жан-Клод подошел ко мне и взял меня за руку. Вообще-то я не нуждалась в помощи, чтобы спуститься со стола, но мне пришлось научиться быть грациозной, потому что мужчины в моей жизни хотели быть джентльменами. В наши дни это было редкостью, когда нужна поддержка, а не разочарование. Я спрыгнула со стола, держа его за руку.

— Как Син?

— Он в порядке. Натаниэль и Мика по очереди будут дежурить у его постели, чтобы убедиться, что у него нет сотрясения.

— Хорошо, — сказала я, но мой голос прозвучал отстраненно. Я сжала его пальцы, как будто это прикосновение могло сделать мир надежнее.

Он отодвинул занавески в сторону и вывел меня. Я доверила ему вести себя. Я была готова следовать за кем-то, и Жан-Клод был не самым худшим компаньоном.

Никки и Клодия вывалились из комнаты вслед за нами. У Никки под глазом красовался пластырь в форме бабочки, и вокруг уже начал формироваться синяк.

— Как там Арэс? — спросила я.

— Сотрясение, перелом руки и ноги, — отрапортовал Никки.

Я остановилась, из-за чего Жан-Клоду тоже пришлось прекратить движение. Я посмотрела на Никки:

— Арэс спецназовский снайпер, а ты так уделал его за каких-то пару минут?

— Как ты сама сказала, он из спецназа, в отличие от меня. Мне нужно было завершить схватку быстро и жестко, иначе на его месте сейчас валялся бы я.

— С этим я не спорю, Никки, просто… — Что я могла сказать? — Просто Арэс в спарринге обычно был лучше тебя, вот и все.

— Ну, так то тренировки, Анита. На ринге мы не можем ранить друг друга серьезно, и в армии не приветствуется, если ты уложишь на больничную койку своего спарринг-партнера.

— Ну да, скорее всего. К чему ты клонишь?

— Я верлев, Анита. Арэс — вергиена. Гиены крутые парни конечно, но они дерутся друг с другом не так, как мы. Предполагается, что самцы в прайде задираются с лидерами, и тем приходится их ставить на место, либо убить.

До меня кое-что дошло, и я почувствовала себя такой дурой, что не додумалась до этого раньше.

— Я думала, Пэйн и Джесс уехали в командировку, вроде как веркрысы посылают своих наемников на заработки для их группы, но ведь это не так, правда?

— И какой же ответ тебе нужен? — спросил он.

— Правда, конечно, — ответила я.

Он покачал головой.

— Нет, ты не хочешь правды. Потому что от нее ты почувствуешь себя лицемеркой, а после это перерастет в вину за то, что ты назначила меня Рексом сент-луисских львов, и ты будешь винить и себя, и меня, и будешь срываться на мне, а я этого не хочу.

— Значит, ты их убил.

— Чтобы они не убили меня, да, я их убил, но не сам. Мне помогли Келли и другие верльвы. Если бы большинство доминантов в прайде встало бы на сторону Пэйна и Джесс, я был бы уже сейчас мертв, но они остались на моей стороне. Они посчитали меня лучшим лидером, у которого крепкие связи с тобой и Жан-Клодом, и в этом случае они будут лучше защищены.

Я подумала о том, что Пэйн и Джесс мертвы. Я должна была бы переживать намного сильнее, но меня это мало заботило. Я чувствовала онемение и отстраненность от всего происходящего. Во рту начали возникать несильные острые покалывания. Тот факт, что я была в состоянии шока и боль началась только сейчас, означал, что ранения были значительней.

— А если бы я спала с Пэйном, то они встали бы на его сторону и убили тебя?

— Дело не в сексе, а в том, что я твоя Невеста, и ты меня трахаешь. Поэтому я для тебя более значим.

Я кивнула:

— А что произойдет, если кто-то, с кем у меня метафизическая связь, окажется на плохой стороне?

— Они все доверяют тебе и знают, что ты с этим справишься, также как случилось до меня с предыдущим Рексом.

Я застрелила предыдущего Рекса прямо в голову за то, что он убил одного из верльвов, и пытался убить Натаниэля. Хэйвен был неспособен делить меня с остальными мужчинами. Он хотел меня только для себя, и когда не смог этого получить, то попытался убить моих любимых мужчин. Его ревность подтолкнула его к реально плохим поступкам, и, в конце концов, мне пришлось его убить, чтобы сохранить остальных в безопасности. Это была драка, которая вышла из под контроля, наподобие сегодняшней.

Я потянула Жан-Клода за руку, сжимая пальцы:

— Не хочу чтобы ситуация как с Хэйвеном повторилась, Жан-Клод.

— Никто из нас этого не хочет, ma petite.

— Ашер мог по-настоящему ранить Сина, Жан-Клод. Нужно приложить немало силы, чтобы одним ударом свалить вертигра с ног.

— Девила было бы не так легко свалить с ног, — заметил Никки.

Я посмотрела на него:

— Ты это о чем?

— Девил намного сильнее, у него лучше накачаны шейные мышцы, так что такой удар не вывел бы его из строя. К тому же, он более сильное верживотное. Это также помогает защищать и тебя.

Я посмотрела на Клодию:

— Насколько слаб Син по сравнению с остальными?

Она пожала плечами:

— Он из клана тигров, так что тут замешана метафизика, но могу сказать, что он один из самых слабых твоих тигров. Слабее всех только Джейд, но думаю у нее проблема в том, что она боится своей силы.

Я подумала об этой единственной связанной со мной метафизически женщине. Она была еще меньше меня, и ростом доходила мне всего до плеча, как и я, большинству из моих мужчин. Кожа у нее была бледной, длинные черные волосы, и огромные карие, глаза слегка увеличивали ее лицо. Глядя на нее, на ум приходили слова деликатная и изящная, не многие женщины у меня могут вызывать подобные аналогии.

— Она на протяжении нескольких веков была девочкой для битья у своего Мастера Вампиров, поэтому у нее мышление жертвы.

— У нее есть те опасные навыки, которые она показывает на сольных тренировках, — сказал Никки. — Но стоит только на ринге против нее выставить противника, как она просто застывает.

— Он превратил ее в свою жертву, — сказала я.

— Но у нее есть навыки ниндзя, и я говорю это не из-за расовых предрассудков. Все, кто был в Арлекине, превосходят спецназ по основным показателям. Они как киношные ниндзя, почти магически превосходны.

— Ее Мастер тренировал ее, как и остальных Арлекинов, но он так плохо с ней обращался, что ее навыки применять никогда не приходилось, — сказала Клодия. — Он будто калечил ее в то же время, пока обучал.

— Совершенно точно, я думаю.

— С чего Арлекину зря проводить все эти тренинги? — спросила Клодия.

— Я все еще надеюсь, что вы не будете произносить это слово так неосмотрительно, — напомнил Жан-Клод.

— Арлекин больше не телохранители Марми Нуар. Теперь они работают с нами, Жан-Клод, — сказала я.

— И ты была совершенно права, когда заставила меня изменить закон об упоминании их имени. Смертный приговор был уже чересчур.

— Прям так и думаешь — чересчур? —подначила я.

Он улыбнулся мне.

— Но они все еще лучшие в мире воины, убийцы и шпионы, о которых только известно, — ответил он.

— Ага, вот только не стоило заставлять их кого-то выслеживать и убивать только за того, что кто-то произнес «Арлекин».

— Мать Всея Тьмы правила Советом Вампиров тысячи лет, ma petite. Она была первым вампиром, создателем нашей культуры и большинства наших законов. Она была как королева или императрица для нас. Она была нашим темным божеством.

— Мы убили Мать Всея Тьмы, а это значит, что нам удастся поменять ее сумасбродные законы.

— Королева мертва, да здравствует король! — провозгласил Никки.

Я зыркнула на него.

Он пожал плечами, настолько это вообще позволили его мышцы.

— Так говорят все вампиры и старые оборотни. Ты убила ее, так что по правилам оборотней, ты получаешь всю добычу себе, но так как ты человек-слуга Жан-Клода, то по вампирским законам он получает все привилегии.

— Я знаю, что вампиры считают меня просто продолжением власти Жан-Клода, как оружие или бомба.

— Я о тебе так не думаю, ma petite, и ты это знаешь.

Я очутилась в его объятиях, положив голову ему на грудь. Не было обнадеживающего сердцебиения у моего уха. Его сердце билось чаще, чем у большинства вампиров, хотя и не должно, и билось оно не все время, и определенно медленнее, чем у людей и оборотней. Я крепче обняла его, потому что скучала по стуку его сердца. Я все еще предпочитала мохнатиков вампирам. Я любила Жан-Клода и нескольких других вампиров, но делила постель чаще с оборотнями, чем с вампирами; именно по этой причине.

— Я кормился на человеке сегодня в клубе, не на оборотне и я слишком долго не был рядом с тобой, чтобы твое присутствие могло меня обогреть.

— Мы это исправим, — пробубнила я, скрыв лицо в оборках его рубашки. Оборки и кружева никогда не были такими мягкими, как казались на ощупь, но сегодня мне было до фени. На самом деле он перестал носить свойственные ему рубашки, потому что мне не нравилась жесткость их ткани. Но сегодня меня это не волновало, я просто хотела, чтобы он был как можно ближе ко мне.

Он прижал меня к себе и прошептал:

— Да, мы все исправим.

— Для начала мне надо привести себя в порядок. Я вся вспотевшая и перепачканная после недавних событий.

До меня дошло, что на нем белая рубашка, а на мне много засохшей крови. Я отпрянула и осмотрела его.

— Что такое, ma petite?

— На мне много засохшей крови и грязной одежды, а ты весь в белом.

Он снова притянул меня к себе:

— Я лучше прижму тебя к себе, чем стану беспокоиться о какой-то одежде. Рубашку отстираем либо просто выбросим. Мне без разницы.

Я отстранилась на столько, чтобы поднять лицо, упираясь подбородком в его грудь, так что я смотрела через линию его тела, а он вниз на меня, и наши глаза встретились на уровне его груди.

— Да ты любишь меня, но то, что тебе плевать на шмотки…, уж я-то знаю, что настоящая страсть у тебя именно к ним.

Я улыбалась, пока говорила это.

Он засмеялся, резко, удивленно, и на секунду я увидела как он, должно быть, выглядел столетия назад, до того, как, став вампиром, научился контролировать свое лицо из-за страха, что это может быть использовано против него более сильным вампиром.

Я улыбнулась ему, прижавшись так близко, как позволяла одежда и оружие. Как же я любила его. Я любила то, что могла заставить его так рассмеяться, любила то, что рядом со мной он чувствовал себя в достаточной безопасности, чтобы хоть чуточку раскрыться, любила то, что даже будучи по самую задницу в аллигаторах, близость друг к другу помогала нам со всем справиться. Аллигаторы в любом случае неплохо бы пожевали наши задницы, но в компании-то куда веселее, и куда больше шансов сделать неплохой саквояжик из крокодиловой кожи, чем угодить к ним на ужин.

Я рассматривала его лицо, пока его наполнял смех, и просто любила его. День явно не задался, но Жан-Клод немного это исправил, ведь для этого как раз и нужна любовь. Она все только улучшает а не ухудшает, что заставило меня задуматься, любил ли Ашер хоть кого-то. Я отбросила эти мысли подальше и наслаждалась объятиями мужчины и тем, что он смеется благодаря мне.




Глава 31


Мы с Жан-Клодом почти дошли уже до двери спальни, когда из холла к нам подошел расстроенный Год. Год[24]— это сокращенно от Годфредо, но он был достаточно высок, накачан, да и просто очень большой, чтобы такое прозвище совсем уж казалось забавным. Он был темнокожим испанцем, и кроме него у нас был только один такой же внушительный охранник, Дино, но там, где Дино был медлителен как чрезвычайно мощная гора, Год был быстр настолько же, насколько был огромен. Дино ударил бы тебя сильнее, но Год бил бы тебя быстрее и чаще.

— Прошу прощения, Жан-Клод, Анита, но до отъезда Ашер хотел бы повидаться с Жан-Клодом.

Жан-Клод вздохнул и сжал мне руку:

— Если хочешь, я отклоню его просьбу.

Я посмотрела на него, пытаясь прочесть выражение его лица. Мне следовало бы догадаться раньше.

— Если хочешь увидеться с ним, тогда иди, но я все еще слишком зла на него.

Он слегка сжал губы, будто хотел улыбнуться, но выражение лица по-прежнему оставалось печальным, не соответствующим улыбке. Но этой почти-улыбки хватило. Я нежно потрепала его по руке:

— Иди к нему. Все в порядке, я отмоюсь, и буду ждать тебя в постели.

— Прости, что не присоединюсь к тебе в ванной.

— Валяться в джакузи без компании вгоняет в депрессию. Я просто наскоро приму душ.

Год прочистил горло, привлекая к себе наше внимание.

— Сожалею, но прощание Жан-Клода с Ашером может несколько затянуться. Просто сказал, вдруг это повлияет на планы Аниты.

Я посмотрела на здоровяка. Он выглядел не в своей тарелке.

— Чего ты нам не говоришь, Годфредо? — спросила я.

Опустив взгляд на свои ноги, и выглядя откровенно несчастным, он пробубнил себе что-то под нос.

— Что? — переспросила я.

Он нахмурился:

— Я практически уверен, что Ашер хочет не только поговорить с Жан-Клодом. Кажется, он думает, раз вы его прогоняете, то можете больше не разрешить возвратиться, поэтому хотел попрощаться… — Он развел в стороны свои массивные руки, в некоем подобии пожатия плеч.

Я тоже нахмурилась, не вполне уверенная, что поняла правильно, но подозревая, что на верном пути. И, все же надеясь, что ошиблась.

Жан-Клод поднял мою руку и запечатлел поцелуй на тыльной стороне ладони.

— Прости, ma petite, я могу задержаться на некоторое время.

Я посмотрела на него:

— Ашер хочет секса на посошок, я угадала?

— Думаю, да.

Я пристальнее вгляделась в него:

— Он ранил меня и Сина. Я знаю, ты еще сердишься на него.

— Да, сержусь, но раз уж это последний раз, я не пропущу его.

— Последний? Он ведь уезжает только на месяц, разве нет?

— Возможно на дольше; город нуждается в новом Мастере вампиров и направил мне прошение кого-нибудь порекомендовать.

— Хочешь сказать, что Ашер может уже не вернуться?

— Вполне возможно, пришло время ему обзавестись собственной территорией.

— Может и так, но… — Я подумала о том, что больше никогда не займусь с Ашером любовью, не увижу, как он доминирует над Натаниэлем, или надо мной, или как над ним доминирует Ричард, или как мы спим с ним и Жан-Клодом, или… просто о том, что Ашера в моей жизни больше не будет. От таких мыслей мне стало грустно, но…

— Если бы это была вообще последняя ночь, я бы сожалела, что меня там не будет, но я все еще слишком зла. — И потом я поняла: — К тому же, он не спрашивал обо мне, не так ли?

Годфредо покачал головой.

— Я попрощаюсь с ним, коль так, но у тебя по-прежнему останется выбор, ma petite.

— Иди, — напутствовала я, — и попрощайся. Ты любишь его дольше, чем мы все живем.

— Тебе надо накормить ardeur, чтобы выздороветь, — заметил он.

Поборов желание оглянуться в поисках Никки, ответила:

— Я справлюсь.

— Если подумываешь кормиться от Никки, тогда мне понадобится другой охранник в партнеры, — заметила Клодия.

— Тебе с красной футболкой или еще одного с черной? — поинтересовался Год. Никки носил красную футболку, Клодия — черную; Никки был согласен кормить ardeur, Клодия — нет. Красная означала еду, черная — что это просто охранник. Хотя Никки кормил только мой ardeur, а не Жан-Клода, и предпочитал ни с кем не делиться кровью, но все же он мог это сделать, если бы я сказала ему, поскольку у него просто не было бы выбора. Я изо всех сил старалась не заставлять Никки делать тех вещей, которых он делать не хотел.

— В любом случае мы охрана, Анита, и должны работать в смешанных парах, на случай непредвиденной ситуации, — пояснила Клодия.

— Думаю Домино и Итан единственные, кто сейчас свободны?

Домино, как и Никки, предпочитал кормить только меня, но Итан был более гибким и позволял некоторым вампирам кормиться от него.

— Мне все равно, — ответила она.

— Я направлю одного из них к тебе. — Он перевел взгляд на меня. — Где им встретиться с Клодией?

— Возле душа, — сказала я.

— В той комнате, где ты спишь с Микой, Натаниэлем и Сином, или в общей душевой?

Меня удивило, что Год приписал Сина в общий список. Он нечасто спал с нами. У него в доме была собственная комната, и здесь тоже, но он нечасто ей пользовался. Или Ашер как раз это и имел в виду? Это не всегда касалось секса, иногда были просто объятия и кувыркания, как котята в клубке, но если уж Год это заметил, то другие подавно. Год был не самым наблюдательным из стражей, когда дело касалось личных отношений.

Я подумала над заданным им вопросом и ответила:

— Мика, скорее всего, сейчас спит, так что лучше в общей душевой.

— Тогда туда подкрепление и отправлю, — кивнул он и посмотрел на Жан-Клода, — Вы готовы, сер?

— Да, — ответил Жан-Клод, затем коротко меня поцеловал и отправился вслед за Годом по длинному холлу. Он никогда не оглядывался, и сейчас он шел прощаться с Ашером. Я смотрела, как он уходит во всей этой черной коже, на фоне которой терялись его длинные локоны.

Никки встал рядом, и нашел своей рукой мою. Мы стояли, держась за руки, когда он спросил:

— Мне присоединиться к тебе в душе или ты хочешь, чтобы я подождал снаружи и нашел кровать?

— Жан-Клод сегодня ей не воспользуется, — сказала я.

— Это так, но он не против Мики, Натаниэля, Ашера и даже Сина в постели с тобой, когда его нет рядом, но я не вхожу в список его любимчиков.

Я посмотрела на него:

— Ты не кормишь его, в отличие от остальных.

Он вроде как пожал плечами сквозь всю эту массу мышц:

— А Жан-Клоду не нравится, что кто-то из тех, кто не делится с ним кровью, спал с тобой в его постели, пока его нет рядом.

Я, честно говоря, такого не замечала, но теперь, когда Никки это озвучил, я поняла, что он абсолютно прав.

— Тогда, думаю, что ты присоединишься ко мне в душе, и тогда нам не придется беспокоиться, что мы испоганим чьи-то простыни.

Никки ухмыльнулся:

— Душ мне подойдет.

Я ухмыльнулась в ответ:

— Договорились.



Глава 32


Клодия ждала снаружи, около стены в коридоре, следя как за входом, так и за выходом. Первоначальный план общих душевых предполагал только один путь внутрь и наружу, но я наложила на это вето. Да, теперь было два выхода, за которыми следовало наблюдать, вот только один означал ловушку. Жан-Клод указал на то, что если кто-то прорвется сквозь нашу оборону, чтобы напасть на душевые, то второй выход, вероятно, уже не поможет. Конечно, он прав, но и я тоже, и охранники поддержали мое мнение. Паранойя — наш лучший друг.

Здесь была раздевалка с отдельными женскими и мужскими кабинками. На самом деле у нас здесь проживает достаточно женщин, так что это уже не так глупо как тогда, когда мы только оборудовали эти раздевалки. Приятно быть не единственной девушкой. Когда мы оказались в раздевалке, Никки напомнил мне о еще одной причине, по которой приятно быть женщиной. Он заключил меня в объятия и поцеловал.

Поцелуй был нежным, после чего он отстранился и заглянул мне в лицо своим единственным голубым глазом под россыпью волос на одной стороне лица.

— Больно?

— Нет, — ответила я.

Он улыбнулся, резко обнажив зубы, и поцеловал меня снова. И в этот раз совсем не нежно. Он крепко прижался своим ртом к моему, и теперь уже было больно.

Я отпрянула.

— А вот теперь больно.

— Я хочу почувствовать кровь в твоем рту прежде, чем секс излечит тебя.

— Ты же не садист. Тебе не нравится причинять боль.

— Нет, но я ликантроп. Мне нравится вкус крови и плоти, а твой рот сейчас на вкус, как и то, и другое.

— У некоторых оборотней от этого может снести крышу. — Я изучала его лицо в поисках подсказки, что же это для него значит. Была ли это одна из его причуд, которые ему всегда нравились, но раньше я за ним такого не замечала, или он просто проверял, насколько я ему доверяю?

Он был моей Невестой, так что мог ощущать, что чувствую я, но связь с Невестами отличалась от всех имевшихся у меня видов метафизических связей. Я не могла ощущать его эмоций, и он лишь разделял мои, нуждаясь в заботе обо мне. В каком-то смысле, получается, он для меня был даже загадкой.

Я поняла, что стала слегка избалована тем, что почти со всеми могла чувствовать и разделять эмоции. Раньше я ненавидела навязчивые психические связи; теперь же я полагалась на них.

— Ты мне не доверяешь? — спросил он.

О, проверка на доверие.

— Ты моя Невеста, и думала, ты не можешь причинить мне боль, это просто против твоей природы.

— Тебе нравится, когда секс завязан на небольшой боли. Думаю, это приносит тебе удовольствие, и я знаю, что мне нравиться кровь, плоть и секс.

Я кивнула.

— Ага, вся эта фигня в стиле добыча-хищник-погоня вводит в недоумение при сексе с большинством оборотней.

Никки усмехнулся.

— Если мы не выказываем никаких причудливых сексуальных наклонностей в человеческом виде, они проявляются у нас после превращения.

Я улыбнулась:

— С этим не поспоришь.

— Я могу поцеловать тебя так, как мне хочется?

— Давай сначала избавимся от оружия, — заметила я.

— Зачем? — поинтересовался он.

— Затем, что как только ты почувствуешь вкус крови и мяса, и если от боли проснется ardeur, мы можем позабыть про оружие, а я не хочу чтобы ты разрывал изготовленные специально для меня на заказ ножны, из-за того, что только так сможешь избавить меня от одежды.

Его улыбка стала только шире, наполняя его голубой глаз сияющей радостью.

— Хорошо.

Он отпустил меня и отступил на шаг, освобождаясь от пистолетов. Я начала с ножен на запястьях с двумя серебряными клинками. Мне пришлось дольше разоружаться, потому, что у меня были и ножи, и пистолеты. У Никки были пистолеты и всего один нож, на всякий случай. На самом деле, он не считал ножи за оружие, хотя я знала, что он умеет с ними обращаться, но это явно не его любимый вид оружия. Он предпочитал перестрелку или борьбу врукопашную. И он доказал, как хорош без оружия, в драке с Арэсом.

— Ты такая серьезная, — прокомментировал он, — и думаешь совсем не о сексе. Ты как будто расстроена, что не так?

— Ого, ты так хорошо улавливаешь мое настроение.

— Ну, ты же знаешь, мне нравится делать тебя счастливее.

— Мне жаль, что ты действительно так думаешь и это не романтическая чушь.

Я остановилась, снимая поясную кобуру с «браунингом БДМ». Ножи я уже сложила в один из открытых маленьких шкафчиков с индивидуальным замком и заперла его.

— Я знаю, ты сожалеешь, что лишила меня большей части свободной воли. Я ценю, что это беспокоит тебя, но я бы убил тебя, Мику, Натаниэля, Джейсона — всех вас, если бы мой прежний Рекс мне приказал. И сделал бы это, не моргнув глазом.

Мне оставалось только вновь вглядываться в его лицо в попытке его понять. Словно смотришь на стену: гладкую, нетронутую, пустую. Он был красив, но его лицо ничего не выражало, и мне вовсе не казалось, что это была та невыразительность, которую с упорством вырабатывал Жан-Клод или мое собственное коповское выражение. На его лице было нечто большее, или меньшее. Социопатам не нужно демонстрировать эмоции, как правило, они это делают, потому, что научились имитировать то, что им показали «нормальные» люди, но при этом они никогда толком не осознают, что такое изображаемые ими эмоции — они самые идеальные актеры. Именно так они сливаются с толпой, и большинство из них полагает, что все другие претворяются точно так же, как и они. Многие так никогда и не осознают, что остальные представители человечества ощущают эмоции, которых у тех либо никогда не было, либо они были выбиты из них силой. Никки пережил издевательства — именно тогда он и потерял свой глаз — то есть, когда-то он испытывал эмоции; возможно, именно поэтому он понимал их лучше, а может, и нет?

— Это — одна из причин, почему я полностью понимаю тебя, Никки. Социопаты не помогают никому, кроме самих себя.

— Ты так же безжалостна, как и я, Анита, но тебе это дорогого стоит. Это заставляет тебя плохо себя чувствовать, сомневаться в себе. У меня никогда таких проблем не было.

— Потому что ты был социопатом, — сказала я.

— Анита, ты говоришь так, словно что-то изменилось, но это не так. Я все еще социопат, хотя большую часть времени не могу действовать как таковой, потому что этого не хочешь ты, тебе было бы плохо, если бы я сделал кое-что из того, о чем иногда думаю, а мне не выносима даже мысль о том, что ты будешь себя плохо чувствовать.

— Так что, получается, я твоя версия Джимини Крикета[25]?

— Натаниэль показывал мне этот фильм, так что я отлично понимаю, что ты под этим подразумеваешь, и — да: ты — мой Говорящий Сверчок. Ты даешь мне понять, когда я плохой. Ты заставляешь меня быть хорошим.

— Но ты по-прежнему не хочешь сам стать лучше? — спросила я.

Пожав плечами, он сложил оставшееся оружие в свой шкафчик и захлопнул металлическую дверцу. Он не стал запирать ее на замок. Никто из тех, кто был допущен в подземелья «Цирка Проклятых» не посмел бы коснуться чужого оружия. За подобное недоразумение люди платили жизнью.

Выдернув свою футболку из джинсов, он начал снимать ее. Он делал это медленнее обычного, с целью обратить мое внимание на его плоский живот с кубиками пресса, накачанную грудь, на раздувающиеся от мышц широченные плечи и напоследок его мощные руки. Я уставилась на его обнаженный торс, и от такого зрелища у меня захватило дух. Я перевела взгляд на его лицо: волосы насыщенного золотистого цвета — причем это был его натуральный оттенок — спадали на лицо косой челкой, которую, обычно можно встретить у любителей посещать анимешные конференции или же дискотеки и пати. Никки умел танцевать, что, по некоторым причинам, было для меня удивительно. Если бы он не был так ужасно хорош в причинении вреда и убийствах, то из него мог бы выйти великолепный танцор в «Запретном плоде». Женщины любили ушами, а он умел быть обаятельным как черт, когда ему было нужно притворяться. Возможно, если бы он танцевал там по выходным, то доказал бы, насколько хорош. Он был достаточно конкурентоспособен для этого, но не обладал подходящим темпераментом, чтобы сделать танцы своей постоянной работой.

— Ты смотрела на меня и буквально секунду думала, и чувствовала все, что я хотел, чтобы ты ощущала, а теперь стала абсолютно серьезной. — Он двинулся ко мне, медленно, словно не был уверен в том, что я сделаю, при его приближении. — О чем ты думаешь?

— Что я чувствую? — спросила я вопросом на вопрос я.

— Подозрение, ты подозрительна, словно не доверяешь мне.

— Я доверяю тебе, потому что моя вампирская сила сделала так, что ты сам всецело мне доверяешь, но если бы я не отымела твой мозг, то ты давно убил бы меня, а так — теперь живешь со мной. Мы почти два года любовники, но я до сих пор не уверена, что ты ко мне что-то чувствуешь.

— Вот в этом ты ошибаешься, — сказал он, становясь передо мной, так что мне пришлось слегка задрать голову вверх, чтобы увидеть его лицо. Никки положил руку на мою щеку, и скользнул пальцами по краю волос. От него шел жар, словно его немного лихорадило, но это было не так. Это было шевельнувшееся внутри него его животное.

— И в чем же я ошибаюсь? — тихо спросила я.

— Я хочу касаться тебя. Я хочу содрать с тебя одежду и прижать к своему телу всю тебя, всю твою плоть, до которой только смогу добраться. Мне всегда хочется касаться тебя. Мне плохо, когда ты от меня далеко. Словно в небе больше нет солнца. Мне холодно без тебя и я чувствую себя потерянным. — Последние слова он прошептал, наклонившись ко мне.

— Это говорят твои промытые мозги, — шепнула я в ответ, когда его губы нависли над моими.

— Я знаю, — ответил он, опуская свое лицо к моему, но не начиная поцелуя.

— Неужели тебя это не волнует? — прошептала я прямо в его рот.

Он заговорил, и его губы касались моих так, что каждое слово было похоже на маленькую ласку уст устами:

— Я хочу поцеловать тебя больше, чем когда-либо хотел что-либо делать. Я хочу трахнуть тебя больше, чем когда-либо, чего-либо или кого-либо хотел в своей жизни.

— Ты не можешь без меня жить. — Чтобы сказать эти слова, мне пришлось немного отстранить в сторону рот.

— Я — твоя сучка с выебанными мозгами, — проговорил он, и вернул мое лицо обратно, так что мы снова соприкасались ртами.

— И тебя это нисколько не волнует? — удивилась я.

— Нет, — ответил он. — А тебя волнует, что я хочу сосать кровь из твоего рта, что ее запах меня возбуждает?

Мое дыхание задержалось, а ответ прозвучал мягко, хотя и с дрожью:

— Нет.

— Я хочу заковать тебя в свои объятия и целовать так глубоко, и так страстно, чтобы ты не могла сказать «нет». Я хочу почувствовать, как твое тело будет реагировать на боль, которую я причиню, и наслаждаться вкусом твоей крови во время поцелуя.

Я дрожала — и совсем не от страха, хотя, надо признаться, все-таки немного было и страшновато. В играх с оборотнем всегда существует грань, за которой все может зайти слишком далеко, но балансировка на самом краю — часть того, что мне в этом нравилось. Это правда и я пыталась с ней смириться.

— Здорово, — выдохнула я это единственное слово прямо в жар его рта.

— Это означает да? — уточнил он, скользя рукой по моей голове к затылку. Его рука была такая огромная.

— Да, — ответила я и первой начала поцелуй, но потом его рука напряглась на моем затылке, и он так глубоко и так страстно стал меня целовать, что я не смогла уже ничего сказать, даже отказаться. Его вторая мускулистая рука, словно стальной трос, обвила мою спину, и мое тело оказалось в ловушке из его тела даже прочнее, чем это удалось Ашеру, отсекая возможность даже поднять руки. Я решила не причинять вреда Ашеру, но Никки — он сам удостоверился, что я не смогу ему навредить. Он обездвижил меня на время поцелуя, прослеживая языком каждую ранку пока целовал меня и вылизывал со рта кровь. Боль была острой, а мне обычно не нравилась острая боль и я могла бы запротестовать, если бы вообще была способна говорить. Но тут Никки оставил мои раны в покое и переключился на поцелуй. Он знал, как меня целовать и я целовала его в ответ, хотя он и держал мою голову как в тисках, что я никак не могла повлиять на поцелуй, поэтому весь контроль был у него. Он коснулся самой глубокой раны и я почувствовала вкус свежей крови.

Он издал низкий невнятный звук и выпрямился. Затем неожиданно оторвал меня от пола так, что мои ноги остались болтаться в воздухе, а тело оказалось так сильно прижато к его, что не было ни единого шанса упасть. Я была в безопасности и в то же время в ловушке. И не могла решить нравится это мне, или пугает. Я была в замешательстве, но поскольку негатива во мне совсем не было, следующим звуком, который он издал, было низкое, мурлычущее урчание. Казалось, оно наполнило мой рот, вызывая вибрацию во мне, пока не дошло до того глубокого местечка внутри, после чего растеклось по всему телу. Из темноты выплыла рыжевато-коричневая золотая тень и я увидела, как моя львица бежит сквозь высокие, тенистые деревья. В реальности этого, конечно же, не происходило, но именно так я это «видела» у себя в голове, словно ощущала, как в моем человеческом теле движется лев. Я видела, как моя львица бежит сквозь деревья в зарослях джунглей, скользя к тому рычащему теплу, что исходило от Никки. Мой зверь шел к нему на зов, тепло к теплу, жар к жару, пока мою кожу не начало лихорадить так же, как и его.

Он оторвался от моего рта, чтобы показать мне, что его голубой глаз налился цветом львиного янтаря. Рык, который, казалось бы, не мог вырваться из человеческого горла, сорвался с его губ в то время, как он меня держал.

Я тихо зарычала в ответ.

Никки рыкнул, великолепным, резким, громким звуком, который я не слышала ни от одного льва. В непосредственной близости звук оказался просто потрясающим. Я была так поражена, что не успела опомниться, как меня уже поставили на ноги.

И успела только пикнуть:

— Какого…

Схватив меня за джинсы, он рванул их на себя, разорвав в клочья молнию и ткань вокруг. Сила была неимоверная. Он грубо развернул меня, что я даже немного споткнулась. Затем швырнул на скамейку так, что пришлось выставить вперед руки, иначе ударилась бы коленками, и продолжил срывать джинсы, стянув их до бедер. Положив одну руку на полоску стрингов, он одним рывком сорвал их с меня. Это было больно или приятно? Момент, где грубость и боль превращались в секс и удовольствие, смешался у меня в голове. Мне понравились ощущения, когда он срывал с меня одежду; эта мощь, мощь желания, вызывала тянущее ощущение где-то внизу живота.

Никки скользнул руками по моим бедрам и прорычал:

— Боже, обожаю твою попку.

Были и другие мужчины в моей жизни — шептавшие милые глупости и даже цитировавшие стихи. Я любила в них это, но в Никки мне нравились другие вещи.

Удерживая меня одной рукой за бедро, второй он провел по моей заднице, поглаживая, лаская, сминая, и, наконец, погрузил в меня палец. Я была настолько тугой, что от этого из моего горла вырвался слабый всхлип.

— Ты мокрая, — произнес он хриплым рычащим голосом.

— Знаю, — отозвалась я, и мой голос тоже стал хриплым.

Уже два его пальца проскользнули внутрь и начали двигаться вперед-назад, как бы предваряя его основные планы. Он двигал ими все быстрее и быстрее, и как же это было приятно, чертовски приятно, но до завершения было еще далеко.

— Похоже, угол неверный, — заметил он, похожим на рычание голосом.

— Да, — выдохнула я.

— Ляг на спину на скамейку.

Я глянула на него через плечо:

— Она слишком узкая, чтобы заняться на ней сексом.

— Просто сделай это, — сказал он, и именно в такие моменты я наслаждалась Никки, который выражался более прямо, чем большинство мужчин, и задавалась вопросом, насколько бы медлительным он был, если бы я раньше не трахнула его мозги.

Я ответила ему взглядом, ясно говорившим, что думаю об этой идее, и встала:

— С джинсами на моих бедрах ничего не получится.

— Прекрасно, — прорычал он. Затем встал на колени и у меня была всего секунда, прежде чем сообразить, что он собирается сделать. Его руки смяли мои джинсы и резко дернули их вниз. Ухватиться мне было не за что, и от этого рывка я чуть не упала. Поймав меня одной рукой, второй, Никки, окончательно разорвал мои джинсы. На мне осталась рубашка, лифчик под ней и ботинки с высоким голенищем, которые я одевала на рабочие выезды. Это не было клубной обувью — обычные, совершенно не сексуальные армейские ботинки.

— Я бы сказала, что у тебя не получится снять эти джинсы через ботинки, — проговорила я со смешком.

Он лизнул одну ягодицу, таким длинным, медленным движением языка, и мой смех резко оборвался. Потом он вонзил зубы в ягодицу, и я возмутилась:

— Ай, слишком много зубов, пока не надо.

Он облизал укушенное место:

— Позже тебе это понравится.

— Возможно, но пока нет.

— Ляг на спину, на скамейку.

— Это слишком узкая скамейка, — ответила я и повернулась, чтобы посмотреть на него сверху вниз. Он глянул на меня — светлые волосы рассыпались по лицу, и на меня уставился один голубой глаз. На его лице уже читалась та особая темнота, та уверенность, которую начинают излучать многие мужчины в определенный момент, когда одежда летит в сторону и вот-вот уже начнется секс. Взгляд не то чтобы собственнический, хотя и это тоже, но взгляд хищника, и не только потому, что Никки верлев. Это не был взгляд вампира или оборотня, а просто взгляд мужчины. Может, аналогичное наблюдается и у женщин, но я нечасто смотрела на себя в зеркало во время секса, а сравнить могла лишь с одной женщиной, но у нее точно не было похожего взгляда.

Я уставилась на Никки, а он на меня. Он позволил рассмотреть в своем взгляде то, что он хотел со мной сделать:

— Ложись на скамейку, Анита.

Больше я не возражала.



Глава 33


Скамейка была узкой, но Никки скомандовал:

— Ляг так, будто собираешься качать пресс, только держись крепче. Я завела руки за голову и вцепилась в скамейку. Наша одежда уже опала грудой на пол. Он ласкал меня пальцами, ища то сладкое местечко, до которого можно дотянуться лишь приняв лишенную всякого стыда позу — я лежала, согнув ноги в коленях, а он держал одну мою ногу так, чтобы можно было удерживать колено на скамье, добиваясь тем самым оптимального угла, позволяющего снова и снова, быстрее и быстрее ласкать заветную точку. Он заставил меня кричать. Мне пришлось бороться со своим телом, чтобы продолжать держаться за скамейку и не забывать, что если расслаблю руки, то тут же свалюсь.

Пальцы выскользнули из меня и нашли другое сладкое местечко, то, что снаружи. Я только и смогла, что выдохнуть:

—Трахни меня.

— Еще рано, — сказал он, его голос стал глубоким и рычащим опять.

— Почему? — выдохнула я.

Он снова и снова ласкал меня, вглядываясь в мое лицо во время процесса:

— Потому что видел, что с тобой вытворяют другие мужчины, Анита. Я хочу, чтобы ты хотела меня, значит, игра должна быть экстра-класса, иначе ты не захочешь со мной больше трахаться. Если я не приложу достаточно усилий, ты будешь с тем, кто приложит.

Трудно думать, когда пальцы играют с тобой там, но я постаралась:

— Мне нравится быть с тобой. Ты… великолепен.

— У тебя как минимум двое любовников, которые лучше меня в оральном сексе. И еще двое, у которых больше, чем у меня.

Я начала было успокаивать его, но он сказал:

— Все нормально, мне не обязательно быть самым крупным парнем в твоей постели.

И еще быстрее, немного жестче задвигал пальцами. Между ног начала зарождаться теплая волна удовольствия и мое лицо, должно быть, выразило это, поскольку он усмехнулся:

— Да, вот так. Мне нравится это выражение на твоем лице.

Еще мгновение, и меня с головой накрыла обрушившаяся волна оргазма, танцуя по моей коже, в моем теле, словно каждый мускул, каждая клеточка меня растворилась, и не осталось ничего, кроме удовольствия. Я закричала, откинув голову и изогнув спину.

— Анита! — воскликнул Никки.

Его рука надавила мне на грудь, придавливая обратно к скамье, в то время пока во мне бушевал оргазм, а его пальцы все еще двигались, не давая ему угаснуть, я лежала обмякшая с трепещущими веками на ослепших от удовольствия глазах.

Он засмеялся тем особенным глубоким смехом, присущим мужчинам, когда они особенно довольны собой, как правило, после секса.

Я попробовала взглянуть на себя, заставить свои глаза сфокусироваться, а мир — перестать быть таким расплывчатым и смазанным, как накатившая еще одна волна удовольствия выгнула меня дугой на скамейке, и приобнявшие меня руки Никки подняли вверх.

У меня хватило времени попытаться заставить свои руки ухватиться за него. Он провел ладонями вниз, к моим бедрам, и слегка их приподняв, насадил на себя, скользнув внутрь головкой. У меня перехватило дыхание, слишком скоро после последнего оргазма, поэтому ощущение его, скользящего во мне, его рук, контролирующих настолько медленное вхождение — было почти ошеломляющим. Настолько…, что мои глаза, затрепетав, снова закатились, руки конвульсивно сжались на его плечах, пытаясь удержать меня в том положении, которое желал Никки, управляя нашими телами.

Оказавшись во мне так глубоко, как только мог, он прохрипел:

— Боже, это так потрясающе.

— Да, о да, — сумела я простонать.

Затем он нагнулся вперед, прижимая меня обратно к скамье, с его телом, все еще погруженным в меня настолько глубоко, насколько было возможно.

— Мы упадем, — сказала я. Эта мысль немного протрезвила меня.

— Просто держись за мои руки, и доверься мне.

Я сделала, как он сказал, но блаженная истома начала ускользать, под напором вполне реального страха свалиться с узкой скамьи.

Он слегка приподнял меня за бедра, выше задрав мои ноги, и шире развел их в стороны. Никки придерживал меня так, пока я искала угол, под которым хотела бы, чтобы он входил, затем положил руки по обе стороны от меня, вцепившись в края скамьи той же хваткой, что и я ранее. Он оставался в сидячем положении, ноги по обе стороны скамьи, мои — по обе стороны его бедер и талии. Никки начал двигаться внутрь меня и наружу.

— На скамье, — пропыхтела я, со слегка ошалевшими, но не только из-за оргазма глазами.

— На скамье, — согласился он, слегка приподняв свои бедра и нависнув надо мной, будто крыша из мускулов и плоти. Его руки двигались в том же ритме, что и тело, и я снова одной рукой ухватилась за скамью. Как только я перестала за него хвататься, он изменил угол проникновения и начал искать основательный, быстрый, глубокий ритм. Я наблюдала за тем, как его тело трудится над моим — лишь бедра и его длинный, твердый член касались меня. Технически, эта позиция была миссионерской, но ты и близко не добьешься такого в стандартной позе.

Его длинная челка начала раскачиваться, открывая взгляду участок зарубцевавшейся ткани в месте, где должен быть глаз. Только когда он был сверху, и только под таким углом я могла видеть его лицо целиком. Я ценила моменты, когда могла видеть его всего. Я наблюдала за его сосредоточенным выражением лица, за отдаленным, обращенным в себя взглядом, что было его версией до последнего продлить потрясающие, проделываемые со мной его телом вещи.

Он взглянул на меня, видя меня насквозь. С жесткой улыбкой на лице, и хриплым от напряжения голосом он произнес:

— Ты все еще себя контролируешь. Значит, хреново стараюсь.

Не знаю, что бы я на это ответила, но просто не успела, потому что он ускорился, задвигавшись быстрее, жестче, но скамейка была чересчур узкой, слишком твердой и производила слишком много шума. Он стал раскачиваться, задавая темп бедрами, доказывая, что мог бы станцевать со мной даже в таком положении — лежащей на спине. Этот оргазм был мягче того, который бы я получила, вколачивайся он в меня полностью. Этот оргазм нарастал, как клиторальный, поэтому я могла ощутить его приближение.

В моем голосе угадывалось напряжение от положения на скамейке, руки были напряжены, пока он танцевал внутрь и наружу, но, все же мне удалось пропыхтеть:

— Уже близко.

— Хорошо, — отозвался он, но его глаза были закрыты, он не смотрел на меня. Его лицо приобрело то глубокое, погруженное в себя выражение, закрытые глаза означали борьбу со своим телом, схватку за то, чтобы сохранить восхитительный, раскачивающийся, танцующий ритм, при этом удерживая нас на скамейке, пока я не кончу под ним, борьбу за то, чтобы не остановиться и не потерять концентрацию, не сейчас, когда он проделал такую работу, подводя нас к моменту «Х».

Оргазм застал меня в промежутке между толчками, и я закричала, извиваясь под ним. Мои руки вцепились в скамью, борясь с остальным телом, потому что хотели отметить его тело узорами моего удовольствия.

— Боже, Боже! — рычал его голос надо мной.

Он еще раз так сильно и жестко толкнулся, снова вырывая из меня крик, и я не могла понять, был ли это новый оргазм или просто остаточное послевкусие предыдущего.

Он зарычал. Его лицо приобрело дикое выражение, глаза стали львино-оранжевыми, человечность ускользала, когда он вздрагивал надо мной с рыком. Последняя пробежавшая по его телу от плеч до бедер дрожь заставила меня снова вскрикнуть, так как, вздрагивая, он по-прежнему толкался глубоко внутри меня.

Он почти рухнул сверху, так сильно опустив голову, что его челка потиралась о мое лицо. Я чувствовала бешеное биение пульсирующей жилки на его шее, грохотание его сердца. Он произнес полушепотом-полурыком:

— Ты не покормилась.

Он прав, я не покормила ardeur. Совсем вылетело из головы, для чего мы, собственно, занялись сексом. Он все еще был внутри меня, на его груди и животе блестел пот, мои руки дали мне знать, что я провела в этой позиции слишком много времени, остаточные ощущения от этого потрясающего секса все еще чувствовались по всему телу, и все, что я смогла сказать, было:

— Черт, как хорошо.

Он снова засмеялся, все еще находясь внутри, такой невыносимо твердый, и я снова начала выгибаться и издавать негромкие звуки, смеясь вместе с ним. Мы оба извивались посмеиваясь, пытаясь не шлепнуться с этой чертовой скамейки, и мне все еще надо было покормиться.

Наконец, он поднял меня на руки, так что я оказалась перед ним, обвив его талию онемевшими ногами. Он все еще находился внутри меня, потихоньку уже становясь мягче, а когда поднял меня на руки, совсем выскользнул, и мы просто обнимались, приблизив друг к другу лица, с застывшими на лбу бисеринками пота.

Голос был хриплым, а глаз — оранжевого львиного цвета:

— Как же мне нравится, когда тебе так хорошо, что ты забываешь про ardeur.

Я улыбнулась ему, провела руками по плечам и сцепила их на его затылке.

— Ты был великолепен.

Он ухмыльнулся, сверкнув зубами — скорее кошачий оскал, чем улыбка.

— Ни с кем лучше бы не получилось.

— Почему? Из-за конкуренции с другими мужчинами? — спросила я.

— Просто потому, что никогда не был с кем-то, кто наслаждался бы сексом так же, как ты. Я должен соответствовать.

Я обхватила его руками, по-прежнему обвивая его талию ногами. Его руки поддерживали меня под задницу, но с абсолютной легкостью. Даже с учетом струящегося по его телу пота и пока еще не полностью восстановившегося дыхания, он совершенно не напрягался, держа меня на весу. Его силы хватило бы точно так же удерживать небольшую машину, но все же я была впечатлена.

— Ты и соответствуешь, — сказала я.

Он снова ухмыльнулся:

— Тебе все еще нужно кормиться.

— Год сказал, что отправит на замену тебе Итана или Домино, хочешь, чтобы они пришли?

Он покачал головой:

— Нет.

Мои глаза расширились:

— Ты уже готов повторить?

— Я лев, Анита. Дай мне минуту и… вуа-ля!

Я чуть нахмурилась:

— Не слишком ли рановато для тебя?

— Обычно уже выстраивается очередь, поэтому мне приходится отступать в сторону, чаще всего для Натаниэля.

Я улыбнулась:

— Он не против делиться.

— Ему нравится наблюдать, — сказал Никки. Затем встал, со мной, все еще обнимающей его.

Я удивленно взглянула на него, обвив его руками и ногами.

— Теперь ты меня впечатлил. Не уверена, что еще способна стоять.

— В твоей постели я не самый огромный, не самый гибкий, не кончающий бесконечное число раз подряд, без многовекового опыта за плечами, и не уверен, что обладатель выдающейся выносливости. Натаниэль и Жан-Клод производят в этом просто пугающее впечатление. — Перекинув одну ногу через скамейку, он направился в сторону душа.

— Но я силен и умею сражаться, а также почти от чего угодно практически моментально восстанавливаюсь физически. Дай мне еще пару минут, и я это докажу.

Он легко и плавно нес меня, будто я ничего не весила. Я была сильна для своих габаритов, черт даже очень, но никогда не смогу отплатить ему той же монетой. Я никогда не стану реально большим, физически сильным человеком, но в этот момент я просто позволила себе насладиться тем, что у меня есть тот, кто заботливо несет меня в душ. Зачем париться по поводу того, что мне никогда не дано его вот так пронести?



Глава 34


Мы вымылись, и смыв с себя мыло и кондиционер, Никки доказал мне, что это лишь начало игры.

Я опустилась на колени на ровную мокрую плитку, под льющейся на нас горячей водой. Он заслонял меня почти от всех брызг, небольшие ручейки стекали по его телу, делая еще привлекательнее его гладкую кожу. Я слизала воду с головки его члена, выпив ее с нежной, пока еще мягкой кожицы. Он не сбривал себя подчистую, как и большинство моих мужчин, поэтому облизывая его, я ощущала ниже курчавую жесткость. Мы уже выяснили, что раны у меня во рту почти все зажили; не знаю, смогу ли в полную силу заняться оральным сексом, но попробовать хотелось, и я еще не встречала мужчины, который отказался бы от подобного предложения. Если бы Никки был полностью выбрит, я бы сосала и перекатывала во рту его чувствительные шарики, но застревающие волосы между зубов — не моя фенька. И все же Никки был выбрит выше (или просто не нуждался там в бритье), так что я заглотила член в рот целиком. Он был все еще маленький, расслабленный от теплой воды, поэтому легко поместился у меня во рту. Я перекатывала его, посасывала, облизывала, наслаждаясь им, пока он был еще мягким, и мне не приходилось думать о том, как дышать, или бороться со своим рвотным рефлексом. Я могла получать удовольствие — и получала его. Маленьким он оставался недолго.

Раны во рту зажили лучше, чем я ожидала. Не помню, чтобы концентрировалась на том, чтобы использовать энергию Никки для исцеления, но очевидно я это делала.

Он увеличивался, а я замедлилась, потому что если бы он коснулся стенок рта, то задел бы несколько еще не до конца затянувшихся ран. Остановившись, я задумалась над этим — стоя на коленях, уставившись на такого мощного и совершенного Никки.

— Если больно, можем заняться чем-то другим, — предложил он.

Я кивнула, но решила, что попытаюсь избежать проблемных сторон. Если нельзя обойти проблему, иди напролом. Если я возьму его, за зубы, вдоль языка, к задней стенке гортани, вбирая и выводя его — так мы как бы повторим то, что он делал перед этим между моих ног. Не должно быть уж слишком больно. Там почти ничего не болит. Куда больше досталось боковым стенкам рта, что означало, я боролась с «поцелуем Ашера» сильнее, чем думала. Я отбросила мысль и позволила себе насладиться стоявшим передо мной мужчиной.

— О Боже…, — простонал Никки.

Я подняла взгляд, он смотрел на меня. В выражении его лица появилось блаженство. Он позволил воде убрать и зализать свои волосы назад. Думаю, мне впервые по-настоящему посчастливилось увидеть его лицо столько открытым. Никки был настоящим красавчиком. Правда. Мне нравились черты его лица, когда волосы не закрывали недостающий глаз. Он не был менее прекрасен из-за того, что не идеален. Это был Никки, он так выглядел, и я все в нем любила. Я не могла улыбнуться, пока мой рот был слегка занят его членом, но смогла вложить улыбку в глаза. В моем рту член становился все больше, тверже. Мне нравилось скользить ртом по всей длине, пока не наступал момент, когда он упирался в заднюю стенку горла, и я могла выбирать — скользнуть обратно или позволить ему погрузиться еще дальше. Член Никки был довольно длинным, поэтому приходилось прилагать усилие, чтобы глубже его заглотить. Это было то исключение, когда больше, не значит лучше.

Я обхватила рукой основание члена, чтобы ввести его глубже в горло, но не так, чтобы он начал меня душить. Я боролась с рвотным рефлексом, и он стал куда слабее, но появился еще один, с которым трудно как-то договориться. Рефлекс под названием «я-не-могу-дышать». Я вбирала член глубже в рот, пока не прикоснулась губами к своей руке, а затем убрала руку и обеими ладонями вцепилась в его бедра, пытаясь вобрать в себя последние сантиметры. Я коснулась паха губами, вобрав его член целиком, и сомкнула рот. Я успокаивала биение пульса, свое тело. Это было похоже на медитацию. Нужно было прекратить панику тела, из-за того, что нет возможности как-то вдохнуть.

Я медленно подалась назад и закашлялась. Мои глаза наполнились слезами, из носа потекло. Передвинувшись к ноге Никки, я подставила лицо под струп воды, смывая с него слезы и сопли. В фильмах актрис моют между сценами, но в реальной жизни все грязно. Тело пытается избавиться от того, что нельзя проглотить. Оно восстало против чего-то, столь большого, внедрившегося так глубоко. Словно говорило: «Или глотай или вытащи это на хрен».

— Ты в порядке? — спросил он.

— Да, — ответила я, но мой голос прозвучал слишком сипло, поэтому пришлось прочистить горло. Я не гонялась за сексапильностью, просто горло ругалось на то, чем мы занимались.

— Боже, Анита, пожалуйста, покормись.

— Ты просто хочешь, чтобы я отпустила ardeur, потому что у меня пропадет рвотный рефлекс и я смогу забабахать охеренный минет?

Он кивнул, и вода брызгами разлетелась вокруг его мощных плеч.

— Ага, — подтвердил он, и его голос стал более страстным.

Я сделала, о чем он просил, потому что, если уж быть до конца честной с собой, мне хотелось, чтобы мой рот полностью исцелился, и, тем более, мой желудок дал знать, что существовали и другие виды голода. То, что я заметила это посреди хорошего секса, означало, что я более голодна, чем думала. Это была такая разновидность голода, не утоли я которую, мои звери могут подняться и поискать пищу самостоятельно, отыгравшись на моем теле.

Я держала ardeur под полным контролем, но сейчас пришлось подумать о нем, отыскать его, вызвать, освободить. В одну минуту он был под моим контролем, в следующую он уже контролировал меня, перекинувшись и на Никки.

Рвотный рефлекс уже совершенно не ощущался. Боль от мелких ранок у меня во рту только разжигала желание, все трансформировалось в секс, похоть, жажду. Я заглотила его так глубоко, насколько возможно, и теперь мне не надо было бороться со своим телом. Я была на одной волне с ardeur-ом, и он хотел есть.

Никки положил руку мне на затылок, и где-то там еще осталось немного меня, чтобы взглянуть на него и сказать:

— Держи меня крепче, когда я полностью его заглочу.

— Ты не сможешь дышать, — сказал он.

— Я похлопаю по полу, и тогда ты отпустишь меня. Я сделаю вдох и все по новой.

— Ты хочешь, чтобы я удерживал тебя, не давая никаких поблажек? — спросил он.

— Да.

Он поднял бровь и выглядел очень подозрительно.

Я рассмеялась над выражением его лица:

— Я хочу, чтобы ты трахал мой рот, Никки, и ardeur мне в этом поможет.

Он нахмурился, глядя на меня. Обнаженный, стоящий под душем, напряженный и готовый, он хотел убедиться, что это удовольствие не выйдет ему боком. Думаю, мне не в чем было его винить.

— Я занималась этим с Натаниэлем, Ашером и Ричардом.

Его глаза расширились:

— С Ричардом?

— Ага, — подтвердила я.

— Ну, черт, раз уж ты делала это с ним…

— А я о чем?

На его лице все еще читалось сомнение, но он сказал:

— Ладно.

Я отпустила ardeur, и тепло разлилось по коже, вниз, до кончиков пальцев, нашло бедро Никки и затопило нас. Другой рукой я помогла ему направить свой член мне в рот, глубже, в горло. Затем пришлось убрать руку, чтобы целиком вобрать его в себя, пока мои губы не встретились с телом. Он положил ладонь мне на голову, а я свободной рукой передвинула ее к своему затылку, помогая надавить посильнее.

На этот раз вопросов не прозвучало, он нажал своей большой ладонью мне на затылок, применив всю силу, чтобы невозможно было отстраниться хоть на миллиметр. Сначала это было то, чего я хотела, и было бы так хорошо, если бы можно было остаться в таком положении — его член невероятно глубоко в моем горле — но даже с ardeur-ом, мне требовался воздух. Я попыталась отстраниться от Никки, но его рука прижала меня еще сильнее, и я оказалась в ловушке. Часть меня получала удовольствие от того, что если бы он захотел, мог оставить меня в таком положении, пока бы я не начала задыхаться, пока мое тело не начало бы бороться за глоток кислорода. Я сильнее оттолкнулась от его тела, но Никки толкнул меня обратно, удерживая, вынуждая оставаться в таком положении. Он оставался во мне, пока я еще могла, до той секунды, когда паника загнала ardeur обратно, и я похлопала его по бедру. Наступил момент, в котором мне пришлось полностью довериться тому, что он обратит на это внимание. Пару лет назад я призналась себе, что частью того, от чего я получала наслаждение, был именно такой момент доверия, момент, когда тот, с кем ты это делаешь, мог причинить тебе настоящую боль, и только его выбор в пользу хорошего удерживал от того, чтобы произошло нечто плохое. Мне нравился этот момент неизвестности, нравилось гадать, приведет ли он в этот раз к чему-нибудь фатально неправильному. Мне не нравилось то, что происходило со мной в этот момент, действительно не нравилось, но я с этим смирилась. Я смирилась с собой, и была этому чертовски рада.

Никки отпустил меня. Он позволил мне отпрянуть от него. Я тяжело вздохнула, дрожа.

— Ты в порядке? — спросил он обеспокоенным голосом.

Я кивнула и, наконец, смогла выдавить:

— Да.

Я взглянула на него и добавила:

— Мы можем продолжить, но когда я не могу дышать, ardeur пропадает. Такое случается, когда на первый план выходит инстинкт самосохранения.

— Тогда мы трахаемся и ты кормишься.

— Или ты продолжаешь трахать меня в рот. С ardeur-ом я смогу это сделать и да, я тоже получаю от этого удовольствие.

Он мгновение колебался, что ясно отразилось на лице, но затем сказал:

— Что ж, посмотрим, как все пойдет.

Я согласилась, и мы продолжили игру в «рабство глубокой глотки», для которой не нужны веревки и цепи, а просто, чтобы кого-то насильно держали и не давали вырваться. Такого в нашей игре было предостаточно.

Мы закончили тогда, когда мое горло больше не могло, даже с ardeur-ом. Никки сказал:

— Я снова хочу тебя трахнуть. И мне льстит, что я нахожусь в списке избранных, с которыми ты не настаиваешь на презервативе.

Вообще-то это было не сознательным решением. Он просто был со мной, когда я занималась любовью с Микой, Натаниэлем и Сином, а они находились в моем списке тех, к кому я сильно привязана, поэтому… Никки стал последним, кому разрешалось не предохраняться. Я принимала таблетки, и являлась носителем ликантропии, поэтому со мной ничего бы не случилось, даже при неосторожном сексе, когда кончали в меня, но по-прежнему, просто на всякий случай, я заставляла остальных мужчин надевать презервативы. Я вспомнила момент, когда не заставила это сделать Никки. Тогда были Натаниэль и Син, а Мики не было в городе. Это просто казалось естественным, но упоминание об этом заставило меня над этим задуматься. Я не всегда думала так же, как сейчас. Раньше бы я начала разрывать отношения, словно пытаясь вырваться из опутавших меня сетей на свободу. Неужели я все еще вижу в любви ловушку? Что-то нездоровое в том, что мужчина напоминает мне, как много он для меня значит, чтобы я начала бороться за свободу, пока все не разрушу? Не это ли я делала с Сином? Не собиралась ли я сделать тоже и с Никки?

— Я не могу читать твои мысли, только эмоции, но этот взгляд мне не нравится. Не к добру он. Я что-то не так сказал?

Я посмотрела на него. Его волосы все еще были влажными и блестели, прилипнув к голове, делая лицо открытым и прекрасным. Его тело обнажено и покрыто такой манящей и зовущей слизать ее водой. Я все еще ощущала приятную боль от его члена у себя в горле. Вот уже два года как мы вместе. Что ему надо сделать, чтобы доказать мне свою преданность? Что кому-то вообще надо было сделать для этого? Некоторые мужчины в моей жизни сказали бы —чертовски много.

Я поняла, что ardeur снова ушел. Раньше я всецело была в его власти, но не сейчас. Я контролировала его настолько хорошо, что иногда приходилось напоминать себе покормиться. Если я этого не делала, моя способность исцеляться снижалась, и, в конце концов, я начинала тянуть энергию сначала от Натаниэля с Дамианом, а потом и от Жан-Клода с Ричардом, но только после того, как Натаниэль и Дамиан были бы уже мертвы. Жан-Клод объяснил мне эту метафизическую математику, когда улучшился мой контроль, потому что я решила, что умение контролировать означало победу. И забыла, что ardeur как желудок. Ты можешь приучить себя не хотеть есть, но это не означает, что тело не нуждается в подпитке.

Мне все еще надо было покормиться, но это чувство уже не было переполняющим и лишающим контроля, как раньше. Я могла выбирать. Я не могла винить ardeur за весь секс, который у меня был. Он привел в мою жизнь нескольких самых дорогих мне мужчин, но все происходящее после, зависело уже только от меня одной. Я попыталась решить, что чувствовала по этому поводу.

— Анита? — позвал Никки. Его лицо закрывалось, ускользало от меня в тень, ставя на место прежнюю защиту. Он не по собственной прихоти превратился в социопата, что означало, что какие-то эмоции все же остались. Я не хотела, чтобы он снова закрывался. Мне нравилось то, что я увидела.

—Трахни меня, — тихо попросила я.

— Что? — спросил он, как будто плохо расслышал мою просьбу из-за шумевшей воды.

—Трахни меня, — повторила я громче.

В уголках его рта зародилась улыбка, переполняющая его лицо почти шокирующим счастьем. У меня всегда возникало такое ощущение, что благодаря мне из Никки выходила живущая внутри него тьма, по-прежнему все еще остающаяся где-то в нем, только и поджидающая вырваться наружу. Ее можно контролировать, даже использовать, но, в конце концов, она просто прорвется наружу и будет играть в свои темные игры.

Он позволил мне увидеть довольного монстра внутри себя. И это не его зверь. То, что я увидела на его лице, было полностью человеческим, просто большинство людей не хотят этого признать. Никки признавал. Натаниэль тоже. И Дев. Потому и я тоже.

—Трахни меня, — снова повторила я.

Больше просить не пришлось.




Глава 35


Никки снова поднял меня, и я как обезьянка повисла на нем — ноги на талии, руки на широченных плечах. Он прижал меня к стене, подальше от потока теплой, клубящейся позади нас воды, которая разлеталась брызгами от задней части его тела, только в те моменты, когда он подавался назад, чтобы как можно глубже и жестче вернуться обратно.

Не каждому хорошо удается секс у стены. Ты должен быть достаточно высоким, сильным и выносливым — руки, ноги, бедра здесь работают гораздо больше, чем при обычном сексе в стандартных позициях. Он двигался в быстром, жестком ритме, входя и выходя из меня, так, что у меня даже не было времени, насладиться первой волной удовольствия. Он вонзался снова и снова, и очередная вспышка так быстро переходила в следующую, что я почти в них терялась, оставив только толчки его бедер, всего его тела. Он так быстро и мощно двигался, что мое тело ударялось и терлось о стену. Плитка была гладкая, но этот ритм будет стоить мне синяков. И мне это нравилось. Глаза начали закатываться, и мне пришлось бороться с удовольствием, чтобы продолжать удерживать руки и ноги плотно обернутыми вокруг него. Его руки придерживали меня за бедра, но этого было недостаточно, мне тоже приходилось прикладывать массу усилий. Я старалась удержаться на нем, но с нараставшим удовольствием делать это становилось все труднее и труднее. Мне хотелось всецело отдаться ощущениям его тела в моем, чувствовать силу его рук, прижимающих меня к стене, ощущать, как мое тело трется о стену, подчиняясь давлению его плоти.

Его голос стал тоньше от напряжения, когда он прорычал с усилием:

— Кормись, Анита, пока я не кончил. Второй раз может и не получиться.

То, что Никки в этом признался, показало, каких усилий ему стоил этот энергичный секс.

— Хорошо, — выдохнула я, и мой голос казался еще более хриплым, чем у него.

— Хорошо — в смысле ох как хорошо от классного секса, или хорошо — ты меня слышишь? — спросил он глубоким, умудренным опытом голосом.

— Хорошо, я тебя слышу, — ответила я, задыхаясь.

Его бедра ненадолго замедлились, и затем снова вернулись к прежнему быстрому, бьющему ритму. Я разрывалась между удивительными ощущениями от того, как он трахал меня, и усилиями удержаться на нем, помогая ему трахать себя, прижимаясь к скользкому прохладно-теплому кафелю.

Его тело содрогнулось, задрожало, и он выдохнул:

— Скоро, очень скоро.

— Слышу тебя, — прошептала я, а может, выкрикнула, и мой вопль перекрыл шум горячей воды, пока моя спина вверх и вниз скользила по прохладному кафелю. Больше я ничего не могла сказать, все мои силы уходили на то, чтобы цепляться за его плечи и талию.

Я поняла, что опять забыла про ardeur, и сейчас были только мы с Никки. Я должна была снова пробудить ardeur, позвать его, и внезапно ощутила жар с голодом, когда Никки выкрикнул:

— О, Боже, это ощущается…

Что бы он там ни собирался сказать — слова были потеряны в промежутке между одним и следующим очень размашистым и сильным толчком. Его тело содрогнулось рядом со мной, внутри меня, когда он припечатал меня к стене, и я начала питаться.

Я кормилась, чувствуя его изливающимся глубоко внутри меня. Я питалась силой его рук на моих бедрах. Я поглощала ощущения от его тела в моих объятиях, ощущения от моих ног вокруг его талии. Я кормилась от его закрытых глаз, от слегка откинутой назад головы, от возможности видеть открытым его лицо, пока не поняла — я ела его всего, ощущая разлившийся по моей коже опаляющей волной жара прилив энергии — ничего подобного я в жизни никогда не испытывала.

Он оперся руками о стену, а затем мы опустились вниз на колени. Я думала, что это просто усталость от потрясающего секса, но вдруг его голова склонилась и он начал заваливаться на бок, и я поняла, что что-то не так.

Я попыталась удержать его, но он сломанной куклой повалился на пол. Я тронула его плечо — кожа на ощупь была совершенно холодной. Поискала пульс на шее, но ничего не смогла нащупать. Я закричала, зовя на помощь, так как совершенно не имела понятия, что с ним такое.




Глава 36


Клодия ворвалась с одного входа, Домино с другого. Он провел рукой по своей короткой черно-белой шевелюре и спросил:

— Что случилось?

Сидя верхом на Никки и делая непрямой массаж сердца, пытаясь заставить его биться, я ответила:

— Не знаю.

Клодия достала телефон, чтобы вызвать дежурного доктора. Она выключила воду, пока Домино проверял пульс на шее Никки.

—Дерьмо, — прокомментировал он.

— Знаю, — отозвалась я, находясь на грани истерики. Я выкрикнула его имя, склонившись над его телом, и сложив ладони крест-накрест, надавила на его огромную грудную клетку:

— Дыши, черт тебя побери, дыши!

Если бы это был кто-то, с кем я имела метафизическую связь, то могла бы поделиться энергией, но он был моей Невестой, так что энергия могла перемещаться только в одном направлении. Я могла питаться от него, но не могла передать энергию ему. Черт, черт, черт, черт, черт!

Я открыла связь с Жан-Клодом. И нарвалась на смущающую картину — застав их с Ашером в постели. Он гладил волосы Ашера, обнимаясь с ним после секса. Я сильнее опустила щиты и задала бессловесный вопрос, давая ему увидеть случившееся, так что слова не понадобились. Я попросила помощи, мне нужны были идеи, я, молча, кричала: «Никки!»

Жан-Клод вошел в мой разум, оставив постель и, лежавшего на животе, Ашера, и посмотрел на меня:

Ma petite…

— Помоги ему!

— Мы пытаемся, — отозвалась Клодия.

Я решила не тратить времени, объясняя, что обращалась вовсе не к ней. Домино был одним из тигров моего зова. Он знал, что я имела в виду, потому как мог это почувствовать. Он опустился на колени у головы Никки и положил руки на бесчувственные плечи.

Жан-Клод вложил в меня воспоминания о, сидящей на теле мужчины, Бель Морт. Она почти светилась энергией, кожа перестала быть по-вампирски бледной, став почти человеческой. Вампир под ней был бледнее смерти. Я поняла, что Жан-Клод и Ашер смотрели, как она убила одного из своих Невест.

Я догадывалась, почему они вложили это воспоминание, но это не имело значения. Жан-Клод понятия не имел, как помочь Никки.

Медики уже прибыли. Домино помог поднять Никки и мы перенесли его из душевой в раздевалку, но ему пришлось остаться в дверях, потому что в раздевалке больше не было места. Они положили его на скамейку, где мы занимались сексом. Второй доктор подготовил и зарядил электроды дефибриллятора. Одна из медсестер, которая раньше латала на мне мелкие ранки, прилепляла электроды к его груди.

Доктор с электродами крикнул:

— Готов!

Все закричали:

— Разряд!

Тело Никки выгнулось. Медсестра проверила пульс. Доктор снова заряжал электроды. Он снова скомандовал:

— Еще раз!

Она увеличила силу заряда. Я унюхала душок горящей плоти.

— Еще!

Я съежилась в дверном проеме и взмолилась:

— Пожалуйста, Боже, прошу тебя, спаси его. Не дай ему умереть, Пожалуйста! Пожалуйста!

Никки глубоко, прерывисто вздохнул. Глаз широко распахнулся, лицо было испуганным, словно только что очнулся от кошмара и обнаружил, что это реальность. Он задергался в руках врачей, оттолкнув одного из них к стене, но видно было, что у него почти нет сил.

Я пробилась к нему:

— Никки, Никки, это я.

Он заметил меня, и я смотрела, как постепенно его лицо обретает осмысленное выражение. Он немного успокоился и протянул руку, пытаясь дотронуться до меня, но мне самой пришлось закончить движение и взять его ладонь в свою. Он даже не мог сжать пальцы вокруг моей маленькой ладошки, словно это усилие было для него чрезмерным. Я бережно держала его большую руку в своих, прижимая ее к груди.

Доктор сидел на коленях с другой стороны, слушая стетоскопом сердечный ритм. Кажется, ему понравилось то, что он услышал:

— Бьется медленно, но стабильно. Что с ним случилось?

Я покачала головой, заметив, что по щекам текут слезы. Я не плакала — они текли сами по себе, помимо моей воли.

— Я не знаю. Мы занимались сексом, а потом он просто рухнул на пол. Его сердце остановилось, а я не могла его запустить.

— Как вы себя чувствуете? — спросил доктор у Никки, но даже если он и слышал вопрос, то не показал этого. Никки продолжал смотреть на меня, как будто кроме меня вокруг никого больше не было.

— Никки, — позвала я, — ты меня слышишь?

Он сглотнул слюну, будто что-то болело, и прошептал:

— Да.

— Доктор спросил, как ты себя чувствуешь?

Он нахмурился и оглянулся вокруг, словно только сейчас заметив других людей, и снова сосредоточился на мне, словно я была для него единственным реальным созданием в этой комнате. Он еще не полностью пришел в себя; чтобы ни случилось, ясно одно — сразу он не восстановился.

— Спроси его, как он себя чувствует, — попросил доктор.

— Как ты себя чувствуешь?

Он сильнее нахмурился:

— Плохо, слабость.

Я наклонилась и поцеловала его мягкие, все еще слишком слабые, пальцы. Он слабо улыбнулся.

— Что последнее он помнит? — спросил доктор.

Я повторила вопрос.

— Секс, потрясающий секс. — На этот раз его улыбка была шире и счастливее, но он по-прежнему выглядел все еще потеряно, будто был ранен или что-то было не так.

— Это был охуительный крышесносный секс, — подтвердила я, улыбаясь ему в ответ.

Это заставило его ухмыльнуться, совсем слабо по сравнению с обычной ухмылкой, но это был шаг в правильном направлении. Глядя, как он ухмыляется, я почувствовала, что стеснение в груди отступает, хотя до этого его даже не замечала.

В раздевалку, пробираясь сквозь толпу медиков и охранников, вплыл Жан-Клод. Я знала, что это он, еще до того как посмотрела вверх и отыскала его глазами. Его лицо было, как обычно, прекрасно, но выражение невозможно было прочесть, хотя судя по его спокойствию, по положению плеч — он знал что-то о том, что случилось с Никки, и боялся, что мне это не понравится.

Доктор спросил:

— Он может встать или нам понадобится каталка?

Никки сказал, что встанет сам, но нам с Домино пришлось подхватить его, когда у него подогнулись колени. Если бы у него был ремень, нам было бы проще поддерживать его, но он был еще обнажен. Домино взял на себя большую часть его веса, а я старалась изо всех сил со своей стороны. Я чертовски маленькая для этого, поэтому позволила Клодии занять свое место. У нее никаких проблем не возникло, и она помогла Домино вывести Никки из раздевалки. Я поплелась за ними, но возле выхода стоял Жан-Клод. Он был одет в шелковые лазурные пижамные штаны, почти соответствующие по цвету глазам Ашера. Я задумалась, не был ли сейчас верх пижамы на Ашере. Локоны Жан-Клода были взъерошены, показывая да-я-только-что-трахался.

— Ты что-то знаешь, — сказала я, не сумев удержаться от обвиняющей интонации.

— Да, — ответил он, его голос был нейтральным, как и выражение лица.

— Говори, — напирала я.

— Не здесь, ma petite.

— Где? — спросила я, и снова мой голос прозвучал сердито.

— В комнате Ашера или нашей.

— Почему в комнате Ашера? — спросила я.

— Потому что я дурак. — Это был Ашер. Он стоял в темноте в конце коридора. Либо он был неподвижен, и я его не заметила, либо я была так расстроена по поводу Никки, что ничего вокруг не замечала, даже стоящих в тени вампиров. Хорошо, что я не на работе.

— Если хочешь обсудить свое дурацкое поведение — я не в настроении, — сказала я, и, скрестив руки на груди, вдруг поняла, что абсолютно голая. Я совершенно об этом забыла. На мгновение я подумала смутиться, но потом решила: катись оно все к черту. Никки чуть не погиб, а эти двое вампиров знают что-то о том, что пошло с ardeur-ом не так. Я считала, что держу его полностью под контролем, но случайно чуть не убила Никки. Черт.

Ашер выступил вперед на освещенный участок, волосы засияли золотом, и, казалось, вобрали в себя свет, когда он подошел поближе. Одет он был в халат, который я видела на нем раньше. Весь в золотых кружевах, перемежающихся синей и серебряной вышивкой, покрывавшей почти всю поверхность ткани. Только обшитый по краям светлый мех остался без художественного оформления, хотя мех и сам по себе украшение, зачем украшать украшение? Почему-то я думала об этом, хотя это было бессмысленно. Мой рот полностью исцелился; физически я чувствовала себя прекрасно и была переполнена силой. Эмоционально я ощущала себя где-то между сердитой, подавленной, и потерянной. Что, черт возьми, произошло между Никки и мной? Что я не так сделала?

— Дайте мне захватить свое оружие и что-нибудь на себя накинуть, затем пойдем в любую комнату. Я просто хочу знать, почему вы ведете себя как застуканные малые дети.

Никто из них не стал возмущаться, что я их так назвала, а это — плохой признак. Значит, по крайней мере, один из них, сделал что-то, за что чувствовал вину.



Глава 37


Так как мы не были на все сто процентов уверены, что произошло в душе, охранники настояли на том, чтобы пойти туда, где больше народу. На что я заметила, что если ardeur решил всех сожрать, то никакие пистолеты, ножи и мускулы их не спасут, но Клодия была непреклонна — чем больше охранников со мной и Жан-Клодом, тем лучше. Она видела только одно решение этой проблемы — усиление мускульной мощи. Я знала это выражение на ее лице. Когда оно появлялось, спорить было бесполезно, поэтому я даже и не пыталась. Не хотела растрачивать энергию на борьбу с Клодией, лучше поберечь ее для борьбы с Ашером, а возможно и Жан-Клодом тоже.

Шмотье, которое было на мне на месте преступления оставалось все еще грязным, а я чистой, поэтому пришлось взять надетую под халатом Ашера шелковую сорочку от пижамы. Это был тот верх от штанов, что были на Жан-Клоде. По какой-то причине это меня раздражало. Сорочка была из чудесного небесно-голубого, мягчайшего атласа, но она доходила мне до колен и пришлось закатать рукава, тем самым образовав огромные рулоны вокруг обеих моих рук. Не иначе, как закос под маленькую девочку, напялившую рубашку отца, но это лучше, чем сверкать голым задом.

Я смогла приладить наручные ножны с ножами, но цепляющаяся за штаны набедренная кобура, нуждалась… в штанах. Я смогла ее надеть, но это словно нацепить лифчик с передней застежкой за плечи. Кобура наделась, но болталась и ездила туда-сюда без ремней крепления. В руке я несла вещи, которые было не прицепить, и радовалась, что мои основные сумки находились уже в спальне.

У нас было так много охранников, что нам троим проблематично было идти так, чтобы то и дело с ними не сталкиваться. Когда мы добрались до двери в спальню Жан-Клода, я сказала всем охранникам остаться снаружи.

Годфредо возразил:

— Извини, Анита, но Клодия четко выразилась. По крайней мере двое из нас должны постоянно находиться рядом, ни на минуту не спуская с тебя глаз.

— Почему? — спросила я.

— Потому что Ашер напал на тебя этим вечером, и теперь Син в лазарете, а Никки выведен из строя. Клодия не хочет больше неприятностей на сегодня.

— Ашер больше не причинит мне вреда, а то, что произошло с Никки, никакой охранник не смог бы предотвратить. Находись там Клодия со мной и Никки, это бы ни черта не изменило, а привело лишь к тому, что ей и мне было бы не комфортно, что она смотрит как мы трахаемся.

Глаза Года немного расширились. Его немного выбивало из колеи, когда я говорила о сексе как парень.

— Мне жаль, Анита, но приказ был предельно ясен.

— Мне тоже жаль, — ответила я, — но никто из вас не войдет. Это наши личные разборки.

Он начал возражать, но я подняла руку, и он остановился на полуслове.

— В последний раз, когда мы проверяли, мы с Жан-Клодом по рангу были выше Клодии, так что я собираюсь наложить президентское вето. Я не хочу и не нуждаюсь в зрителях.

— Ты недостаточно жестка с Ашером. Поэтому он и отбился от рук.

Я кивнула:

— Все так, но это в прошлом.

Год нахмурился:

— Анита…

— Нет, я серьезно. Ашеру больше не будет поблажек лишь потому, что я его люблю… лишь потому, что его любит Жан-Клод и продолжает проецировать свою любовь на меня.

— Я не верю тебе, — сказал Год.

Я повернулась и посмотрела на обоих вампиров у двери. Жан-Клод приоткрыл дверь, Ашер стоял рядом с ним. Мы все смотрели друг на друга.

Ma petite права. Для mon chardonneret поблажек больше не будет.

— Ты называешь его своим щеглом, но это ни о чем не говорит, и не заставит нас поверить тебе, — заметил Год.

Домино шагнул вперед:

— Никки заставил меня пообещать, что я не отойду от тебя.

— Это же не я чуть не умерла,— сказала я.

Домино пожал плечами, снова проведя рукой по черно-белым кудрям, и я знала — это было нервное. Большая часть его шевелюры была черной всего с несколькими светлыми прядями, это говорило о том, что наполовину он был белым тигром и наполовину — черным. У моего другого и единственного рожденного тигром бой-френда, со смешанной кровью кланов, Итана, волосы отражали все его тигриные формы сразу. В волосах Домино в основном преобладал черный цвет с добавлением нескольких белых прядей, что означало, в последний раз он перекидывался в черного тигра. Если бы в последний раз он перекидывался в белого, то в волосах бы преобладал белый цвет. Волосы Итана оставались человеческого оттенка, независимо от того в какого тигра он перекидывался последний раз. Домино моргнул, глядя на меня огненно-оранжевыми глазами, выделяющимися даже сильнее, чем леопардовые глаза Мики. Он не смог бы сойти за человека, но в отличие от Мики был рожден с тигриными глазами. Это был знак принадлежности к чистокровной родословной, а не наказанием, как в случае с Микой.

— Никки заставил меня пообещать, что ты не останешься наедине с Ашером.

Я засмеялась, но это вышел нехороший смех:

— Не могу его за это винить. — Я посмотрела на Жан-Клода.

— Думаю, это будут твои секреты, не наши, так что, мне кажется, ты не захочешь, чтобы Домино это слышал.

— Я уже и не знаю, что теперь это значит, — ответила я.

— Это значит, что ты можешь разрешить своему тигру присоединиться к нам, а если не захочешь, чтобы он что-то узнал, скажешь ему выйти.

Я обратилась к Домино:

— Что ты сделаешь, если я пойду в комнату без тебя?

Он покачал головой:

— Ты видела, что Никки сделал с Арэсом?

— Ага.

Домино посмотрел на меня огненными глазами. Взгляд был красноречивым:

— Я высоко ценю твою безопасность, Анита, но и бороться с Никки по-настоящему я тоже не горю желанием.

Он улыбнулся и покачал головой.

— Значит, ты пойдешь со мной в комнату, независимо от того, хочу я этого или нет?

— Анита, Ашер ранил тебя и сильно избил Сина, так, что тот всю ночь проведет на больничной койке. После такого охранники должны доверять ему и оставлять с кем-то наедине?

Разумно конечно. Я повернулась к стоящему в дверях Ашеру:

— Ты будешь паинькой?

— Чтобы я ни сказал, это не убедит охранников. Они мне не поверят, да я их и не виню. Я вел себя хуже ребенка.

— Ты всегда так искренне раскаиваешься после содеянного, но это не надолго, Ашер. Ты исправляешься на какое-то время, а потом что-то опять выводит тебя из равновесия, и ты забываешь о своих обещаниях.

Он кивнул:

— Справедливо. Мне жаль, мне очень жаль, но ты права. Обещания, не подкрепленные делами, пусты.

— Полностью согласна, — сказала я.

Он наклонил голову, закрывая золотистыми волосами лицо. Обычно, когда он начинал скрывать свои шрамы это вызывало во мне грусть — что значило, он испытывал чувство неуверенности — но сегодня ночью это мне напомнило Никки и то, как он прятал за волосами собственные шрамы, поэтому только лишь разозлилась.

— Ладно, Домино может пойти с нами. — Я посмотрела на Годфредо. — Можешь сказать Клодии, что выполнил ее приказ.

— Она хотела, чтобы с тобой находились два охранника.

— Не напирай, — сказала я, и видимо что-то такое появилось в моем голосе или в выражении лица, что он буквально отступил назад и выставил перед собой руки, словно желая показать, что не собирался причинить мне вреда.

— Ладно, — сдался он. — Раз берешь с собой Домино, Клодия меня уже не убьет.

— Или отшлепает тебя по заднице, — прокомментировала я.

Он усмехнулся, кивнув:

— И это тоже.

Я ощутила прикосновение к своему ментальному щиту. Опознав зовущего, я немного опустила щиты и увидела Дамиана. Он был все таким же — метр восемьдесят ростом и обладал самой белой, которую я когда-либо видела у вампира, кожей, ее оттеняли длинные, спадающие ниже плеч, цвета свежей крови волосы, и зеленые, как сочная трава, глаза. Он был бледным еще при жизни, но сотни лет без солнечного света еще сильнее выбелили его кожу, а волосы стали такими красными, насколько это вообще было возможно. Я ощутила, что он держит чью-то руку и мысленно увидела стоявшую рядом ним, почти такую же высокую, как и он сам женщину. Волосы Кардинал были скорее рыжими, нежели красными и вьющимися, в отличие от его совершенно прямых волос, но у них у обоих от природы были рыжие волосы, оба были высокими, стройными, только он был начинающим бодибилдером, а она стройной моделью. В физическом плане они были очень похожи, словно пара отлично подобранных породистых лошадей.

Дамиан работал менеджером в танцевальном клубе Жан-Клода«Пляска Смерти», а Кардинал танцовщицей. Она была его партнершей во время выступлений старомодных танцев, тех времен, когда он еще был жив, но за несколько веков до ее рождения. Она также была одной из тех танцовщиц, которым платили за танец с вампиром. В «Пляске Смерти» люди выстраивались в очередь, чтобы потанцевать с оборотн