Book: Прекрасная тьма



Ками Гарсия Маргарет Штоль

ПРЕКРАСНАЯ ТЬМА

Лена Дачанис 2

Автор: Маргарет Штоль

Серия: Лена Дачанис

Номер книги в серии: 2

ISBN: 978-5-699-61260-4

АННОТАЦИЯ

Долгожданное продолжение одной из самых культовых историй современности!

Лена Дачанис, которая обнаружила мир, скрытый от глаз и вместе с тем — существующий у всех на виду…

Провинциальный городок Гэтлин, чьи древние тайны повсюду — от замшелых дубов до трещин в асфальте. Тот самый Гэтлин, где проклятие тяготеет над всем родом Лены и происходят невозможные, волшебные, меняющие жизнь события. Лена все еще с Итаном. Казалось, вместе они смогут выдержать любые испытания, но после пережитой трагедии Лена начинает отдаляться от Итана. И это происходит именно сейчас, когда перед Итаном предстала темная сторона Гэтлина, когда пути назад нет. Преследуемый странными видениями, Итан все глубже и глубже погружается в запутанную историю своего города, где все — не то, чем кажется.

Посвящается Саре Бернс, Джули Скейна и Дженнифер Бейли Хант, которые по какой-то дурацкой причине не позволили нам написать их имена на обложке.

Можно простить ребенка, который боится темноты,

Настоящая трагедия жизни — когда мужчина боится света.

Платон

ПРОЛОГ

ЧАРОДЕЙКА

Раньше я думал, что наш городок, затерявшийся в дебрях Южной Каролины, погребенный на дне илистой долины реки Санти, расположен в самом центре места под названием «нигде». Места, где никогда ничего не происходит и не меняется. Каждый день над Гэтлином встает и садится солнце, под его немигающим взглядом иногда поднимается легкий ветерок. Каждый день мои соседи выходят на крыльцо; жара, сплетни, родственники и друзья — все это, словно кубик льда, растворяется в чашках со сладким чаем. Так происходит добрую сотню лет, если не больше. В наших местах традиции настолько традиционны, что люди почти не замечают их существования. Традиции вплетены в самую суть всего, что вы делаете или, скорее всего, чего вы не делаете. Методисты поют свои песни, будь то на крестинах, венчании или похоронах.

По воскресеньям вы ходите в церковь, по понедельникам идете за покупками в «Стой-купи» — наш единственный магазин. Остальные дни не делаете ровным счетом ничего, ну разве что просите положить вам «еще кусочек пирога», если вам, конечно, повезло и вы, как и я, живете в одном доме с экономкой Эммой, которая год за годом выигрывает конкурс на лучший пирог на окружной ярмарке. Четырехпалая старушка мисс Монро до сих пор учит желающих танцевать котильон и, взмахнув белой перчаткой, в которой всегда остается пустым один палец, выводит в танцевальный зал новичков. Мейбеллин Саттер продолжает работать в парикмахерской «Стрижка и укладка», хотя она почти ничего не видит с тех пор, как ей исполнилось семьдесят, и регулярно забывает надеть на машинку для волос нужную насадку. Она выстригает вам на голове ирокез, и вы становитесь похожи на скунса. Почтальон Карлтон Итон никогда не забывает вскрыть ваши письма перед тем, как доставить их. Если новости плохие, то он сам сообщит их адресату, ведь о таких вещах всегда лучше узнавать от кого-то из своих.

Этот город владеет тобой — и в хорошем, и в плохом смысле. Он знает каждый сантиметр твоей кожи, любой секрет, малейший изъян. Вот почему большинство родившихся в Гэтлине остаются здесь на всю жизнь, а те, кто все-таки уезжает, никогда не возвращаются. Если бы я не встретил Лену — меня бы в городе и след простыл уже через пять минут после окончания школы «Джексон». Всем привет. Но я умудрился влюбиться в чародейку.

Познакомившись с ней, я узнал, что под неровными, потрескавшимися тротуарами нашего города скрывается иной мир. Мир, который существовал там всегда, надежно спрятанный прямо у нас под носом. Гэтлин, который показала мне Лена, оказался местом, где постоянно что-то происходит — что-то невероятное, сверхъестественное, меняющее твою жизнь, а иногда — грозящее неминуемой гибелью.

Пока простые смертные деловито подстригают розовые кусты или собирают упавшие на обочину червивые персики, светлые и темные чародеи, обладающие уникальными способностями, обречены вести вечную войну — потустороннюю гражданскую войну, где ни у кого нет шанса выбросить белый флаг и сдаться на милость противника. Гэтлин Лены — место, где обитают демоны, где за каждым углом поджидает опасность, место, где над ее семьей вот уже более ста лет тяготеет ужасное проклятье. И чем больше я приближался к Лене, тем быстрее ее Гэтлин приближался к моему.

Всего несколько месяцев назад мне казалось, что в этом городе никогда ничего не изменится. Теперь я убедился, что это не так, и успел даже пожалеть об этом. С той минуты, как я влюбился в чародейку, всем дорогим моему сердцу людям постоянно грозит опасность. Лена думала, что проклятье было только ее судьбой, но она ошибалась.

Теперь оно стало нашей судьбой.

2.15

ВЕЧНЫЙ ПОКОЙ

Капли дождя, стекающие с широких полей лучшей траурной шляпы Эммы. Лена, стоящая на коленях в грязи перед могилой. Легкое покалывание в затылке, появившееся от того, что я стоял рядом с сородичами Мэкона. Инкубы — демоны, питающиеся воспоминаниями и снами смертных. Ни на что не похожий звук, с которым они исчезли перед самым рассветом, разорвав начинающее светлеть небо. Как стая черных воронов, одновременно взмывающая с линии электропередач, будто повинуясь какому-то тайному сигналу.

Вот что осталось в моей памяти после похорон Мэкона.

Я помнил все, словно это случилось вчера, хотя в некоторые вещи, произошедшие той ночью, мне с трудом верилось и теперь. Похороны — обманчивая штука, как, наверное, и жизнь. Все самое важное забывается, а вот какие-то мелочи и подробности преследуют тебя, и ты раз за разом прокручиваешь их в голове.

Я помню, как Эмма разбудила меня ночью, чтобы успеть в «Сад вечного покоя» до рассвета. Помню Лену, замерзшую и убитую, готовую заморозить и убить все вокруг. Помню темное небо и темных чародеев, собравшихся у могилы, — людей, которые на самом дели не были людьми. Но за всем этим, где-то на задворках сознания, скрывалось что-то еще, что-то, чего я никак не мог вспомнить. Я пытался вспомнить это с дня рождения Лены, с ее шестнадцатой луны, с той самой ночи, когда умер Мэкон.

Но одно я знал точно — мне необходимо вспомнить это.

По небу разливалась кромешная тьма, в открытое окно, пронзая облака, струились потоки лунного света. В комнате стоял жуткий холод, но мне было все равно. Прошло два дня после смерти Мэкона, а я продолжал оставлять окно открытым, как будто он мог в любой момент появиться в моей комнате и присесть на крутящийся стул.

Мне вспомнилась та ночь, когда я застал его здесь и узнал, кто он такой. Не вампир, не мифическое существо из сказок, как я подозревал, а настоящий демон. Демон, который решил, что не станет питаться человеческой кровью, а предпочел ей мои сновидения.

Мэкон Мелхиседек Равенвуд. Местные называли его старый Равенвуд и считали городским изгоем. Кроме того, он был дядей Лены и заменил ей отца, которого она никогда не знала. Я нашарил в темноте одежду и принялся одеваться, но внутри вдруг появилось знакомое тепло, и я почувствовал присутствие Лены.

«Эль?»

Из глубин моего сознания донесся голос Лены, звучавший так, словно она была одновременно и совсем рядом, и очень далеко. Мы общались посредством безмолвной речи — кельтинга, тихого языка, которым чародеи, в том числе и Лена, пользовались задолго до того, как к югу от линии Мэйсона-Диксона появился мой дом. Кельтинг, тайный язык, предназначенный для близких отношений и случаев крайней необходимости, родился во времена, когда, если ты отличался от других, тебя запросто могли сжечь на костре. Язык, на котором, вообще-то, мы не должны были общаться, потому что я — смертный. Но, по какой-то необъяснимой причине, у нас это получалось, и с помощью кельтинга мы могли сообщать друг другу то, что нельзя выразить обычными словами, то, о чем не принято говорить вслух.

«Я не смогу. Я не пойду туда».

Я оставил тщетные попытки завязать галстук и присел на край кровати. Пружины древнего матраса печально застонали.

«Ты должна пойти. Ты никогда не простишь себе, если не пойдешь».

Помолчав, Лена ответила:

«Ты не представляешь себе, каково это».

«Представляю».

Я вспомнил, как сам сидел на кровати, боясь пошевелиться, встать, надеть костюм, присоединиться к общей молитве и хору, исполняющему «Пребудь в руках моих», и у всех на виду пройти через город на кладбище на похороны собственной матери. Я боялся — тогда окажется, что она действительно умерла. Вспоминать об этом было тяжело, но я решил поделиться этими воспоминаниями с Леной…

«Ты не можешь, но у тебя нет выбора, потому что Эмма кладет руку тебе на плечо и ведет тебя сначала в машину, потом на церковную скамью, а потом — ко всему этому сборищу сочувствующих и приносящих соболезнования. Твой взгляд останавливается на лицах людей, которые что-то бормочут, глядя тебе в глаза, но ты не слышишь ни слова, потому что внутри тебя все разрывается от крика, который заглушает все остальные звуки. Они похлопывают тебя по плечу, ты садишься в машину, и тогда оно наконец случается — потому что, если кто-то говорит, что ты справишься, значит, ты действительно справишься».

Я закрываю лицо руками.

«Итан…»

«Говорю тебе, ты справишься, Эль».

Я тру кулаками глаза и с удивлением обнаруживаю, что плачу. Включаю свет и долго смотрю на лампочку, стараясь не моргать, пока обжигающий электрический свет не высушит мои слезы.

«Итан, мне страшно».

«Я с тобой. Я тебя не оставлю».

Говорить больше не хотелось, и я продолжил борьбу с галстуком, но присутствие Лены ощущалось так же явно, как если бы она сидела здесь, в уголке комнаты. Без отца дом опустел. В холле послышались шаги Эммы, и мгновение спустя она безмолвно появилась в дверях, сжимая в руках выходную сумочку. Взгляд ее темных глаз встретился с моим, крохотная фигурка внезапно показалась мне высокой, хотя она едва доставала мне до плеча. Эмма заменила мне бабушку, которой у меня никогда не было, а теперь и маму.

Я посмотрел на стоящий рядом с окном пустой стул, куда она положила мой выходной костюм чуть менее года назад, а потом снова на висевшую над кроватью голую лампочку.

Она протянула руку, и я отдал ей галстук. Иногда мне казалось, что мысли может читать не только Лена.

Эмма взяла меня под руку, и мы пошли на вершину холма в «Сад вечного покоя». Небо так и не прояснилось; не успели мы подняться на холм, как пошел дождь. Эмма надела свое самое лучшее траурное платье, широкополая шляпа защищала лицо от дождя, но уголки белого кружевного воротничка стремительно намокали. Она приколола к нему свою любимую камею, которую надевала только по особым случаям. В прошлом году, в апреле, я уже видел ее в таком наряде, ее рука в нарядной перчатке уже поддерживала меня под локоть, помогая взойти на вершину холма. На этот раз сложно было сказать, кто кого поддерживает.

Я никак не мог понять, почему Мэкон завещал похоронить его на Гэтлинском кладбище, если учесть, как к нему относились местные. Но, по словам Лениной бабушки, он оставил четкие указания, где именно его следует похоронить. Мэкон приобрел участок много лет назад. Не сказать, чтобы семью Лены это порадовало, но с бабушкой спорить не стоило. Равенвуды должны проявить уважение к последней воле Мэкона, как любые добропорядочные южане.

«Лена? Я здесь».

«Я знаю».

Мой голос успокаивал ее, как будто я подошел к ней и нежно обнял. На вершине холма установили тент для проведения погребальной церемонии. Он выглядел точно так же, как на любых похоронах в Гэтлине. Учитывая, кем на самом деле был Мэкон, это, по меньшей мере, странно. Еще не рассвело, и я едва различал очертания предметов, казавшихся мне незнакомыми и искаженными. Древние неровные ряды крошечных надгробий у детских могил, заросшие травой семейные склепы, полуразрушенные белые обелиски, прославляющие подвиги павших в бою солдат Конфедерации, помеченные небольшими латунными крестами. Здесь был похоронен сам генерал Джубал А. Эрли: высеченный в камне генерал словно пристально следил за генералом Грином, памятник которому стоял в центре города. Мы миновали участок, где были захоронены менее известные представители рода Моултри — они жили в городе так давно, что магнолия, прижимавшаяся к ограде мягким стволом, почти вросла в камень, слившись с ним в единое целое. Священное целое. Здесь, в самой старой части кладбища, священным казалось все. Мама рассказывала, что первое слово, которое вырезали на любом старинном надгробии в Гэтлине, было слово «священный». Мы шли все дальше и дальше, глаза постепенно привыкли к темноте, и я вдруг понял, куда ведет эта грязная гравиевая дорожка. Я вспомнил, что рядом с ней, на поросшем травой склоне холма, стоит каменная мемориальная скамья, окруженная магнолиями. Вспомнил, как мой отец сидел на этой скамье, не в силах ни двинуться с места, ни сказать что-нибудь. Я понял, куда мы идем, и ноги предательски задрожали. Всего одна магнолия отделяла «Сад вечного покоя» Мэкона от могилы моей матери.

«Сплетение дорог нас разделяет». Сентиментальная строчка из еще более сентиментального стихотворения, которое я написал Лене на День святого Валентина. Сейчас, стоя на кладбище, я понял, что написал чистую правду.

Кто бы мог подумать, что наши родители, точнее, моя мама и дядя Лены, заменивший ей отца, окажутся соседями после смерти?

Эмма взяла меня за руку, подвела к участку Мэкона, который оказался внушительного размера, и шепнула на ухо всего одно слово: «Держись».

Заросший высокой травой участок Мэкона был обнесен кованой железной оградой высотой по пояс — такими оградами в Гэтлине обносили только самые лучшие участки. Иногда ограды красили в нарядный белый цвет. Калитка распахнулась, и мы прошли внутрь. Атмосфера здесь царила совершенно особенная, но ведь и сам Мэкон не был простым смертным, так что ничего удивительного.

Под черным навесом с одной стороны от резного гроба из черного дерева собрались члены семьи Лены: бабушка, тетя Дель, дядя Барклай, Рис, Райан и мать Мэкона, Арелия. С другой стороны, на приличном расстоянии от навеса и гроба, плечом к плечу стояли мужчины и женщины в длинных черных плащах. Несмотря на проливной дождь, все они оставались абсолютно сухими. Картина напоминала венчание в церкви: с одной стороны от прохода выстроились родственники невесты, с другой — жениха, и смотрят друг на друга, как на заклятых врагов.

У самого гроба, рядом с Леной, стоял пожилой мужчина. Мы с Эммой стали у края навеса. Эмма сжала мой локоть, извлекла из-под блузки золотой амулет, который никогда не снимала, и потерла его. Эмма не просто суеверна, она — ясновидящая. Многие поколения женщин в ее роду гадали на Таро и общались с духами умерших, поэтому у нее всегда находился оберег или кукла вуду на любой случай. Висящий у нее на шее амулет предназначался для защиты. Я принялся разглядывать инкубов. Струи дождя плавно обтекали их плечи, не оставляя следов. Надеюсь, они питаются исключительно сновидениями смертных. Инкубы обладали такой странной притягательной силой, что от них невозможно было оторвать взгляд, как будто ты попал в паутину или смотришь в глаза гипнотизирующему тебя хищнику. В темноте черный цвет их глаз был не очень заметен, и они мало чем отличались от самых обычных людей. Некоторые из них были одеты в стиле Мэкона — темные костюмы и дорогие с виду пальто. Парочка инкубов, одетых в джинсы и грубые ботинки, больше напоминала строителей, направляющихся после трудового дня в бар пропустить по кружке пива. Они стояли, засунув руки в карманы курток. Среди них была одна женщина — видимо, суккуб. Я знал об этих существах в основном из комиксов и раньше считал их бабушкиными сказками, чем-то вроде оборотней. Но теперь я понял, что ошибался: она стояла под проливным дождем и не намокала. Инкубы были полной противоположностью родственникам Лены, одетым в переливающиеся всеми цветами радуги плащи, которые словно притягивали к себе малейшие отблески света и преломляли его, от чего создавалось ощущение, что свет исходит от них самих. Я никогда не видел их в такой одежде. Все это выглядело крайне странно, особенно учитывая строгие правила соблюдения траура, особенно женщинами. Здесь, на Юге, таким вещам придают большое значение.

В центре всего этого безумия, у самого гроба, положив руку на крышку и будто держа Мэкона за руку, стояла Лена, в таком же мерцающем одеянии, как и остальные члены семьи, но на ней оно болталось, как на вешалке. Черные волосы гладко зачесаны назад и убраны в узел на затылке; ни единого фирменного локона не выбилось из прически. Казалось, она в полной прострации и плохо понимает, где находится и с какой стороны от прохода ей надо стоять.

Словно она принадлежит к другим родственникам Мэкона, стоящим под проливным дождем.

«Лена?»

Она подняла голову и посмотрела мне в глаза. Со дня ее рождения, с того самого дня, когда ее левый глаз стал чуть золотистым, а правый остался ярко-зеленым, глаза Лены стали странным образом менять цвет; я такого никогда раньше не видел. Иногда они казались почти карими, а иногда — неестественно золотистыми. Сейчас они приняли скорее карий оттенок; ее взгляд был переполнен страданием и болью. Смотреть на нее было невыносимо. Мне хотелось взять ее на руки и унести отсюда далеко-далеко.



«Хочешь, возьмем „Вольво“ и уедем на побережье, в Саванну? Тетя Кэролайн приютит нас».

Я сделал шаг. Родственники Лены столпились вокруг гроба, и к ней можно было подойти, только пройдя мимо шеренги инкубов, но мне было наплевать.

«Итан, стой! Это опасно!»

Высокий инкуб со шрамом через все лицо, напоминавшим отметину от зубов дикого зверя, повернулся и посмотрел на меня. Воздух между нами задрожал, как поверхность озера, когда туда бросишь камень. Меня ударило волной, в легких не осталось воздуха, словно я получил под дых, но я ничего не мог сделать, меня будто парализовало — конечности онемели и отказывались слушаться.

«Итан!»

Эмма прищурилась, но не успела она сделать и шага в мою сторону, как женщина-суккуб положила руку на плечо инкуба со шрамом и едва заметно сжала его. Хватка ослабла, и кровь вновь прилила к рукам и ногам. Эмма с благодарностью кивнула ей, но длинноволосая женщина в плаще не обратила на нее ровным счетом никакого внимания и снова затерялась среди сородичей.

Инкуб с жутким шрамом обернулся и помахал мне рукой. Я понял его без слов.

«Увидимся в сновидениях».

Я все еще никак не мог отдышаться, но тут к гробу подошел седовласый джентльмен в старомодном костюме и галстуке-ленточке. Его глаза казались совсем темными на фоне убеленных сединой волос: он напоминал персонаж какого-нибудь старого черно-белого фильма.

— Это чародей погребений, — шепнула Эмма.

На мой взгляд, он больше напоминал могильщика. Джентльмен прикоснулся к гладкому темному дереву, и резьба на крышке гроба засияла золотистым светом, будто герб из коллекции какого-нибудь исторического музея или древнего замка. Резьба изображала дерево с раскидистыми ветвями и птицу. Внизу было вырезано солнце и полумесяц.

— Мэкон Равенвуд из рода Равенвудов, из рода Ворона и Дуба, Воздуха и Земли. Тьма и Свет, — произнес чародей, убрал руку с крышки гроба, и свет померк.

— Этот свет и есть Мэкон? — прошептал я Эмме.

— Свет имеет символическое значение. В гробу пусто. Нечего хоронить. С созданиями вроде Мэкона всегда так: прах ты, и в прах возвратишься. Обычно это происходит очень быстро.

Чародей погребения торжественно вопросил:

— Кто берет на себя священный долг отпустить эту душу в мир иной?

— Мы, — хором сказали родственники Лены, делая шаг вперед.

Сама Лена смотрела невидящим взглядом себе под ноги и не произнесла ни звука.

— И мы, — откликнулись инкубы, приблизившись к гробу.

— Так пусть он отправится с миром в мир иной. Redi in расе, ad Ignem Atrum ex quo venisti, — провозгласил чародей погребения, поднял таинственный свет над головой, и тот засиял еще ярче.

— Уйди с миром, вернись в Темный Огонь, породивший тебя, — закончил он и подкинул свет к небу.

Светящиеся капли обрушились на гроб, исчезая, стоило им коснуться крышки. Словно по сигналу, семья Лены и инкубы вскинули руки, подбрасывая крошечные серебряные предметы величиной не больше монетки, и на охваченный золотистыми языками пламени гроб Мэкона хлынул серебряный дождь. Небо изменило цвет с черного на темно-синий, предвещая скорый рассвет. Я пытался рассмотреть эти серебряные предметы, но было еще слишком темно.

— Hie dictis, solutus est. С этими словами, да обретет он свободу.

Из гроба вырвался столп ослепительного белого света. Я едва мог различить очертания чародея погребений в нескольких футах от меня, его голос перенес нас в другое измерение, и кладбище Гэтлина на мгновение исчезло.

«Дядя Мэкон! Нет!»

Вновь вспыхнул яркий свет, подобный удару молнии, и исчез так же стремительно, как и появился. Мы вернулись в круг и молча смотрели на могильный холм, покрытый цветами. Церемония закончилась. Гроб исчез. Тетя Дель крепко прижала к себе Рис и Райан, словно пытаясь защитить их.

Мэкон ушел от нас.

Лена упала на колени прямо в грязь.

Калитка у входа на участок Мэкона громко хлопнула, хотя никто до нее и пальцем не дотронулся. Для Лены ничего не закончилось. Остальные тоже не спешили расходиться.

«Лена?»

Внезапно заморосил дождь, погода все еще подчинялась Лене, ведь она — природная фея, самая могущественная из всех существующих чародеек. Она с трудом поднялась с колен.

«Лена! Ты ничего этим не добьешься!»

Шквальный ветер поднял в воздух сотни дешевых белых гвоздик, искусственных цветов, пальмовых листьев и флагов — мощные порывы сметали все, что принесли на Гэтлинское кладбище за последний месяц, вниз, к подножию холма. Пройдет более пятидесяти лет, а местные будут помнить день, когда ураган уничтожил на своем пути почти все магнолии в «Саду вечного покоя». Поразительной силы смерч налетел так неожиданно, что все присутствующие с трудом устояли на ногах. Только фигурка Лены, державшейся за надгробный камень, возвышалась над этим ужасом. От порывов ветра ее странная прическа растрепалась, волосы развевались, как плети. Она больше не казалась воплощением тьмы и теней, наоборот — Лена превратилась в единственное яркое пятно в самом сердце урагана, словно отражала золотистые отблески рассветных лучей, озарявших небо. Страшила Рэдли, пес Мэкона, прижал уши и тихонько скулил у ее ног.

«Ему бы это не понравилось, Лена».

Лена закрыла лицо руками, очередной порыв ветра сорвал навес, поломав врытые в сырую землю опоры, и вся конструкция полетела с холма. Но тут к Лене подошла бабушка и, прикрыв глаза, легонько дотронулась до щеки внучки. Как только бабушка прикоснулась к ней, ураган сразу же прекратился — Арелия воспользовалась своими способностями эмпата, на время лишив Лену ее силы, но даже она не могла забрать у Лены ее гнев. Ни у кого из нас не хватило бы сил на такое. Ветер стих, дождь почти прекратился. Бабушка убрала руку и открыла глаза.

Волосы суккуба непривычно растрепались, она взглянула на небо и сказала:

— Скоро рассвет.

Лучи проникали сквозь облака, солнце вставало над горизонтом, разбивая темноту, превращая осколки в очаги света и жизни, разбросанные среди неровных рядов надгробий. Два раза ей повторять не пришлось. Инкубы начали дематериализовываться, и воздух наполнился разрывающим уши гудением. Мне показалось, что этим душераздирающим звуком они вспарывают небо, а потом исчезают в нем. Я сделал было шаг в сторону Лены, но Эмма схватила меня за руку.

— А что? Они уже ушли.

— Не все, смотри!

Эмма оказалась права: у самой границы участка, прислонившись к выветрившемуся надгробию, изображавшему рыдающего ангела, стоял последний инкуб. Выглядел он постарше меня года на два — короткие темные волосы и бледная кожа, как у всех его сородичей. Однако, в отличие от прочих, он не дематериализовался перед рассветом. Инкуб вышел из тени большого дуба прямо под солнце, яркое утреннее солнце, и, зажмурившись, подставил лицо теплым лучам с таким видом, будто оно светило исключительно ради него.

Эмма ошиблась. Он не мог быть одним из них. Инкуб не может наслаждаться солнечными ваннами — это просто невозможно! Кто же он такой? И что здесь делает? Он подошел ближе и поймал мой взгляд, почувствовав, что я смотрю на него. В эту секунду я увидел его глаза — совсем не черные, как у инкубов.

У него были ярко-зеленые глаза, как у чародея.

Он остановился перед Леной, засунув руки в карманы, и кивнул. Не то чтобы поклонился ей, а скорее выразил уважение, в этом жесте было нечто неподдельно искреннее. Он пересек воображаемый «проход», демонстрируя настоящие южные манеры истинного джентльмена, достойные сына самого Мэкона Равенвуда. В этот момент я испытал что-то похожее на ненависть.

— Прими мои соболезнования, — произнес он, взял Лену за руку и вложил в ее раскрытую ладонь маленький серебряный предмет, похожий на те, которые все кидали на гроб Мэкона.

Она зажала подарок в кулачке. Раздался тот самый душераздирающий звук, воздух задрожал, и незнакомец исчез.

«Итан?»

Ноги Лены подкосились под тяжестью всего, что ей пришлось пережить этим утром — потеря, ураган, рассекающие небо пополам душераздирающие звуки. Я успел подбежать к ней и подхватить, прежде чем она потеряла сознание. С Леной на руках я спустился с холма, унося ее подальше от Мэкона и кладбища.

Всю ночь и весь день она проспала, свернувшись калачиком, в моей кровати. В волосах застряли травинки и ветки, лицо было перепачкано грязью, но домой в Равенвуд она идти не хотела, а родственники не настаивали. Я переодел ее в свою самую старую, самую мягкую рубашку, завернул в самое теплое стеганое одеяло, но даже во сне ее продолжала бить крупная дрожь. Страшила лежал у ее ног, время от времени к нам заглядывала Эмма. Я, против обыкновения, сидел в кресле у окна и смотрел на небо. Окно пришлось закрыть, потому что ураган еще не прошел окончательно.

Во сне пальцы Лены разжались, и я увидел крошечную серебряную птичку — воробья. Подарок от незнакомца с похорон Мэкона. Я попробовал забрать его, но Лена сразу же сжала кулачок.

Прошло два месяца, а у меня в ушах до сих пор стоял раздирающий небо звук, стоило мне взглянуть на эту птичку.

4.17

ПРИГОРЕВШИЕ ВАФЛИ

Яичница из четырех яиц, четыре полоски бекона, блюдо с оладьями, во время приготовления которых, по мнению Эммы, к тесту нельзя прикасаться ложкой, три вида протертых с сахаром ягод и кусок масла, щедро политый медом. Все это источало поразительные ароматы, пахта делилась на кубики и превращалась в хрустящие вкусности с помощью нашей старой вафельницы. Последние два месяца Эмма готовила, не покладая рук, целыми сутками. Вся кухня была заставлена стеклянными тарелками — тертый сыр, сырный соус, запеканка из стручковой фасоли, жареная курица, ну и, конечно, вишневый салат «Бинг» — на самом деле это просто красивое название для желе, в рецепт которого входит вишня, ананас и кока-кола. Чуть подальше я разглядел кокосовый торт, апельсиновые рулетики и что-то, напоминавшее бурбонский пудинг. Не сомневаюсь — это еще не все.

С тех пор, как Мэкон умер, а моего папу увезли в лечебницу, Эмма постоянно варила, жарила и пекла, пытаясь таким образом отогнать охватившую ее печаль, но мы прекрасно знали, что это бесполезно. Я не видел ее в таком состоянии с тех пор, как умерла мама. Эмма знала Мэкона Равенвуда примерно на целую жизнь дольше, чем я, даже дольше, чем Лена. Их отношения могли быть не особенно радужными и совершенно непредсказуемыми, но они много значили друг для друга. Мэкон и Эмма были друзьями. Не думаю, что они бы когда-нибудь признались мне в этом, но я отлично все понимал. Достаточно было взглянуть на Эмму и на царивший в кухне хаос.

— Звонил доктор Саммерс, — буркнула Эмма, даже не обернувшись.

Доктор Саммерс — психиатр, лечащий врач моего отца. Эмма, не отрываясь, смотрела на вафельницу. Я не стал говорить, что вообще-то от этого вафли быстрее не поджарятся.

— Что сказал? — спросил я, глядя на завязки передника посредине ее спины со своего места за старым дубовым столом.

Помню, в детстве я все время пытался незаметно подкрасться к ней и развязать передник. Эмма такого маленького роста, что завязки свисают почти до самого пола. Я изо всех сил постарался сосредоточиться на размышлениях о переднике Эммы.

Лучше думать об этом, чем об отце.

— Сказал, что твой папа готов вернуться домой.

Я взял пустой стакан и посмотрел через него — когда смотришь через стекло, все вещи кажутся искаженными. Такими, какие они на самом деле и есть. Папа провел два месяца в «Голубых далях» в Колумбии. Когда Эмма узнала о несуществующей книге, которую он якобы писал весь год, и об «инциденте» — так она называла случай, когда мой папа чуть не сиганул с балкона, — то сразу позвонила тете Кэролайн. Она забрала отца в тот же день и отвезла его в «Голубые дали», которые называла санаторием. Ну знаете, такой санаторий, куда отправляют сумасшедших родственников, если им понадобилось «дополнительное внимание», как говорят жители Гэтлина. Все, кроме южан, говорят в данном случае «лечение».

— Отличная новость.

Да уж, просто замечательная! Сложно представить, что папа вернется домой и снова станет расхаживать по Гэтлину в пижаме с утятами. Мы с Эммой и так потихоньку сходили с ума от всех этих поминальных запеканок, которые ближе к вечеру я, как всегда, отнесу в методистскую церковь. Я не очень-то разбираюсь в эмоциональных переживаниях, но Эмма явно была в полном раздрае, взбивала свое тесто и совершенно не хотела ни с кем разговаривать о том, что творится у нее в душе. Конечно — ведь пирог испечь проще.

Однажды, на следующий день после похорон, я попытался поговорить с ней, но она оборвала меня на полуслове:

— Что сделано, то сделано. Что ушло, то ушло. Мэкон Равенвуд сейчас в таком месте, что вряд ли мы когда-нибудь встретимся в этой жизни, и уж тем более в следующей.

Эмма сказала это таким тоном, будто примирилась с его смертью, но прошло два месяца, а я все еще разносил по знакомым пироги и запеканки.

За одну ночь она потеряла двух дорогих ей мужчин — моего отца и Мэкона. Папа не умер, но нашей кухне было все равно. Как сказала Эмма: что ушло, то ушло.

— Я пеку вафли. Надеюсь, ты голоден.

По-моему, это было первое и последнее, что она сказала мне в то утро. Я взял пачку шоколадного молока и по привычке налил себе полный стакан. Эмма всегда ругалась на меня, когда я пил на завтрак шоколадное молоко, а сегодня она, не сказав ни слова, просто отрезала мне огромный кусок сливочного кекса, и мне стало совсем не по себе. Мало того, воскресный номер «Нью-Йорк Таймс» не был, как обычно, открыт на странице с кроссвордом, а ее остро отточенные карандаши *2 оставались в ящике стола. Эмма выглянула в окно и посмотрела на задыхающееся под тяжестью облаков небо.

М-о-л-ч-а-н-и-е. Восемь букв по горизонтали, то есть мне нечего сказать тебе, Итан Уот. Вот что сказала бы мне Эмма в любой другой день.

Я глотнул шоколадного молока и чуть не подавился. Молоко было слишком сладким, а Эмма слишком громко молчала. Я понял, что слишком многое в нашей жизни изменилось.

Да еще вафли сгорели, и из вафельницы повалил дым.

Мне надо было в школу, но вместо этого я свернул на трассу номер девять и поехал в Равенвуд. Лена не появлялась в школе с дня рождения. После смерти Мэкона директор Харпер соблаговолил разрешить ей обучаться на дому с репетитором, пока она не почувствует, что готова вернуться в «Джексон». Учитывая рвение, с которым он помогал миссис Линкольн в кампании по исключению Лены из школы, думаю, он искренне надеялся, что этот день не настанет никогда.

Признаюсь, я немного завидовал Лене. Ей не надо было слушать, как мистер Ли бубнит свою старую песню о Гражданской войне, известной в наших местах под названием «северная агрессия», и о бедственном положении, в котором оказалась Конфедерация, не надо было сидеть на английском на «зрячей стороне», которую наша учительница, миссис Инглиш, могла разглядеть здоровым глазом. Теперь там сидели только мы с Эбби Портер, поэтому нам приходилось отдуваться за весь класс и отвечать на вопросы по содержанию «Доктора Джекила и мистера Хайда». Что заставило доктора Джекила превратиться в мистера Хайда? Есть ли между ними на самом деле существенная разница? Никто из нашего класса понятия не имел, что ответить, поэтому все сидящие в «мертвой зоне» просто-напросто спали.

Но без Лены «Джексон» опустел, по крайней мере — для меня, поэтому через два месяца я уже умолял ее вернуться. Вчера она сказала, что подумает, а я ответил, что ей придется подумать по пути в школу. Очнувшись от размышлений, я обнаружил, что подъезжаю к нашей развилке, к той самой дороге, которая заставила меня свернуть с трассы номер девять и поехать в Равенвуд в тот вечер, когда мы с Леной познакомились. Когда я понял, что она и есть та самая девушка из моих снов, девушка, о которой я мечтал задолго до того, как Лена переехала в Гэтлин.

Стоило мне увидеть эту дорогу, как зазвучала наша песня. Звуки музыки наполнили «Вольво», будто я включил радио. Та же песня, те же слова. За последние два месяца ничего не изменилось, песня звучала постоянно: когда я включал айпод, смотрел в потолок или перечитывал комиксы о Серебряном Серфере. «Семнадцать лун». Эта песня преследовала меня. Я попытался отключить радиоприемник, но ничего не вышло. Теперь знакомая мелодия доносилась не из колонок, а просто звучала у меня в голове, как будто кто-то пел ее, используя кельтинг.

Семнадцать лун, семнадцать лет,

В ее глазах и Тьма, и Свет,

Что верх возьмет — не угадаешь,

В семнадцать лет ты все узнаешь.

Музыка оборвалась. Я считал, что такие вещи лучше не игнорировать, но, с другой стороны, прекрасно знал, что ответит Лена, стоит мне попытаться заговорить с ней об этом.

— Это просто песня, — говорила она тоном, не терпящим возражений, — она ничего не значит.

— Ничего не значит?! Как и «Шестнадцать лун»? Это же песня о нас!

На самом деле она все понимала, но ни в какую не признавала этого. В любом случае, если я заводил такие разговоры, Лена моментально переходила из защиты в нападение:

— Хочешь сказать — обо мне?! И Тьма, и Свет?! О том, превращусь ли я в Сэрафину и сотру тебя в порошок?! Если ты уже решил, что я выберу Тьму, почему бы тебе не сказать об этом прямо?



Сначала я говорил ей в ответ какую-нибудь глупость, просто чтобы сменить тему, а потом понял, что лучше вообще молчать, и с тех пор мы не говорили о песне, звучащей в голове не только у меня, но и у нее.

Должно быть, эта песня рассказывала о дне, когда Лена объявит себя и навсегда уйдет либо в Свет, либо во Тьму. Это могло означать лишь одно: ее не объявили. Пока не объявили. Золотой, если скажешь «да», зеленый, если скажешь «нет»? Я знал, о чем говорилось в песне — золотые глаза темных чародеев или зеленые глаза светлых. С той самой ночи, когда Лене исполнилось шестнадцать лет, с ее шестнадцатой луны, я пытался убедить себя в том, что все закончилось, что Лене не придется быть объявленной, что она — исключение из правил. Почему бы и нет, если она исключительна абсолютно во всем?

Но есть такие правила, из которых исключений не бывает, и «Семнадцать лун» служили тому доказательством. «Шестнадцать лун» я впервые услышал за несколько месяцев до дня рождения Лены, и эта песня послужила предвестником того, что случилось впоследствии. Теперь текст песни изменился, и я столкнулся с еще одним зловещим пророчеством. Лена должна была сделать выбор, но пока ей это не удалось. В этих песнях всегда скрывалась истина, по крайней мере, до сих пор.

Мне не хотелось думать обо всем этом. Дорога пошла в гору, уже виднелись ворота поместья Равенвудов, но даже в громком шуршании шин по гравию мне слышалось предсказание неизбежного. Если «Семнадцать лун» все-таки наступят, значит, все было зря, в том числе и смерть Мэкона.

Лене все равно придется объявить себя светлой или темной и навсегда решить свою судьбу. Для чародеев пути назад не существовало — однажды встав на ту или иную сторону, они уже не могли ничего изменить. А стоит ей сделать выбор, как половина ее семьи умрет. Светлые или темные — в проклятье говорится, что выживет только одна сторона.

Но в этой семье на протяжении многих поколений никто не обладал свободой выбора. Когда кому-то из них исполнялось шестнадцать лет, их просто объявляли светлыми или темными, так как же Лена сможет принять такое решение самостоятельно?

Единственное, о чем она мечтала всю свою сознательную жизнь — иметь право самой выбрать свой путь. Вселенная сыграла с ней злую шутку, предоставив ей такую возможность.

Я остановился у ворот, выключил двигатель и, прикрыв глаза, погрузился в воспоминания — нарастающая паника, видения, сны, наша песня. На этот раз рядом не будет Мэкона, и никто не сможет гарантировать нашей истории счастливый конец. Беда неумолимо надвигается, и теперь нам не на кого рассчитывать, кроме самих себя.

4.17

ЛИМОНЫ И ПЕПЕЛ

Я остановился перед домом Равенвудов. Лена сидела на пришедшей в упадок веранде и ждала меня. На ней была старая рубашка, джинсы и поношенные кеды «Чак Тейлор». На секунду мне показалось, что время вернулось обратно месяца на три и сегодня самый обычный день. Но поверх рубашки Лена надела жилетку в тонкую полоску, которую носил Мэкон. С его смертью в Равенвуде все изменилось. Равенвуд без Мэкона — это как Гэтлинская библиотека без Мэриан, ее бессменного библиотекаря, или ДАР без преданнейшей из «Дочерей американской революции» миссис Линкольн.

Или как кабинет моих родителей без мамы.

С каждым приездом Равенвуд выглядел все более заброшенным. Я смотрел на аллею плакучих ив и удивлялся, как быстро сад пришел в запустение. Цветы на клумбах из последних сил боролись за каждый кусочек сухой земли. Такие же цветы Эмма тщетно пыталась научить меня сажать, когда я был маленький. В тени магнолий гиацинты росли вперемешку с гибискусом, гелиотропы почти выжили незабудки. Повсюду царил хаос, казалось, что даже сад оплакивает смерть Мэкона.

Кстати, возможно, так оно и есть: у поместья Равенвудов своя, особенная душа, а чем сад хуже? Да и тяжесть, которая легла на плечи Лены, ее чувство вины лишь ухудшали ситуацию. Дом отражал ее настроение, точно так же, как раньше он следовал каждому изменению душевного состояния Мэкона.

После его смерти Равенвуд достался Лене, и иногда я думал, что лучше бы он завещал его кому-нибудь другому. С каждым днем дом выглядел все более и более безжизненным. Каждый раз, поднимаясь на холм, я, затаив дыхание, ждал хоть малейшего признака возрождения, чего-то нового, чего-то цветущего. Каждый раз, подходя к дому, я видел все больше голых веток.

Лена забралась в «Вольво», и я сразу понял, что она недовольна.

— Не хочу.

— Ну кто же хочет идти в школу?

— Ты знаешь, о чем я. Это отвратительное место. Да я лучше останусь дома и целый день буду зубрить латынь!

Да, похоже, придется нелегко. Как мне убедить ее пойти в школу, если мне самому совершенно туда не хочется? Школа — отстой. Это всем известная истина, а те, кто утверждает, что школьные годы — лучшая пора, наверно, либо перепили, либо пребывают в глубочайшей иллюзии. Я решил, что единственный шанс уговорить ее — пойти от противного.

— Говорят, школьные годы — худшая пора в жизни.

— Правда?

— Точно тебе говорю. Ты должна вернуться.

— А с чего ты взял, что от этого мне станет лучше?

— Ну не знаю. Например, потому, что в школе так плохо, что после нее остальная жизнь покажется тебе просто раем на земле?

— Знаешь, если так рассуждать, то мне стоит провести денек в компании директора Харпера.

— Или попробовать вписаться в группу поддержки «Дикие кошки».

Лена намотала на палец ожерелье — ее любимое украшение, на котором висела целая коллекция амулетов и других памятных вещичек: они позвякивали друг о друга при каждом ее движении.

— Я подумаю над твоим предложением, — улыбнулась она, и я понял, что мне удалось уговорить ее.

Всю дорогу до школы Лена прижималась к моему плечу. Но когда мы въехали на парковку, она не смогла заставить себя выйти из машины. Я ждал, не решаясь выключить двигатель.

Мимо нас, завязывая под грудью обтягивающую футболку, прошла королева школы «Джексон» Саванна Сноу. Эмили Эшер, ее правая рука, следовала за ней по пятам и, уставившись в мобильник, на ходу писала сообщение. Эмили заметила нас первой и схватила Саванну за руку. Они остановились с видом, подобающим девушкам из Гэтлина, которых мамы научили, как надо себя вести, когда встречаешь человека, у которого недавно скончался родственник. Саванна прижала к груди учебники и печально покачала головой, словно в старинном немом кино. Ее взгляд говорил: «Лена, твой дядя отправился в лучший мир. Он стоит у жемчужных райских врат, и сонм ангелов ведет его к всеблагому Творцу!»

Я перевел Лене эту речь, но она и сама прекрасно поняла, о чем думают эти красотки.

«Перестань!»

Лена закрыла лицо потрепанным блокнотом, пытаясь спрятаться от их взглядов. Эмили смущенно махнула ей рукой, как будто давая нам побыть наедине, показывая, что не только хорошо воспитана, но еще и обладает врожденным чувством такта. Чтобы понять, о чем она думала, не надо быть телепатом: «Я не стану подходить к вам, потому что не хочу мешать тебе предаваться горю, милая Лена Дачанис. Но помни, что я всегда — слышишь, всегда! — готова поддержать тебя, как меня научили Библия и мама!»

Эмили кивнула Саванне, и подружки медленно и печально удалились, как будто это не они несколько месяцев назад основали организацию «Ангелы-хранители „Джексона“», местный вариант кампании против неугодных соседей, пытаясь сделать так, чтобы Лену исключили из школы. Но это были цветочки по сравнению с тем, что происходило теперь. Эмори побежал за девчонками, но, заметив нас, перешел на медленный, печальный шаг и, проходя мимо, постучал по капоту моей машины. На протяжении нескольких месяцев он не сказал мне ни слова, а вот теперь решил проявить участие! Идиоты!

— Не говори, — произнесла вслух Лена и свернулась клубочком на пассажирском сиденье. — Подумать только, он не снял передо мной шляпу! Мамочка же из него дома всю душу вытрясет!

Я выключил двигатель.

— Лови момент, милая Лена Дачанис, глядишь, тебя и правда возьмут в группу поддержки!

— Они… они такие…

Лена так разозлилась, что я пожалел о своей глупой шутке. Но впереди был долгий день, и мне хотелось, чтобы она была готова к тому, что начнется, как только она переступит порог школы «Джексон». Я слишком долго был «несчастным Итаном Уотом, у которого в прошлом году умерла мама».

— Лицемерные?

Мягко сказано.

— Стадо баранов.

И это тоже.

— Не нужна мне их группа поддержки, и сидеть с ними за одним столом у меня нет никакого желания! Я вообще не хочу, чтобы они смотрели на меня! Я знаю, что Ридли воспользовалась своими способностями и заставила их закатить вечеринку в честь моего дня рождения, но если бы не это, если бы я послушалась дядю Мэкона и осталась дома, в Равенвуде…

Я знал, что она собирается сказать: возможно, он остался бы в живых.

— Откуда нам знать, Эль? Сэрафина наверняка нашла бы другой способ добраться до тебя.

— Они меня ненавидят, и меня это устраивает!

Ее волосы начали завиваться, и я испугался, что сейчас начнется проливной дождь. Она положила голову на руки, не замечая, как по щекам текут слезы.

— Все должно оставаться как раньше! У нас с ними нет ничего общего!

— Не хочу тебя расстраивать, но у тебя никогда не было и не будет ничего общего с этими девицами.

— Я знаю, но что-то изменилось. Все изменилось.

— Не все, — возразил я, выглядывая в окно.

Страшила Рэдли внимательно посмотрел на меня. Он сидел на парковке, прямо на полустертой разметке, как будто ожидая нас. Страшила повсюду ходил за Леной, как и положено собаке чародея. Мне не раз приходило в голову подвезти эту собаку — почему бы не помочь ему сэкономить время. Я открыл дверь, но Страшила даже не шелохнулся.

— Ладно. Как хочешь, — сказал я вслух, когда понял, что Страшила даже и не думает залезать в машину.

Я хотел было закрыть дверь, но тут он прыгнул мне на колени, перелез через коробку передач и попал прямо в объятья Лены. Она зарылась лицом в его шерсть и сделала глубокий вдох, как будто этот шелудивый пес распространял вокруг себя атмосферу покоя. На мгновение они превратились в единое целое, колышущийся клубок черной шерсти и черных волос. На моих глазах появилась новая вселенная, такая хрупкая, что, казалось, стоит мне хоть пальцем прикоснуться к ним, потянуть не за ту ниточку, как она распадется.

Я вдруг понял, что нужно делать. На меня нахлынуло необъяснимое ощущение, столь же сильное, как и сны, в которых я впервые увидел Лену. Наши общие сны, настолько реальные, что, проснувшись, я мог запросто обнаружить грязь на простынях или речную воду, стекающую на пол комнаты. Сейчас ощущение было точно такое же. Главное — понять, за какую ниточку потянуть. Именно я должен знать верное направление. В таком состоянии Лена не могла ясно мыслить, поэтому решение предстояло принять мне.

Она потерялась. Лена потерялась, а я не мог этого допустить.

Я завел машину и дал задний ход. Мы едва успели въехать на парковку, но я сразу понял, что пора везти Лену домой.

Страшила всю дорогу просидел в машине с закрытыми глазами.

Мы взяли старое одеяло, пошли в Гринбрайр и устроились в обнимку возле могилы Женевьевы на крошечном участке травы рядом с каменной плитой и полуразрушенной стеной. Со всех сторон нас окружали почерневшие деревья и луга, зелень пучками пробивалась через застывший слой сажи и грязи. Однако это место даже сейчас оставалось нашим: именно здесь мы с Леной впервые разговаривали наедине после того, как она одним взглядом — ну и своими чародейскими способностями — разбила окно в классе на уроке английского. Тетя Дель не могла смотреть на сожженное кладбище и испепеленный сад, а вот Лену это зрелище ничуть не смущало. Здесь она видела Мэкона в последний раз, и одно это придавало пепелищу особую ценность. Казалось, вид разрушения ей хорошо знаком и приносит утешение. Судьба пришла, забрала все, что стояло у нее на пути, и исчезла. Нет смысла мучиться и гадать, что будет дальше или когда подобное произойдет в следующий раз.

Зеленая трава была влажной от росы, поэтому я поплотнее закутал нас в одеяло.

— Двигайся поближе, ты же мерзнешь!

Лена улыбнулась, даже не взглянув на меня, и спросила:

— С каких это пор мне нужна причина, чтобы подвинуться поближе?

Она прижалась ко мне, и некоторое время мы сидели молча. Наши тела согревали друг друга, пальцы сплелись, и по руке побежали мурашки. Так бывало всегда, стоило нам прикоснуться друг к другу — слабый электрический разряд, усиливавшийся с каждым прикосновением. Вечное напоминание о том, что чародеи и смертные не могут быть вместе. По крайней мере так, чтобы смертный остался после этого в живых. Я посмотрел на искривленные почерневшие ветви деревьев и бледное небо и вспомнил, как впервые пришел в этот сад в поисках Лены и обнаружил ее в зарослях высокой травы, всю в слезах. Мы наблюдали, как серые облака исчезают с ярко-голубого неба. Она могла разогнать облака, всего лишь подумав о них. Голубое небо — вот кем я стал для нее. Лена, повелительница ураганов, и я — старый добрый Итан Уот. Не могу представить, как можно жить без нее.

— Смотри! — воскликнула Лена, перелезая через меня и дотягиваясь до сломанных почерневших ветвей.

Единственный уцелевший во всем саду лимон ярким пятном желтел на фоне толстого слоя пепла, покрывающего все вокруг. Лена сорвала его, и в воздух поднялось облачко черных хлопьев. Желтая кожура сияла на ее ладони. Она откинулась назад и улеглась мне на колени.

— Ты только посмотри! Значит, не все сгорело дотла.

— Сад возродится, Эль.

— Я знаю, — неуверенно ответила она, крутя в руках лимон.

— Через год в это время от черноты не останется и следа.

Я поцеловал ее в лоб, в нос, в родинку в форме идеального полумесяца, темневшую на скуле. Лена прижалась ко мне.

— Все станет зеленым. Даже эти деревья.

Мы встали с одеяла и скинули обувь. Каждый раз, когда наша обнаженная кожа соприкасалась, я чувствовал знакомые уколы электричества. Лена стояла совсем близко, ее локоны падали мне на лицо. Я подул на них, и они рассыпались по плечам. Меня неодолимо тянуло к ней, уносило потоком, который одновременно связывал и разделял нас. Я наклонился и поцеловал ее в губы, а она поднесла мне под нос лимон и, поддразнивая, приказала:

— Понюхай!

— Пахнет, как ты.

Лимон и розмарин, аромат, которым Лена заворожила меня с первой встречи. Она втянула ноздрями запах и скривилась.

— Кислый, совсем как я.

— Вовсе ты и не кислая.

Я притянул ее к себе, наши волосы перепачкались пеплом и травой, а злосчастный лимон потерялся где-то у нас в ногах, укатившись с одеяла. Кожа горела, словно охваченная внезапным пожаром. В последнее время, беря Лену за руку, я ощущал лишь ледяной холод, но когда мы целовались — по-настоящему целовались — жар становился просто невыносимым. Я любил ее, каждый атом, каждую пылающую клетку в отдельности и все вместе. Мы целовались до тех пор, пока мое сердце не начало биться неровно, пока я не перестал что-либо чувствовать и слышать, погружаясь во тьму…

Лена оттолкнула меня, мы лежали рядом на траве, а я пытался отдышаться.

«Ты в порядке?»

«Да… все хорошо».

Это была наглая ложь, но я не мог сказать ей правду. Мне показалось, что запахло горелым, и тут я понял, что одеяло горит. Оно дымилось снизу, с той стороны, где материя касалась земли. Лена вскочила на ноги и схватила одеяло — трава под нами обуглилась, почернела и примялась.

— Итан. Посмотри на траву.

— А что такое?

Дыхание еще не восстановилось, но я старался сделать вид, что все в норме. После дня рождения Лены на физическом уровне мне становилось все хуже и хуже. Я не мог заставить себя не трогать ее, но иногда прикосновение вызывало нестерпимую боль.

— Трава тоже выгорела.

— Странно.

Она бесстрастно посмотрела на меня — ее глаза показались мне непривычно темными и яркими одновременно — и пнула траву.

— Это все из-за меня.

— Ага, ты же у нас горячая штучка.

— Ничего смешного! С каждым разом становится только хуже.

Мы сидели рядом, глядя на пепелище Гринбрайра. Но на самом деле мы смотрели на нечто иное. На силу другого огня.

— Совсем как моя мама, — с горечью в голосе прошептала Лена.

Умение вызывать огонь — отличительная черта фурий катаклизмов. В день рождения Лены Сэрафина выжгла своим огнем каждый сантиметр этих полей, а теперь Лена непроизвольно вызвала пожар. У меня похолодело в животе.

— Трава вырастет заново.

— А если я не хочу, чтобы она вырастала? — спросила она странным, мягким голосом, растирая в ладонях обуглившуюся траву.

— Что?!

— А зачем?

— Затем, что жизнь продолжается, Эль! Птицы делают свое дело, а пчелы — свое. Семена падают в почву, и все вырастает заново.

— А потом все снова сгорит! Если тебе повезет и рядом окажется такой человек, как я!

Спорить с Леной, когда она в таком настроении, совершенно бесполезно. Долгие годы жизни рядом с Эммой, которая тоже подвержена приступам мрачного настроения, научили меня этому.

— Да, иногда все снова сгорает.

Она подтянула к себе коленки и оперлась на них подбородком. Тень, которую отбрасывала Лена, была гораздо больше ее самой.

— Но мне все равно повезло, — добавил я.

Я передвинул ногу так, чтобы тень от нее накрыла тень Лены. Мы долго сидели рядом, касаясь друг друга лишь тенями, пока солнце не зашло за горизонт, и наши тени вытянулись к почерневшим деревьям и исчезли вместе с закатом. В тишине раздавалось пение цикад, мы пытались ни о чем не думать, а потом снова пошел дождь.

5.1

ПАДЕНИЕ

За следующие несколько недель мне трижды удалось уговорить Лену выйти из дома. Один раз мы пошли в кино с Линком, моим лучшим другом со второго класса, но ее не порадовало даже любимое сочетание попкорна и молочных карамелек. В другой раз она пришла ко мне в гости, мы ели печенье с патокой, испеченное Эммой, и смотрели «Марафон зомби» — примерно так я себе представлял идеальное свидание, но оказалось, что я ошибался. А в третий раз мы пошли погулять по Санти, но повернули обратно через десять минут, потому что нас искусали комары.

Где бы Лена ни находилась, ей хотелось побыстрее уйти оттуда. Но сегодня все было по-другому: она наконец-то нашла место, где ей хорошо, и выбор поразил меня до глубины души. Я зашел к ней в комнату и обнаружил, что она, раскинув руки, лежит на оштукатуренном потолке, волосы разметались вокруг головы, словно черный веер.

— И давно ты так умеешь? — спросил я.

Я уже привык к необычным способностям Лены, но со дня ее шестнадцатилетия они возрастали с каждым днем, она постепенно превращалась в настоящую чародейку и становилась все более непредсказуемой, постоянно расширяя границы того, что ей подвластно. Как выяснилось, все ее новые умения доставляли в основном проблемы. Например, когда мы с Линком ехали в школу на «битере», из динамиков зазвучала его песня, как будто ее поставили по радио. Линк так обалдел, что выехал на обочину и чуть не впилился в ограду дома миссис Эшер. «Я нечаянно, — заявила Лена, ухмыльнувшись, — просто эта песня никак не шла у меня из головы».

Ни одна песня Линка на такое не способна, но, что самое ужасное, он поверил ей.

— Ну что тут скажешь? Да, я знаю, что произвожу на девчонок неизгладимое впечатление своим сладким, как мед, голосом!

Неделю спустя мы с Линком шли по школьному коридору, ко мне подбежала Лена, крепко обняла, но тут прозвенел звонок. Я решил, что она наконец-то решила вернуться в школу. А потом оказалось, что ее там вообще не было: это была ее проекция, или как там у чародеев называется лучший способ выставить своего парня полным идиотом. Линк решил, что я пытаюсь обнять его, и после этого несколько дней обращался ко мне не иначе, как «любовничек». «Я скучала по тебе. Неужели это преступление?» — оправдывалась Лена, которую вся эта история крайне позабавила. А я уже подумывал, что было бы неплохо, если бы в дело вмешалась ее бабушка и немного утихомирила ее. Ну или как там поступают с природными феями, которые сбились с пути истинного.

«Перестань вести себя как ребенок!»

«Я же извинилась, этого мало?»

«Ты ведешь себя совсем как Линк, когда он в пятом классе высосал через трубочку сок из всех маминых томатов».

«Этого больше не повторится. Клянусь».

«Ага, он тоже так говорил».

«Но он же перестал так делать?»

«Перестал. Когда мы перестали выращивать томаты».

— Спускайся.

— А мне больше нравится наверху.

Я схватил ее за руку. По предплечью сразу же побежал электрический ток, но я не отпустил ее и притянул вниз, так что она оказалась рядом со мной на кровати.

— Ай, — засмеялась она.

Лена лежала ко мне спиной, но я видел, как дрожат ее плечи. Может, она не смеется, а плачет? Хотя в последнее время она плакала редко. Слезы ушли, оставив после себя нечто куда более ужасное — пустоту.

Пустота — штука обманчивая. Пустоту гораздо сложнее описать, поймать, от нее трудно избавиться.

«Хочешь поговорить об этом, Эль?»

«О чем?»

Я прижался к ней и положил голову ей на плечо. Дрожь затихла, я просто лежал рядом и обнимал ее так крепко, как только мог. Как будто она осталась на потолке, а я висел на ней, пытаясь опустить на землю.

«Ни о чем».

Вообще-то насчет потолка грех жаловаться. Можно зависать и в куда более странных местах. Например, вроде того, где мы находились сейчас.

— У меня плохое предчувствие.

Я весь вспотел, но не мог вытереть лицо, потому что боялся отпустить руки.

— Странно, — улыбнулась Лена, глядя на меня сверху вниз. — А у меня отличное предчувствие. К тому же мы уже почти забрались.

Ее волосы развевались на ветру, и я не был уверен, что это обычный ветер.

— Ты же понимаешь, что мы делаем большую глупость, правда? Если мимо проедут копы, нас сразу же арестуют или отправят в «Голубые дали» в гости к моему папе.

— А вот и не глупость, это романтично! Сюда всегда приезжают влюбленные пары!

— Эль, когда люди едут на водонапорную башню, они не имеют в виду ее вершину!

А именно там мы и окажемся через минуту! Только мы вдвоем, шаткая железная лестница футах в ста над землей и ярко-голубое небо штата Каролина. Я изо всех сил старался не смотреть вниз. Лена так упрашивала меня залезть на самый верх, что я не мог не согласиться. Как будто такая глупость могла вернуть те ощущения, которые мы пережили, когда были здесь в прошлый раз. Посмотрев на красную шерстяную нитку, прикрепленную к ее ожерелью, я вспомнил Лену — счастливую, улыбающуюся, в красном свитере. Наверное, она тоже подумала об этом. И вот — мы здесь, на шаткой лестнице, стараемся смотреть вверх, чтобы, не дай бог, не взглянуть вниз. Добравшись до самой вершины и оглядевшись вокруг, я понял, почему она так уговаривала меня. Лена права — здесь гораздо круче. Все было так далеко, что казалось совершенно неважным. Я сел на краю и свесил ноги.

— Моя мама собирала открытки со старинными водонапорными башнями.

— Правда?

— Ну, Сестры коллекционируют ложки, а мама — открытки с водонапорными башнями и еще открытки со Всемирной выставки.

— А я думала, все башни одинаковые. Похожи на большого белого паука, — рассмеялась Лена.

— А есть одна, которая похожа на домик, представляешь, на такой-то высоте!

— Вот бы там жить! Я бы поднялась наверх и никогда бы не спускалась, — вздохнула Лена и легла на спину, прижавшись к выкрашенной в белый цвет нагревшейся от солнца поверхности. — В Гэтлине надо было построить башню в виде персика. Большой старый гэтлинский персик.

— Такая уже есть, — ответил я, ложась рядом, — но в другом месте. В Гафни. Наверное, им первым в голову пришло.

— А как насчет пирога? Мы могли бы разрисовать эту цистерну, чтобы она выглядела как какой-нибудь пирог Эммы. Ей бы понравилось!

— Таких не видел. Зато у мамы была открытка с башней в виде кукурузного початка!

— Мне все-таки больше нравится та, которая с домиком, — призналась Лена, глядя в безоблачное небо.

— С тобой я готов жить хоть в кукурузном початке, хоть в бутылке с кетчупом!

Она взяла меня за руку, и мы долго лежали на самом краю белой водонапорной башни Саммервилля, разглядывая округ Гэтлин, с такой высоты напоминающий крошечную игрушечную страну, в которой живут крошечные люди. Похоже на картонную деревню, которую на Рождество моя мама ставила под елку. Как у таких маленьких людей вообще могут быть какие-то проблемы?

— Кстати, у меня для тебя кое-что есть, — хитро сказал я.

— А что? — спросила Лена, глядя на меня, как маленький ребенок в ожидании сюрприза.

— Может, сначала спустимся? А то еще разобьемся насмерть!

— Не разобьемся, трусишка!

Я залез в задний карман джинсов. Подарок — так себе, ничего особенного, но я уже давно приготовил ей этот маленький сюрприз и искренне надеялся, что он поможет Лене вновь стать самой собой.

Я протянул ей крошечный маркер на брелке для ключей.

— Смотри, можешь носить его на своем ожерелье, вот так!

Стараясь не свалиться, я дотянулся до ожерелья Лены. Она никогда не снимала его. С него свисало множество амулетов, вещей, которые имели для Лены особое значение, — расплющенная монетка из автомата в «Синеплексе», куда мы ходили на первое свидание. Серебряная луна, которую Мэкон подарил ей на зимний бал. Пуговица от жилетки, которая была на ней в тот дождливый вечер, когда я подвез ее домой. Эти воспоминания принадлежали Лене, она всегда носила их с собой, словно боялась, что если потеряет ожерелье, то вместе с ним лишится и воспоминаний о редких в ее жизни моментах настоящего счастья.

Я прикрепил маркер к цепочке со словами:

— Теперь ты можешь писать везде.

— Даже на потолке? — взглянув на меня то ли с иронией, то ли с грустью, спросила она.

— Даже на водонапорных башнях.

— Он просто замечательный, — тихо сказала Лена, снимая с маркера колпачок.

Не успел я и глазом моргнуть, как она нарисовала сердечко. Черным маркером на белой краске, на самом верху водонапорной башни Саммервилля!

Однако мое счастье длилось недолго. В следующую минуту мне показалось, что я падаю. Потому что Лена думала совсем не о нас, а о своем дне рождения.

О семнадцатой луне. Она уже начала отсчет.

В центре сердца она написала не наши имена, а число оставшихся дней.

5.16

ЗОВ

Я не стал спрашивать Лену, зачем она написала это число, когда мы были на водонапорной башне, но все время думал об этом. Да и как я мог забыть, если весь прошлый год мы занимались подсчетом дней до точки невозврата? Когда я наконец спросил у нее, что это за число, до какой даты теперь она считает дни, она промолчала в ответ. Мне показалось, она и сама не знает.

Час от часу не легче.

Насколько я мог судить, Лена так ничего и не написала в своем блокноте. Она носила крошечный маркер на ожерелье, но он выглядел совсем новым, как в тот день, когда я купил его в «Стой-стяни». Странно, раньше она все время что-то писала — на ладонях, на поношенных «конверсах», которые она теперь, кстати, тоже надевала редко и в основном носила старые черные ботинки. Изменилась даже прическа: Лена убирала волосы в тугой пучок, словно пытаясь обуздать их магию.

Мы сидели у меня на крыльце — на том самом месте, где Лена впервые рассказала мне, что она чародейка, впервые поделилась своей тайной со смертным. Я притворялся, что читаю «Доктора Джекила и мистера Хайда». Лена уставилась на пустые страницы блокнота со спиральным переплетом, как будто тонкие голубые линеечки могли решить все ее проблемы.

Когда я не разглядывал украдкой Лену, то смотрел на улицу. Сегодня отец возвращается домой. Мы с Эммой навещали его раз в неделю в приемный день с тех пор, как моя тетя устроила его в «Голубые дали». Нельзя сказать, что все стало как раньше, но надо признать, он снова вел себя как нормальный человек. Но я все равно нервничал.

— Приехали, — раздался сзади голос Эммы.

Она стояла на крыльце в фартуке со множеством карманов, который всегда надевала по особым случаям, и теребила висевший на шее золотой амулет. Я посмотрел на улицу, но там не было никого, кроме Билли Уотсона, проезжавшего мимо на велике. Лена наклонилась и прищурилась.

«Я не вижу машины».

Я тоже не видел, но знал, что она появится через пять секунд. Эмма гордилась своими способностями к ясновидению. Она бы не сказала, что они приехали, если бы не знала, что они уже подъезжают.

«Сейчас увидишь».

И действительно, белый «Кадиллак» моей тети как раз вывернул на Коттон-бенд. Окна в машине тети Кэролайн были опущены — она называла это «включить кондиционер на 360 градусов», и я увидел, как она машет мне рукой, еще за квартал. Я встал, но Эмма отодвинула меня в сторону и пролезла вперед.

— Ну же, давай! Твой папа заслуживает достойной встречи!

На самом деле это означало: «Немедленно оторви свою задницу от крыльца, Итан Уот!»

Я сделал глубокий вдох.

«Ты в порядке?»

Карие глаза Лены сверкнули на солнце.

«Да», — соврал я. Думаю, Лена прекрасно все поняла, но ничего не сказала. Я взял ее за руку и сразу же ощутил ставший за последнее время привычным холод и поток электричества, сейчас больше напоминающий обжигающий мороз.

— Митчелл Уот! Только посмей мне сказать, что ты там ел чужие пироги! Ты выглядишь так, будто свалился в банку с печеньем и так и не смог из нее выбраться!

Папа со знанием дела промолчал и покачал головой. Эмма вырастила его, и он знал, что в ее шутках и колкостях больше любви, чем в самом теплом объятии.

Эмма суетилась вокруг него, словно он был десятилетним мальчишкой, а я молча стоял рядом. Они с тетей щебетали без умолку, как будто папа только что вернулся после очередного похода на рынок. Папа слабо улыбнулся мне. Точно так же, как в те дни, когда мы приезжали навестить его в «Голубых далях». Улыбнулся, словно хотел сказать: «Я больше не сумасшедший, просто мне стыдно».

На нем была старая футболка с эмблемой Университета Дьюка и джинсы, мне даже показалось, что он как-то помолодел. Если не считать морщинок вокруг глаз, которых стало еще больше, когда он неловко, смущенно обнял меня и спросил:

— Как дела?

— Нормально, — ответил я, переводя дыхание.

— Рад снова видеть тебя, Лена, — продолжал папа. — Приношу соболезнования по поводу твоего дяди.

Вот оно, настоящее южное воспитание. Он не мог не принести соболезнования по поводу кончины Мэкона даже в такой неподходящий момент. Лена попыталась улыбнуться, но вид у нее был смущенный, как и у меня.

— Спасибо, сэр.

— Итан, подойди же скорее и обними любимую тетю!

Тетя Кэролайн протянула руки, и мне захотелось броситься ей на шею, чтобы она сжала меня покрепче и избавила от тяжести в груди.

— Пойдемте в дом, — помахала нам с крыльца Эмма, — я испекла торт с кока-колой и зажарила цыпленка. Если мы не доберемся до него вовремя, он может передумать и упорхнуть в свой курятник!

Тетя Кэролайн взяла папу под руку, и они вместе поднялись по ступенькам. У нее были такие же каштановые волосы и хрупкая фигура, как у моей мамы, и на мгновение мне показалось, что родители снова вместе входят в поместье Уотов.

— Мне надо домой, — заявила Лена, прижимая блокнот к груди, снова пытаясь спрятаться за ним.

— Не надо. Посиди с нами.

«Лена, пожалуйста!»

Я предлагал ей остаться вовсе не из вежливости, просто мне не хотелось идти туда одному. Несколько месяцев назад Лена наверняка поняла бы это, но сегодня ее мысли витали где-то очень далеко.

— Тебе надо побыть с семьей.

Она встала на цыпочки, поцеловала меня, едва коснувшись губами щеки, и пошла к машине так быстро, что я и сказать ничего не успел, и просто молча посмотрел вслед удаляющемуся «фастбеку» Ларкина. Лена перестала ездить на «катафалке». Со дня смерти Мэкона она ни разу не взглянула на него. Дядя Барклай припарковал его за сараем и накрыл брезентом, и теперь Лена пользовалась черной хромированной машиной Ларкина. У Линка слюни потекли, когда он ее увидел:

— Да ты хоть представляешь себе, сколько цыпочек я бы снял на таком моторе?!

Кузен Лены предал всю их семью, и я никак не мог понять, почему она решила взять его машину. Я спросил у нее, но она лишь пожала плечами и ответила: «Ему она больше не понадобится».

Может быть, таким образом Лена пыталась наказать Ларкина. Он причастен к смерти Мэкона, и она вряд ли простит его. Машина завернула за угол, и мне захотелось исчезнуть вместе с ней. Войдя на кухню, я обнаружил, что напиток из цикория уже почти кипит на плите и обстановка накаляется. Эмма разговаривала по телефону, расхаживая взад-вперед у раковины, и, постоянно прикрывая трубку рукой, сообщала последние новости тете Кэролайн.

— Они не видели ее со вчерашнего дня, — воскликнула Эмма, не отрываясь от трубки. — Сделай бабушке Мерси стаканчик пунша и уложи в постель, пока мы не найдем ее!

— Кого — ее? — вопросительно посмотрел я на отца, но тот недоуменно пожал плечами.

Тетя Кэролайн отвела меня к раковине и прошептала, как положено благовоспитанной леди с Юга, когда она хочет сказать что-то, что вслух произносить неприлично:

— Люсиль Бэлл! Она пропала!

Люсиль Бэлл — сиамская кошка бабушки Мерси. Большую часть времени она проводила, бегая по дворику моих бабушек на поводке, закрепленном на бельевой веревке. Сестры называли этот вид кошачьей жизнедеятельности гимнастическими упражнениями.

— Как пропала?!

Эмма снова прикрыла трубку рукой, прищурилась и крепко сжала зубы, наградив меня Тем Самым Взглядом.

— Похоже, кто-то вбил твоей бабушке в голову, что кошек привязывать необязательно, потому что они всегда находят дорогу домой! Тебе об этом что-то известно?

Это прозвучало не как вопрос. Мы оба прекрасно знали, что я твердил об этом Сестрам на протяжении нескольких лет.

— Ну нельзя же кошек держать на поводке, — попытался оправдаться я, но было поздно.

Эмма одарила меня еще одним убийственным взглядом и повернулась к тете Кэролайн.

— Мерси все время ждет, что она вернется, сидит на крыльце и смотрит на поводок, свисающий с бельевой веревки, — заявила она и убрала руку от трубки.

— Вы должны уговорить ее зайти в дом и прилечь. Если будет кружиться голова, заварите ей ромашку.

Я выскользнул из кухни, пока Эмма не превратилась в яростную фурию. Прекрасно! Пропала кошка моей столетней бабушки, а виноват во всем, конечно же, я! Надо позвонить Линку и спросить, не может ли он поездить со мной по городу поискать Люсиль. Может, демо-записи Линка так напугают ее, что она вылезет из убежища?

— Итан? У тебя есть минутка?

В коридор из кухни вышел отец. Этого я боялся больше всего — сейчас он начнет просить прощения и пытаться объяснить, почему почти год не обращал на меня ровным счетом никакого внимания.

— Да, конечно.

Не думаю, что мне хотелось выслушивать все это.

Я уже не сердился на него. Когда я чуть не потерял Лену, то в каком-то смысле понял, почему папа слетел с катушек. Я не мог себе представить, как можно жить без Лены, а папа любил маму больше восемнадцати лет. Теперь я сочувствовал ему, но боль от обиды все же не уходила. Папа провел рукой по волосам и подошел ближе.

— Я просто хотел сказать тебе, что мне очень жаль. — Он замолчал и уставился в пол. — Не знаю, как это произошло. Однажды я сидел в кабинете и писал, а на следующий день не мог думать ни о чем, кроме твоей матери, — сидел в ее кресле, вдыхал запах ее книг, представлял, как она читает, заглядывая мне через плечо.

Он внимательно разглядывал собственные ладони, как будто говорил с ними, а не со мной. Может, его в «Голубых далях» этому приему обучили.

— Это было единственное место, где я чувствовал, что она рядом: я просто не мог отпустить ее.

Папа посмотрел на старинный потолок с лепниной, и из уголка глаза медленно скатилась слезинка. Папа потерял любовь всей своей жизни и запутался, словно шерсть от старого свитера, который решили распустить. Я видел, как с ним все это происходит, но ничего не сделал. Возможно, в том, что случилось, виноват не он один. Я знал, что он ожидает в ответ улыбку, но улыбаться мне совсем не хотелось.

— Понимаю, пап. Жаль, что ты ничего мне не сказал. Знаешь, я тоже очень по ней скучаю.

— Я не знал, что тебе сказать, — помолчав, с трудом произнес он.

— Ничего, все в порядке.

Не знаю, правду ли я говорил, но на лице у папы появилось выражение крайнего облегчения. Он подошел ко мне и на секунду крепко обнял.

— Теперь я здесь. Хочешь поговорить?

— О чем?!

— Ну, о том, что нужно знать, когда у тебя появляется девушка.

Вот уж о чем мне точно не хотелось с ним разговаривать.

— Пап, нам совершенно не обязательно…

— Знаешь, у меня богатый опыт. За годы жизни с твоей мамой я узнал пару важных вещей о женщинах.

Я стал судорожно готовить пути к отступлению. Еще немного, и я выпрыгну в окно кабинета и перелезу через ограду!

— Ну, в общем, если ты когда-нибудь захочешь поговорить со мной о… ну, о… о чувствах, — неожиданно закончил он.

— О чем? — переспросил я, едва не рассмеявшись ему в лицо.

— Эмма сказала, что Лена очень тяжело переживает смерть дяди. Что она на себя не похожа. Что она лежит на потолке. Отказывается ходить в школу. Закрывается от меня. Залезает на водонапорные башни.

— Нет, с ней все в порядке.

— Ну, женщины — существа с другой планеты.

Я кивнул, стараясь не смотреть ему в глаза. Он даже не подозревал, насколько прав.

— Я очень любил твою маму, но больше половины времени я понятия не имел, что творится у нее в голове… Отношения — штука непростая. Хочу, чтобы ты знал, что можешь спросить меня о чем угодно.

Ну что я могу спросить у него? Что делать, когда твое сердце перестает биться от простого поцелуя? Когда стоит, а когда не стоит читать мысли своей девушки? Каковы ранние признаки того, что ее навеки объявили светлой или темной?

Он положил руку мне на плечо, потом убрал, а я так и не смог сказать ему в ответ ни слова. Он посмотрел в сторону кабинета — на полпути в коридоре висел портрет Итана Картера Уота. Я все еще не привык к нему, хотя сам повесил его на это место на следующий день после похорон Мэкона. Портрет пылился, завернутый в простыню, всю мою жизнь, и мне показалось, что это неправильно. Итан Картер Уот дезертировал с войны, в которую не верил, и умер, пытаясь защитить чародейку, которую любил. Я взял молоток, вбил в стену гвоздь и повесил портрет на стену, потому что чувствовал, что поступаю правильно. Потом зашел в папин кабинет и собрал разбросанные по полу листы бумаги, в последний раз посмотрев на нарисованные на них каракули и круги — живое подтверждение того, какой глубокой может быть любовь и как долго может не проходить боль от потери. Я прибрался и выкинул все листы в мусорный бак. Это тоже казалось правильным.

Папа подошел к картине и посмотрел на нее словно в первый раз:

— Давненько мы не виделись с этим парнем!

— Я решил повесить ее сюда, надеюсь, ты не против. Просто мне показалось, что ей тут самое место, а то что она пылится под какой-то старой простыней! — обрадовавшись смене темы, затараторил я.

Минуту папа смотрел на портрет юноши в форме Конфедерации.

— Когда я был маленький, этот портрет всегда был замотан в простыню. Бабушка с дедушкой не любили говорить о нем и не горели желанием вешать на стену портрет дезертира. Когда дом перешел мне, я нашел портрет на чердаке и перенес его в кабинет.

— А почему ты не повесил его? — удивленно спросил я.

— Не знаю. Твоя мама хотела, чтобы повесил. Она обожала эту историю — что он ушел с войны, хотя в результате это стоило ему жизни. Я все время собирался сделать это. Просто я так привык, что он стоит в углу. А потом твоей мамы не стало… — Папа замолчал, провел рукой по краю резной рамы. — Тебя, кстати, назвали в его честь.

— Я знаю.

Папа посмотрел на меня так, будто впервые увидел.

— Она с ума сходила по этой картине. Я рад, что ты повесил ее. Здесь ей самое место.

Мне не удалось сбежать ни от жареного цыпленка, ни от обвинительной речи Эммы, поэтому после ужина мы с Линком поехали искать Люсиль в район, где жили Сестры. Линк звал кошку, периодически отрываясь от завернутой в жирную салфетку куриной ножки, а потом проводил жирными пальцами по набриолиненным волосам, и с каждым разом они блестели все сильнее и сильнее.

— Ты бы курицы-то побольше принес! Кошки сами не свои от курицы, они же в природе птицами питаются!

Линк сбросил скорость, чтобы я мог высматривать Люсиль, и забарабанил пальцами по рулю, отбивая ритм нового жуткого хита своей группы под названием «Печенье любви». Старина Линк, такой предсказуемый…

— И что? Ты бы вел машину, а я бы высунулся в окно с куриной ножкой в руке? Просто тебе хочется еще жареной курочки Эммы!

— Угадал, чувак. И торта из колы, — ничуть не смутился Линк и выставил куриную кость в окно, — кис-кис-кис, иди-ка сюда…

Я сканировал тротуар в поисках сиамской кошки, но тут мне в глаза бросилось кое-что другое — полумесяц. Он был нарисован на номерном знаке, втиснутом между рекламным вымпелом со звездами и полосками и растяжкой фирмы «Бабба», занимающейся грузоперевозками. Таких знаков с государственной, символикой полно по всей Южной Каролине, я видел их тысячу раз, но никогда не задумывался о том, что на них изображено. Голубая пальма и полумесяц — возможно, луна чародеев, ведь они жили здесь с незапамятных времен.

— Этот кот глупее, чем я думал, — если он не может унюхать жареную курицу Эммы.

— Не кот, а кошка. Люсиль Бэлл — девочка.

— Какая разница, коты, они и есть коты.

Линк завернул за угол, и мы выехали на Мэйн-стрит. На обочине сидел Страшила Рэдли. Он посмотрел вслед проезжающему мимо «битеру» и сдержанно махнул хвостом в знак приветствия. Самый одинокий пес во всем городе. Заметив Страшилу, Линк откашлялся и спросил:

— Кстати, о девочках: как дела у Лены?

Они с Леной мало общались, но если учесть, что она почти ни с кем, кроме меня, не дружит, то их, наверное, можно назвать друзьями. Почти все время она проводила в Равенвуде под бдительным оком бабушки и тети Дель или в попытках спрятаться от них, в зависимости от настроения.

— Она справляется, — ответил я, и ведь и не скажешь, что соврал.

— Правда? Ну, в смысле, она как-то странно себя ведет. Даже для Лены.

Линк был одним из немногих жителей Гэтлина, посвященных в тайну Лены.

— У нее дядя умер. Такие вещи бесследно не проходят.

Кому об этом знать, как не Линку. Он видел, как я пытаюсь смириться со смертью матери, смириться с тем, что мир продолжает существовать без нее, и понимал, что это невозможно.

— Знаю, но она все время молчит, ходит в его одежде… Тебе это не кажется странным?

— С ней все нормально.

— Как скажешь, чувак.

— Просто поезжай дальше. Надо найти Люсиль. — Я уставился в окно на пустынную улицу. — Вот глупая кошка!

Линк пожал плечами и прибавил громкость. Из динамиков орала очередная песня его группы «Святые роллеры» под названием «Девушка ушла». Девушка бросает парня — вечная тема, которой были посвящены все песни Линка. Он нашел способ разбираться со своими проблемами, а вот я — пока что нет.

Люсиль мы так и не нашли, а я все не мог выкинуть из головы ни разговор с Линком, ни беседу с отцом. Дома было тихо — не лучший вариант, если стараешься избавиться от навязчивых мыслей. Несмотря на открытое окно, в комнате все равно было жарко и душно, как днем.

Линк прав, Лена ведет себя очень странно, но ведь со смерти Мэкона прошло всего несколько месяцев! Скоро она придет в себя, и все станет как раньше. Я порылся в куче книг и бумаг на письменном столе в поисках «Автостопом по галактике», моей любимой книги, для того чтобы отвлечься. Под стопкой старых комиксов о Песочном Человеке я обнаружил кое-что неожиданное — бандероль, завернутую в фирменную коричневую бумагу Мэриан и перевязанную веревкой, не хватало только штампа гэтлинской библиотеки.

Мэриан — лучшая подруга моей мамы и главный библиотекарь Гэтлина. А в мире чародеев она — хранительница, смертная, охраняющая секреты и историю чародеев, а в случае с Мэриан, еще и Lunae Libri, библиотеку чародеев, которая сама по себе является загадкой. Она передала мне этот сверток после смерти Мэкона, но я напрочь забыл о нем. Там лежал его дневник; Мэриан решила, что Лена захочет оставить его себе, но она ошиблась. Лена не пожелала даже смотреть на него и отказалась забрать дневник в Равенвуд.

— Пусть будет у тебя, — сказала она, — не думаю, что смогу спокойно смотреть на его почерк.

С тех пор сверток пылился у меня на столе. Я повертел его в руках — он оказался тяжелым, слишком тяжелым для дневника. Интересно, как он выглядит, — наверное, старый, в обложке из потрескавшейся кожи. Я развязал веревку и снял оберточную бумагу. В моих руках оказался не дневник, а черная деревянная шкатулка, вся испещренная странными магическими символами.

Что мог записывать Мэкон? Представить себе не могу, чтобы он, как Лена, сочинял стихи! Может, он писал о своем увлечении садоводством? Я осторожно приподнял крышку. Мне хотелось увидеть предмет, к которому Мэкон прикасался каждый день, вещь, которая была важна для него. Внутри шкатулка была обтянута черным атласом, в ней хранились пожелтевшие не переплетенные страницы, исписанные мелким почерком Мэкона. Стоило мне коснуться верхнего листка, как комната закружилась, меня качнуло вперед, пол приближался с бешеной скоростью, я упал, но провалился сквозь него и очнулся в облаке дыма…

Вдоль реки пылало зарево пожаров — огонь охватил еще несколько часов назад цветущие плантации и пожирал Гринбрайр. Следующий на очереди — Равенвуд. Солдаты союзной армии, видимо, решили остановиться на привал, отметить победу — выпить спиртного, награбленного в самых состоятельных домах Гэтлина. У Абрахама оставалось мало времени: солдаты вот-вот будут здесь, и ему предстоит убить их. Это единственный способ спасти Равенвуд. Против него у смертных не было ни единого шанса, даже у солдат. Куда им тягаться с инкубом? А если его брат Иона вернется из тоннелей, то их будет двое. Единственное, что беспокоило Абрахама — ружья. Хотя оружие смертных не может убить инкуба, пули ослабят его, и солдаты успеют поджечь Равенвуд.

Абрахам проголодался, и даже сквозь дым он чувствовал запах отчаяния и страха умирающего смертного. Страх придаст ему сил, снабдит энергией и пищей, куда более вкусной, чем воспоминания или сны. Абрахам исчез и материализовался поближе к запаху, в лесу позади Гринбрайра. Он сразу понял, что опоздал — запах слабел. Вдалеке он увидел Женевьеву Гринбрайр, склонившуюся над распростертым в грязи телом. Рядом с ней, прижимая к груди какой-то предмет, стояла Айви, кухарка Гринбрайра. Увидев Абрахама, старушка бросилась к нему.

— Мистер Равенвуд, слава небесам! Возьмите это, — понизив голос, попросила она. — Спрячьте в надежное место, а потом я приду и заберу ее!

Она извлекла из складок передника толстую книгу в черном переплете и вложила ее в руки Абрахама. Прикоснувшись к книге, Абрахам сразу ощутил ее силу. Книга была живой, она пульсировала в его ладонях, словно внутри нее билось сердце. Он слышал, как книга умоляет взять ее, открыть и выпустить на свободу то, что сокрыто под обложкой. Вместо названия обложку украшал полумесяц. Абрахам провел пальцами по краям книги. Айви продолжала что-то говорить, принимая молчание Абрахама за колебание.

— Мистер Равенвуд, умоляю вас! Мне больше некому отдать ее! Я не могу оставить ее у мисс Женевьевы, только не сейчас!

Женевьева подняла голову, словно услышав их разговор сквозь шум дождя и треск пламени. Как только она повернулась к ним лицом, Абрахам догадался, что произошло. Ее глаза сияли в темноте янтарно-желтым светом. Глаза темного чародея. И тут он понял, что попало к нему в руки.

«Книга лун».

Он видел эту книгу и раньше, в снах Маргарет, матери Женевьевы. Источник бесконечной силы, книга, которую Маргарет уважала и боялась в равной степени. Книга, которую она прятала от мужа и дочерей и никогда бы не отдала в руки темного чародея или инкуба.

Книга, которая может стать спасением Равенвуда.

Айви пошарила в складках юбки и чем-то потерла обложку книги. На землю упали белые кристаллики. Соль, оружие суеверных жительниц островов, которые привезли свою силу с Карибов, где родились их предки, верившие в то, что соль отгоняет демонов. Абрахама это всегда забавляло.

— Я приду за ней, как только смогу, клянусь!

— Я сохраню ее в целости. Даю слово.

Абрахам смахнул с книги остатки соли, ощутил исходящий от нее жар и, развернувшись, направился к лесу. Из уважения к Айви, он собирался пройти несколько ярдов, прежде чем телепортироваться. Женщины-галла[1] всегда пугались, когда он телепортировался у них на глазах — это напоминало им о его истинной сути.

— Уберите ее подальше, мистер Равенвуд! Что бы ни случилось, не открывайте! Эта книга приносит лишь несчастья всем, кто имеет с ней дело. Не откликайтесь на ее зов! Я скоро заберу ее.

Но Айви опоздала — Абрахам уже откликнулся.

Я пришел в себя, лежа на полу и глядя в потолок, покрашенный в небесно-голубой цвет, как и в остальных комнатах нашего дома, чтобы обмануть с радостью селившихся там шмелей-плотников.

Голова еще кружилась, но я заставил себя сесть. Шкатулка стояла рядом, крышка была закрыта. Я открыл ее, убедился, что бумаги на месте, но прикасаться к ним больше не стал. Бред какой-то! Почему у меня снова начались видения? Почему я увидел Абрахама Равенвуда — человека, к которому в Гэтлине всегда относились с подозрением, потому что Равенвуд оказался единственной плантацией, уцелевшей после Великого пожара?

Я не особенно верю во все эти местные предания, но когда мы прикоснулись к медальону Женевьевы и у нас начались видения, на то была причина — мы с Леной должны были узнать правду. А вот какое отношение к нам имеет Абрахам Равенвуд? Единственным связующим звеном мне показалась «Книга лун». Она присутствовала как в видениях, вызванных медальоном, так и в этом. Но ведь книга пропала! В последний раз ее видели в ночь на день рождения Лены: она лежала в склепе, охваченная пламенем, а теперь от «Книги лун», как и от многого другого, остался лишь пепел.

5.17

ВСЕ, ЧТО ОСТАЕТСЯ

На следующий день мы с Линком сидели за столом в школьной столовой. Я ел пиццу, прокручивая в голове наш вчерашний разговор о Лене. Линк прав, она действительно изменилась, но не сразу, а постепенно, и теперь я с трудом вспоминал, какой она была раньше. Если бы я мог с кем-то поговорить об этом, мне бы наверняка сказали: дай ей время. Люди всегда так говорят, когда больше сказать нечего.

Но Лена даже не пыталась прийти в себя, не пыталась вернуться к себе или ко мне. Если уж на то пошло, от меня она отдалилась еще больше, чем от всех. Я все чаще натыкался на невидимую стену: пытаясь заговорить с ней вслух или с помощью кельтинга, пытаясь поцеловать ее или вступить с ней в еще какой-либо контакт в более или менее сложном варианте.

Теперь я брал ее за руку и не ощущал ничего, кроме холода. Эмили Эшер посмотрела на меня из противоположного угла столовой, и в ее взгляде сквозила жалость. Меня снова все жалели, но я уже был не «Итан Уот, у которого мама умерла в прошлом году», а «Итан Уот, чья девушка тронулась умом после смерти дяди». Все знали, что у нас сейчас «непростые отношения», в последнее время в школе нас с Леной вместе не видели. Да, Лена никому из них не нравилась, но зато им очень нравилось наблюдать за несчастьем других людей, а я как раз занял свое место на рынке несчастных. Я был не просто достоин жалости — я пал ниже смятого стаканчика из-под кофе на подносе в столовой: я остался один.

Как-то утром, примерно неделю спустя, у меня в голове раздался странный звук: что-то вроде скрежета заевшей пластинки или треска, с которым кто-то вырывает из тетради лист за листом. Шел урок истории, мы обсуждали Реконструкцию — скучнейший период после Гражданской войны, когда Соединенные Штаты пытались воссоединиться. Если вам не повезло и вы ходите в школу в Гэтлине, то эта глава истории вызывает главным образом тоску или, скорее, неловкость, служа вечным напоминанием о том, что Южная Каролина в свое время оказалась не с той стороны баррикад. Всем это хорошо известно, но от предков нам в наследство досталась запятнанная честь нации. От таких глубоких ран всегда остаются шрамы, и пытаться исцелить их окончательно — бесполезно. Мистер Ли продолжал зудеть над ухом, сопровождая каждую очередную сентенцию трагическим вздохом. Я старался не слушать его и вдруг почувствовал, как запахло горелым — то ли как от перегревшегося двигателя, то ли как от свеч зажигания. Оглядевшись, я понял, что запах исходит не от мистера Ли, наиболее частого источника ужасающих запахов в этом классе. Кроме меня, похоже, никто ничего не замечал…

Я услышал, как что-то рвется, обрывки каких-то слов, крики.

Лена!

«Эль?»

Она не отвечала, но сквозь шум я расслышал, как она бормочет стихи, и, поверьте мне, это не те стихи, которые пишут на валентинках в День всех влюбленных.

«Я не махала рукой, а тонула…»

Я узнал стихотворение. Не к добру все это. Если Лена читает Стиви Смит,[2] значит, день грозит обернуться мрачной историей в стиле Сильвии Плат и ее романа «Под стеклянным колпаком».[3] Эти стихи были знаком, что Лена чувствует надвигающуюся опасность. Линк в таких случаях слушал группу «Dead Kennedys»,[4] а Эмма начинала с бешеной скоростью резать овощи для спринг-роллов огромным кухонным ножом.

«Держись, Эль, я скоро буду!»

Что-то произошло, надо было поторапливаться, поэтому я схватил учебники и выскочил из класса так быстро, что мистер Ли даже рта не успел открыть.

Рис впустила меня в дом, изо всех сил стараясь не смотреть мне в глаза, и молча показала на лестницу. На нижней ступеньке в обнимку со Страшилой сидела грустная Райан, младшая кузина Лены. Я погладил ее по голове, но она прижала палец к губам и прошептала:

— Ш-ш-ш! У Лены нервный срыв! Нам сказали вести себя тихо, пока бабушка и мама не вернутся.

Нервный срыв? Мягко сказано.

Дверь в комнату Лены была приоткрыта, петли зловеще заскрипели, и я почувствовал себя полицейским, прибывшим на место преступления. Здесь царил полный хаос: мебель перевернута вверх дном, поломана, кое-что просто пропало. Стены, пол и потолок заклеены вырванными из книг страницами. На полках не осталось ни единой книги. Зрелище напоминало руины библиотеки после взрыва. На полу продолжали дымиться еще несколько страниц. Единственное, чего не хватало — самой Лены.

«Эль? Ты где?»

Стена у кровати не была заклеена страницами из любимых книг Лены. Там было кое-что другое:

«Никто и Никто». Видимо, один из них — Мэкон. «Никто-мертвец».

А кто же второй? Я?

Значит, теперь я стал для нее «никем»?

Интересно, всем парням так тяжело с девушками?

Неужели всем приходится распутывать запутанные стихи, написанные маркером на потрескавшейся штукатурке?

«Все, что мне осталось, — прах».

Я дотронулся до стены, размазывая слово «прах». Потому что ей остался не только прах. У нас должно быть что-то еще — что-то еще у нас с Леной, у всех нас! И дело не только в Мэконе — моя мама тоже умерла, но за прошедшие месяцы я понял, что какая-то часть ее навсегда со мной. Последнее время я все чаще вспоминал ее.

«Объяви себя сама» — вот что пыталась сказать Лене моя мама, зашифровывая это послание в номерах страниц книг, раскиданных по полу в ее кабинете в поместье Уотов. Ее послание ко мне я понимал без слов: мне не нужны ни номера, ни буквы — не нужны даже сны. Пол в комнате Лены напомнил мне тот день, когда я обнаружил в кабинете кучу разбросанных книг. Единственное отличие состояло в том, что из этих книг были вырваны страницы, а это совсем другое дело.

Боль и чувство вины — об этом говорилось во второй главе всех книг о пяти — да, вроде как о пяти — стадиях принятия смерти, которые дала мне почитать тетя Кэролайн. Лена прошла первые две стадии, отрицание и гнев, поэтому я должен был предвидеть, что будет дальше. Думаю, что для нее третья стадия выразилась в добровольном отказе от того, что она любила больше всего на свете. От книг.

По крайней мере мне хотелось в это верить. Я старался не наступать на пустые, обуглившиеся книжные обложки и тут услышал доносившиеся из шкафа сдавленные рыдания, открыл дверцу и увидел ее. Она скорчилась в темноте, подтянув колени к подбородку.

«Все хорошо, Эль».

Она посмотрела на меня, но я не был уверен, что именно она увидела перед собой.

«Все мои книги говорили его голосом. Я не могла заставить их замолчать».

«Ничего страшного. Все хорошо».

Я знал, что долго это не продлится. Знал, что на самом деле ничего не хорошо. Мечась между гневом, страхом и горем, она переступила границу. По собственному опыту я прекрасно понимал, что оттуда нет возврата.

Наконец-то домой вернулась бабушка и сказала свое веское слово: со следующей недели Лена должна вернуться в школу, даже если не хочет. У нее был еще один вариант, о котором никто не решался говорить вслух — «Голубые дали», а может быть, какой-то аналог подобного заведения для чародеев. До того, как Лена примет решение, мне запрещалось видеть ее, только заносить ей домашнее задание. Каждый день я приезжал к ее дому на холме с пакетом из «Стой-стяни», набитым бесполезными тестами, упражнениями и темами сочинений.

«Почему? Что я такого сделал?»

«Думаю, они не хотят, чтобы я общалась с теми, кто нарушает мое душевное спокойствие. По крайней мере Рис так сказала».

«То есть я нарушаю твое душевное спокойствие?»

«Конечно, нарушаешь, но не так, как они думают».

Когда дверь спальни наконец распахнулась, я бросил пакет и заключил Лену в объятья. С нашей последней встречи прошло всего несколько дней, но я успел соскучиться по ставшему родным запаху ее волос — лимону и розмарину, но сегодня аромат исчез. Я зарылся носом в ее волосы.

«Я тоже по тебе скучал».

На ней была черная футболка и черные колготки, сверху донизу покрытые странными разрезами. Из пучка на затылке выбивались пряди волос. На шее висело ожерелье, цепочка перекрутилась. Под глазами — темные круги, и это не макияж. Я волновался за нее. Посмотрев ей через плечо на спальню, я еще больше встревожился.

Бабушка получила то, что хотела — ни единой сожженной книги, все вещи аккуратно разложены по местам. Это-то меня и беспокоило — ни единой написанной строчки, ни одного стихотворения, ни одной брошенной на пол страницы. Теперь стены были покрыты аккуратно приклеенными скотчем фотографиями, они превратились в своего рода забор, которым Лена отгородилась от мира.

«Священное место». «Покойся с миром». «Любимому». «Дочери».

На всех фотографиях были надгробия, снятые крупным планом, так что была хорошо видна грубая фактура камня и высеченные на них слова. Как много я на самом деле не знаю о ней, подумал я.

«Отцу». «Радость». «Отчаяние». «Вечный покой».

— Не знал, что ты увлекаешься фотографией.

— Да нет, не увлекаюсь, — смущенно ответила она.

— Они просто потрясающие!

— Говорят, мне это полезно. Я должна доказать всем, что понимаю, что он умер.

— Точно. Папе сказали, чтобы он вел дневник и записывал свои чувства.

Я тут же пожалел о сказанном. Не особенно лестное сравнение, но Лена, кажется, не обратила внимания. Интересно, сколько времени она провела с фотоаппаратом в «Саду вечного покоя» и как это все прошло мимо меня?

«Солдату». «Покойся с миром». «Сквозь темное стекло».

Я подошел к последней фотографии, единственной, которая выделялась среди прочих. «Харлей», прислоненный к надгробию. Блестящий, хромированный мотоцикл выглядел странно на фоне старых покосившихся надгробий. Чем дольше я смотрел на фотографию, тем сильнее билось сердце.

— А это что?

— Наверно, какой-то парень решил навестить могилку родственников, — небрежно махнув рукой, ответила Лена. — Просто… просто он оказался там, вот и все. Вообще-то я собиралась ее снять, освещение никуда не годится.

Она подошла к фотографии, открепила ее от черной стены, и та исчезла, остались только четыре пятнышка. За исключением фотографий, в комнате почти ничего не было, как будто Лена собрала вещи и уехала учиться в другой город. Пропала кровать. Пропали полки с книгами. Пропала старая люстра, которую мы так много раз заставляли качаться и боялись, что она рано или поздно упадет. На полу в центре комнаты лежал матрас, а рядом с ним — крошечный серебряный воробей. На меня нахлынули воспоминания о похоронах — вырванные с корнем магнолии, серебряная птичка на измазанной грязью ладони Лены. Я попытался выкинуть из головы воробья и не думать, почему Лена держит его рядом с кроватью. Боюсь, к Мэкону это не имеет никакого отношения…

— Здесь все так изменилось…

— Ну, сам понимаешь. Весенняя уборка. А то я тут такой бардак развела.

На матрасе лежало несколько потрепанных книжек. Не глядя, я взял одну и раскрыл и сразу понял, что совершил ужасное преступление. Под заклеенной скотчем обложкой «Доктора Джекила и мистера Хайда» оказался блокнот со спиральным переплетом, и я посмел открыть его прямо у нее на глазах! Как ни в чем не бывало, как будто я имею полное право читать ее записи!

И тут я понял еще кое-что: почти все страницы были абсолютно чистыми! Мне стало нехорошо, совсем как в тот день, когда я обнаружил, что мой папа не пишет роман, а просто изрисовывает страницы странными каракулями одну за другой.

Лена никогда не расстается с блокнотом. Если она перестала записывать туда все, что приходит ей в голову, значит, все еще хуже, чем я думал.

— Итан! Ты что делаешь?!

— Прости, Эль, — умоляюще сказал я, закрывая блокнот. — Я думал, это просто книга. Ну, в смысле, он же выглядит как обычная книга! Мне и в голову бы не пришло, что ты оставишь свой блокнот на видном месте, где его кто угодно может прочитать.

Она даже не взглянула на меня, только крепче прижала блокнот к груди.

— Почему ты перестала писать? Я думал, ты любишь писать.

— Люблю, — коротко ответила она и протянула мне блокнот.

Лена пролистнула пустые страницы, и на них появились крошечные буквы, строчки наползали друг на друга, некоторые слова были зачеркнуты несколько раз, исправлены и переписаны заново.

— Ты наложила на него заклятие?

— Я стерла эти слова из реальности смертных. Если я не захочу показывать их кому-то, они будут видны только чародею.

— Отлично! Первый человек, которому может прийти в голову почитать твои записи, — Рис, и она чисто случайно чародейка.

— Зачем ей читать мой блокнот? Ей достаточно просто посмотреть на меня.

Рис обожала раздавать приказания и к тому же была крайне любопытна, но она — сивилла. Стоит ей посмотреть тебе в глаза, и она уже знает все твои сокровенные мысли, даже то, что ты еще только собираешься сделать. Поэтому я старался поменьше попадаться ей на глаза.

— И зачем же такая секретность? — спросил я, плюхнувшись на матрас.

— Не знаю, — грустно ответила Лена, тоже садясь. — Мне все время хочется писать. Может быть, мне кажется, что меня никто не понимает или не может понять.

— То есть я тебя понять не могу, — процедил я сквозь зубы.

— Я не это имела в виду.

— А кому еще из смертных может прийти в голову прочитать твои записи?

— Ты просто не понимаешь!

— А мне кажется, понимаю!

— Может быть, но не все!

— Я бы понял все, если бы ты хотя бы попыталась объяснить мне!

— Не получится, Итан. Я не могу объяснить.

— Дай мне блокнот, — попросил я, протянув руку.

— Ты все равно не сможешь там ничего прочитать, — скептически приподняла бровь Лена, протягивая мне блокнот.

Я открыл первую страницу. Не знаю, по чьей воле — то ли Лены, то ли самого блокнота — на странице медленно, одна за другой проявились буквы. То, что я прочитал, оказалось не очередным стихотворением и не текстом песни. Слов было немного, страницу покрывали странные рисунки, фигуры, спирали, как будто это каталог татуировок.

Внизу страницы был список:

Лена выхватила блокнот у меня из рук. На этой странице было еще несколько строчек, но я не успел их прочитать.

— Перестань!

— Что такое? — удивленно спросил я.

— Ничего, это очень личное! Ты не должен был это увидеть!

— Так почему же я все-таки увидел?

— Наверно, я неправильно произнесла заклинание Verbum Celatum. Тайное слово, — добавила она, растерянно посмотрев на меня с неожиданной нежностью. — Но это неважно. Я пыталась вспомнить ту ночь… ночь, когда Мэкон ушел.

— Умер, Эль. Ночь, когда Мэкон умер.

— Я знаю, что он умер! Конечно, умер! Просто мне не хочется говорить об этом!

— Думаю, у тебя депрессия. Это нормально.

— Что — это?

— Это следующая стадия.

— Я знаю, что твоя мама и мой дядя умерли! — в ярости закричала Лена. — Но у меня свои стадии проживания горя! Это не дневник, куда я записываю свои чувства. Я — не твой отец, и я — не ты, Итан! Мы не настолько похожи, насколько тебе кажется!

Мы давно не обменивались такими взглядами, возможно, вообще никогда. Это было поразительно: я вдруг понял, что с того момента, как я вошел в комнату, мы все время говорили вслух, ни разу не воспользовавшись кельтингом. Впервые я не знал, о чем думает Лена, а она не понимала, что чувствую я.

Но вскоре она поняла, сделала шаг мне навстречу и обняла меня, потому что я впервые заплакал при ней.

Вернувшись домой, я увидел, что свет не горит, но заходить все равно не стал. Я присел на крыльцо; в темноте метались светлячки. Мне хотелось побыть одному, никого не видеть. Откуда-то я точно знал, что Лена не услышит мои мысли. Когда сидишь один в темноте, сразу понятно, как огромен мир и как мы все далеки друг от друга. Кажется, что звезды так близко, будто можно протянуть руку и дотронуться до них, но это невозможно. Иногда кажется, что многое гораздо ближе, чем на самом деле. Я долго вглядывался в темноту и вдруг увидел, как что-то мелькнуло рядом со старым дубом во дворе перед домом. Пульс сразу участился: большинство жителей Гэтлина не запирают дверь на ночь, но я знаю множество существ, которых замок не остановит. Воздух едва заметно задрожал, как от волны жара. И тут я понял, что никто не пытается проникнуть в мой дом — просто кто-то решил сменить один дом на другой.

Люсиль, кошка Сестер, подошла к крыльцу, и в темноте загорелись голубые огоньки глаз.

— Я же говорил, что рано или поздно ты найдешь дорогу домой. Вот только ты домом ошиблась.

Люсиль склонила голову набок, словно прислушивалась.

— Знаешь, после этой выходки Сестры тебя навсегда посадят на поводок.

Люсиль посмотрела на меня таким взглядом, будто поняла каждое слово. Как будто она прекрасно осознавала последствия своего побега, но почему-то ей было необходимо уйти. Передо мной замельтешил светлячок, Люсиль спрыгнула со ступеньки, светлячок поднялся выше, но глупая кошка все равно попыталась достать его. Она отказывалась понимать, что он гораздо дальше, чем кажется. Как звезды. Как многое в этом мире.

6.12

ДЕВУШКА ИЗ МОИХ СНОВ

Темнота.

Я ничего не видел, но чувствовал, как воздух уходит из легких. Вокруг все было в дыму, я кашлял и задыхался.

«Итан!»

Я слышал ее голос, но он доносился откуда-то издалека. Воздух казался мне раскаленным, пахло пеплом и смертью.

«Итан, нет!»

У меня над головой сверкнул нож, раздался зловещий смех. Сэрафина. Я знал, что это она, хотя и не видел ее лица.

Нож разрезал кожу, вошел мне прямо в живот, и я вдруг понял, где нахожусь.

Я — в Гринбрайре, на крыше склепа, и скоро меня не станет. Я попытался закричать, но не смог выдавить ни звука. Сэрафина запрокинула голову и рассмеялась. Это она воткнула нож мне в живот. Я умирал, а она смеялась. Кровь текла ручьями: из ушей, из носа, изо рта. Ее ни с чем не спутаешь — соленая, с медным привкусом.

Легкие отяжелели, словно два мешка с цементом. В ушах так сильно шумело, что через некоторое время я перестал слышать ее голос, и меня наполнило знакомое ощущение потери. Зеленое и золотистое. Лимоны и розмарин. Родной запах пробивался сквозь запах крови, дыма и пепла. Лена.

Я всегда думал, что не смогу без нее жить. Что ж, теперь мне и не придется.

— Итан Уот! Почему я до сих пор не слышу шума воды в душе?

Я проснулся весь в поту и подскочил на кровати. Засунул руку под футболку и пробежал пальцами по коже. Крови не было, но чувствительность в том месте, где во сне в меня вошел нож, повысилась.

Я стянул футболку и уставился на ломаную розовую линию. По низу живота тянулся длинный шрам, похожий на след от колотой раны. Он появился ниоткуда, от раны, нанесенной мне во сне.

С той единственной разницей, что он был настоящим и болел. Такие сны не снились мне с дня рождения Лены, почему же они вдруг вернулись? Когда-то для меня было обычным делом просыпаться и обнаруживать, что простыни испачканы в грязи или что я надышался дыма, но я впервые проснулся от боли. Я попытался стряхнуть с себя это ощущение, повторяя, что этого на самом деле не произошло, но живот все равно сводило. С тоской взглянув в открытое окно, я подумал, как было бы здорово, если бы Мэкон украл окончание этого сна! Мне хотелось, чтобы он оказался рядом, и не только по этой причине.

Я закрыл глаза, попытался сосредоточиться и позвать Лену, хотя прекрасно знал, что ничего не выйдет. В последнее время она постоянно отгораживалась от меня.

Снизу донесся голос Эммы:

— Если ты вознамерился опоздать на последний экзамен, будешь сидеть на сладких кукурузных лепешках в своей комнате все лето! Даю слово!

С тех пор как Люсиль Бэлл неожиданно нарисовалась на моем крыльце, каждое утро она сидела на кровати и смотрела на меня. Я отнес ее бабушке Мерси, но на следующий день она появилась на пороге нашего дома. После этого бабушка Пру убедила сестер, что Люсиль дезертировала, и кошка переехала жить к нам. Меня удивило, что Эмма согласилась впустить Люсиль в дом, но у нее на то были свои причины.

— А что плохого в том, чтобы иметь в доме кошку? Они могут видеть то, чего не видят люди, также как и существа из другого мира: и хорошие, и плохие. К тому же кошки ловят мышей!

Люсиль, можно сказать — Эмма животного мира!

Я кое-как залез в душ, струи горячей воды потекли по телу, смывая все, что произошло ночью. Все, кроме шрама. Я сделал воду погорячее, но мое сознание все равно блуждало где-то далеко: странный сон, нож, смех.

Итоговая контрольная по английскому!

Черт!

Я заснул за учебниками и не успел все доучить!

Завалю контрольную — не сдам английский, с какой бы стороны от нашей слабовидящей учительницы я ни оказался. Оценки в этом полугодии у меня и так, мягко говоря, не блестящие, а если честно — мы с Линком упорно боремся за звание худшего ученика. Я и раньше вел себя по принципу «зачем учиться — и так прокатит», а в этом полугодии вообще чуть не завалил историю, потому что мы с Леной бойкотировали обязательную реконструкцию битвы на Медовом холме, которая совпала с ее днем рождения. Завалю английский — просижу все лето в допотопной школе, где даже кондиционеров нет, а то, глядишь, и на второй год оставят. К сегодняшнему дню мы должны были подготовить особенно заумную тему. Кажется, ассонанс.

Или консонанс? Все пропало!

— Добавки? — подозрительно покосилась на меня Эмма. — Не знаю, что ты задумал, но лучше тебе этого не делать!

Уже пятый день подряд размеры завтрака превосходили все мыслимые ожидания. Экзамены шли всю неделю, а Эмма считала, что количество съеденного мной напрямую влияет на то, как я их сдам. С понедельника я съел примерно столько яичницы с беконом, сколько вешу сам. Чего удивительного, что теперь мой желудок пытается отомстить и посылает мне ночные кошмары? По крайней мере, я изо всех сил старался убедить себя, что причина именно в этом, грустно ковыряя вилкой яичницу.

— Постарайся сегодня не испытывать мое терпение, Итан Уот! — пригрозила Эмма, плюхнув на тарелку очередную порцию.

Я совершенно не собирался с ней спорить, у меня и своих проблем выше крыши. На кухню зашел папа, открыл буфет и пошарил там в поисках кукурузных хлопьев.

— Не дразни Эмму. Ты же знаешь, она этого не любит. — Он взглянул на нее, помахав в воздухе ложкой. — Этот мой мальчишка настоящий с-о-р-в-а-н-е-ц! Восемь букв, как в…

— Митчелл Уот! — прикрикнула Эмма и хлопнула дверцей. — Сейчас сорванцу голову оторвут, если он не прекратит шариться по моему буфету!

Папа рассмеялся, и, клянусь, Эмма улыбнулась ему в ответ! Мой сумасшедший отец отлично знал, как сделать так, чтобы Эмма снова стала похожа на себя. Очарование момента быстро пропало, лопнуло, словно мыльный пузырь, но я заметил: медленно, но верно, все меняется.

Я еще не привык, что отец ходит по дому в дневное время, насыпает себе в тарелку хлопья и болтает со мной о том, о сем. Неужели это тот же самый человек, которого тетя поместила в «Голубые дали» четыре месяца назад?! Нельзя сказать, чтобы он переродился, как обещала тетя Кэролайн, но вынужден признаться — его просто не узнать. Он, конечно, не бегал вокруг меня с сэндвичами с курицей, но все чаще и чаще выходил из кабинета, а иногда — даже из дома. Мэриан выхлопотала папе место приглашенного лектора на отделении английского языка в Университете Чарльстона. Папе приходилось добираться до работы два часа на автобусе, хотя на машине он доехал бы туда за сорок минут, но ему пока не разрешили садиться за руль. Он выглядел почти счастливым. Все в мире относительно, но для человека, который провел несколько месяцев взаперти в кабинете, рисуя на бумаге странные каракули, он действительно казался счастливым. Да, стандарты невысокие, ну и что тут такого?

Если жизнь моего папы так резко изменилась, если Эмма снова начала улыбаться, возможно, у Лены тоже есть шанс.

Ведь правда?

Но грезы мои продолжались недолго: Эмма вернулась на тропу войны, у нее это на лице было написано. Папа сел рядом со мной и налил молока в хлопья. Эмма вытерла руки о передник и заявила:

— Митчелл, ну-ка положи себе яичницу! Хлопья — это не завтрак.

— И тебе доброго утра, Эмма, — с улыбкой ответил отец.

Бьюсь об заклад, именно так он улыбался, когда был маленький!

Эмма с прищуром посмотрела на него и с грохотом брякнула на стол рядом с моей тарелкой стакан шоколадного молока. Вообще-то я давно перестал его пить, но для Эммы я навсегда останусь шестилетним мальчуганом.

— Не нравится мне все это, — фыркнула Эмма, вываливая мне в тарелку огромную порцию бекона. — Ты же просто ходячий труп! Твоему мозгу нужно питание, если ты хочешь сдать экзамены!

— Да, мэм.

Я взял стакан воды, который она налила папе, и залпом выпил. Эмма предупреждающе подняла свою знаменитую деревянную ложку с дыркой в середине, которую я называл «одноглазым ужасом». Когда я был маленький, стоило мне в чем-то провиниться, как она хватала эту ложку и начинала гоняться за мной по дому, размахивая ею, хотя ни разу не ударила. Я уворачивался, как мог, чтобы не портить игру.

— И лучше бы тебе сдать все экзамены! Не позволю, чтобы ты ошивался в этой школе все лето, как мальчишки Петти! Пойдешь работать, как обещал, — фыркнула она, взмахнув ложкой. — Безделье — источник проблем, а их у тебя и без того полно!

Папа улыбнулся, едва сдерживая смех. Наверняка Эмма говорила ему то же самое, когда он был в моем возрасте.

— Да, мэм, — смиренно ответил я.

У дома засигналила машина, раздались гулкие басы «битера», я вскочил и схватил рюкзак, Эмма погрозила мне вслед ложкой. Я запрыгнул в «битер» и опустил окно. Бабушка добилась своего: неделю назад, под самый конец учебного года, Лена вернулась в школу. В первый день я поехал за ней, по дороге зашел в «Стой-стяни» и купил ей знаменитых на весь город липких булочек, но когда я добрался до Равенвуда, оказалось, что Лена уже уехала. С тех пор она ездила в школу сама, так что мы с Линком снова оказались вдвоем в старом добром «битере».

Линк сделал потише музыку, грохотавшую на весь квартал.

— Не позорь меня в школе, Итан Уот! Уэсли Джефферсон Линкольн, немедленно выключи музыку! У меня от этих жутких звуков вся брюква завянет!

Линк засигналил в ответ, Эмма постучала ложкой по почтовому ящику, подбоченилась и смягчилась:

— Если будете хорошими мальчиками и сдадите эти ваши экзамены, может быть, я даже испеку вам пирог.

— Неужели гэтлинский персиковый, мэм?

— Возможно, — хмыкнула Эмма.

За все эти годы Эмма полюбила Линка и питала к нему слабость, хотя никогда в жизни не призналась бы в этом. Линк считал, что это из-за того, что Эмме жаль его мать, которой пришлось пережить нападение похитителей тел в лице Сэрафины, но дело не в этом. Она переживала за Линка.

— Поверить не могу, что пареньку приходится жить в одном доме с этой женщиной! Лучше бы он вырос в стае волков! — заявила Эмма на прошлой неделе, заворачивая для него ореховый пирог.

— Мама Лены и моя мама в одном флаконе — о большем и мечтать нельзя, — с ухмылкой сказал Линк. — Да Эмма за всю жизнь не пекла для меня столько пирогов!

Больше о кошмаре, в который превратился день рождения Лены, Линк не говорил ничего. Тема была закрыта, и «битер» плавно тронулся с места, выезжая на трассу. Мы, понятное дело, как всегда, опаздывали.

— Английский выучил? — спросил я без особых ожиданий — Линк не открывал учебников с седьмого класса.

— He-а. Спишу у кого-нибудь.

— У кого?

— Тебе-то какая разница? У кого-нибудь поумней тебя!

— Да ты что? В прошлый раз ты списал у Дженни Мастерсон, и вы оба получили по паре!

— Да мне просто времени не хватило, я песню сочинял! Может, будем играть на окружной ярмарке. Вот, зацени!

Линк поставил запись и принялся подпевать. Звучало ужасно — он же подпевал сам себе: «Крошка Леденец исчезла, не попрощавшись, я звал тебя, но ты даже не обернулась».

Обалдеть, еще одна песня о Ридли! Хотя чему тут удивляться: последние четыре месяца все песни Линка посвящены ей. Я уже начал думать, что он навсегда подсел на кузину Лены, ее полную противоположность. Ридли — сирена, обладающая даром убеждения, она может получить все, что ее душе угодно, просто лизнув леденец. Последним угодным ее душе оказался Линк. Она нагло использовала его, а потом исчезла, но он никак не мог забыть ее, и его сложно в чем-то обвинять — нелегко любить темную чародейку. Да и светлую тоже.

Несмотря на оглушительный вой, доносившийся из динамиков, я продолжал думать о Лене, постепенно голос Линка становился все тише, и тут я услышал «Семнадцать лун». Только с другим текстом.

Семнадцать лун, семнадцать лет,

В глазах пылает темный свет,

Уж пробил час, и он зовет,

Костер пылает, луна не ждет…

Пробил час? Что это значит? До семнадцатого дня рождения Лены больше восьми месяцев. Почему час уже пробил? Кто такой «он» и что это за костер?

Линк отвесил мне щелбан, и песня стихла. Он заорал, перекрикивая собственную демо-запись:

— Если получится приглушить слабую долю, будет настоящий кач!

Я посмотрел на него непонимающим взглядом и еще раз схлопотал по лбу.

— Эй, чувак, перестань! Это же просто экзамен! У тебя такой вид, как будто сейчас стошнит!

Вообще-то, Линк был близок к истине.

«Битер» въехал на парковку школы «Джексон». Даже не верилось, что сегодня — последний день занятий. Тем более что для учеников старших классов на этом все не заканчивается: завтра им предстоит выпускной, вечеринка на всю ночь, наутро многих ждет жестокое похмелье. А вот нам и ученикам младших классов остался еще один экзамен до обретения вожделенной свободы.

Мимо нас, демонстративно не глядя в нашу сторону, продефилировали Саванна и Эмили. На них были еще более короткие юбки, чем обычно, из-под маек торчали завязки купальников. Яркие футболки с радужными разводами и розовая клетка.

— Глянь, сезон бикини открыт, — ухмыльнулся Линк.

А я-то и забыл! После экзамена мы обычно ездим на озеро. Каждый уважающий себя ученик сегодня должен надеть купальник или плавки, потому что официальным началом лета считается день, когда все первый раз купаются на озере Моултри. У нас есть свое место, недалеко от Монкса, где озеро шире и глубже, там легко представить себе, что плывешь в океане, с той единственной разницей, что можно наткнуться на сома и запутаться в тине. В прошлом году в этот день я ехал на озеро на грузовике брата Эмори с Эмили, Саванной, Линком и половиной баскетбольной команды. Но это было год назад.

— Поедешь?

— Не-а.

— Я захватил запасные плавки, правда, они не такие крутые, как мои, — похвастался Линк, задирая рубашку, чтобы показать ярко-оранжевые плавки в желтую клетку, такие же сдержанно-элегантные, как и их владелец.

— Я, пожалуй, пропущу.

Линк понимал, почему я отказываюсь, но мне не хотелось произносить этого вслух. Надо было сделать вид, что все в порядке. У нас с Леной все в порядке.

— Не сомневаюсь, Эмили жаждет поделиться с тобой полотенцем, — не сдавался Линк.

Это была шутка, мы оба прекрасно знали, что она скорее удавится. Кампания по демонстрации сочувствия окончилась, как и акции по проявлению ненависти. Мы стали слишком легкой добычей, никакого адреналина — это как ловить рыбок в аквариуме.

— Забудь об этом.

Линк остановился и взял меня за плечо, но я сбросил его руку, прежде чем он успел открыть рот. Я знал, что он мне скажет, и считал, что этому разговору лучше даже не начинаться.

— Да ладно тебе! У нее умер дядя, я знаю. Перестаньте ходить с таким видом, как будто вы все еще на похоронах. Я знаю, ты любишь ее, но…

Он не закончил фразу, но мы оба понимали, что он хотел сказать. Больше Линк об этом не заговаривал, потому что Линк — это Линк, он всегда садится со мной за один стол в столовой, даже когда все остальные стараются обходить меня за километр.

— Все в порядке.

Все наладится. Должно наладиться. Я не представлял себе, как можно жить без нее.

— На тебя смотреть больно, парень. Она обращается с тобой, как…

— Как? — с вызовом спросил я, сжимая кулаки.

Мне просто нужен был повод, какой угодно. Мне казалось, что еще немного, и я взорвусь, так мне хотелось поколотить кого-нибудь.

— Ну, так, как девчонки обычно обращаются со мной.

Думаю, он ждал, что я ударю его. Может, даже специально провоцировал меня, считая, что мне это поможет. Я разжал кулаки: Линк — это Линк, как бы мне иногда ни хотелось надрать ему задницу.

— Прости, чувак.

— Без проблем, псих, — рассмеялся Линк и, ускорив шаг, пошел по коридору.

Я поднимался по лестнице навстречу неизбежной каре, остро ощущая уже привычное одиночество. Возможно, Линк прав: не знаю, сколько наши с Леной отношения будут продолжаться, если она не изменит поведение. Все стало по-другому, это очевидно даже Линку, а значит, пора взглянуть правде в лицо. У меня заболел живот, я схватился за бок, словно пытаясь выдавить внезапно охватившую меня боль голыми руками.

«Где ты, Эль?»

Я влетел в класс и уселся за парту за секунду до звонка. Лена сидела рядом, как всегда на «зрячей стороне», но была сама на себя не похожа.

На ней была надета белая майка-поло на пару размеров больше, черная юбка, гораздо короче, чем она носила три месяца назад. Юбки почти не видно из-под рубашки, принадлежавшей Мэкону. На это я почти не обращал внимания. На цепочке на шее висело кольцо, которое Мэкон всегда крутил на пальце, пребывая в задумчивости. Цепочка была новая, рядом оказалось кольцо моей матери. Старая цепочка порвалась в день рождения Лены и потерялась где-то под слоем пепла. Я подарил ей это кольцо в знак любви, хотя не уверен, что Лена помнила об этом. В любом случае, Лена преданно носила на шее наших призраков, мой и свой, отказываясь расставаться с ними. Моя ушедшая мать и ее ушедший дядя, заключенные в золото, платину и другие драгоценные металлы, болтались на цепочке над ее любимым ожерельем, спрятанные под складками чужой рубашки.

Миссис Инглиш раздавала тесты и совершенно не удивлялась, что полкласса пришло в купальниках или с пляжными полотенцами наперевес. У Эмили при себе было и то и другое.

— Пять кратких ответов, по десять баллов каждый, открытые тестовые вопросы, двадцать пять баллов, и эссе, двадцать пять баллов. На этот раз никакого Страшилы Рэдли, уж простите! Лето еще не наступило, дети!

Осенью мы читали «Убить пересмешника». Помню, как Лена впервые вошла в этот класс, прижимая к груди потрепанную книжку.

— Страшила Рэдли умер, миссис Инглиш. Проткнут колом прямо в сердце.

Не знаю, кто это сказал — кто-то из девчонок, сидевших на задних рядах вместе с Эмили, но всем было понятно, что речь идет о Мэконе. Фраза предназначалась Лене, совсем как раньше. Я напрягся, по классу пронесся сдавленный смех. Я с ужасом ждал, что сейчас из оконных рам вылетят стекла, или еще чего-нибудь в этом роде, но Лена никак не отреагировала. Наверное, не услышала или решила больше не обращать внимания на их выходки.

— Бьюсь об заклад, старика Равенвуда даже нет на городском кладбище! Гроб наверняка пуст, если он вообще имеется, — сказала Эмили так громко, что даже миссис Инглиш направила взгляд своего единственного глаза на задние парты.

— Заткнись, Эмили! — прошипел я.

На этот раз Лена обернулась и посмотрела прямо на Эмили. Этого оказалось вполне достаточно — Эмили уткнулась в свой тест, как будто имела хоть какое-то представление о содержании «Мистера Джекила и доктора Хайда». Никому из них не хотелось вставать на пути у Лены, они были способны только на сплетни и злые шутки. Лена стала новым Страшилой Рэдли. Интересно, что бы сказал об этом инциденте Мэкон… Я погрузился в размышления, и тут из дальнего угла класса раздался крик.

— Пожар! Помогите!

Тест загорелся прямо у Эмили в руках. Она уронила его на покрытый линолеумом пол и орала как резаная. Миссис Инглиш схватила свою кофту, висевшую на спинке стула, подошла к Эмили, повернулась здоровым глазом, чтобы видеть, что делает, и тремя громкими шлепками потушила огонь. Обугленный дымящийся тест остался лежать на обугленном дымящемся пятне на полу.

— Клянусь, он сам загорелся, пока я писала! Спонтанное возгорание!

Миссис Инглиш взяла с парты Эмили блестящую черную зажигалку и сунула ее ей под нос.

— Да что вы говорите! Собирайте вещи, объясняться будете с директором Харпером!

Эмили выбежала, а миссис Инглиш строевым шагом вышла в центр класса. Когда она проходила мимо меня, я заметил, что на зажигалке красовалась гравировка в виде серебряного полумесяца.

Лена уставилась в тест и начала писать. Я смотрел на ее чересчур свободную майку, под которой позвякивало ожерелье. Волосы были убраны в странный пучок — теперь она все время ходила с такой прической, но не объясняла почему. Я ткнул ее в бок карандашом. Она положила ручку, взглянула на меня и криво усмехнулась — лучшее, на что я мог рассчитывать. Я улыбнулся в ответ, но она уже снова глядела в тест, как будто ассонанс и консонанс интересовали ее куда больше, чем моя скромная персона. Как будто ей было больно смотреть на меня или — что еще хуже — как будто ей просто не хотелось смотреть на меня.

Прозвенел звонок, и школа «Джексон» превратилась в настоящий Марди Грасс. Девчонки поснимали топики и побежали на парковку в одних купальниках. Шкафчики опустели, тетрадки полетели в урны. Разговоры перешли в крик, а потом — в истошные вопли — восьмиклассники стали девятиклассниками, девятиклассники — десятиклассниками, а те, в свою очередь, перешли в одиннадцатый класс. Наконец-то все обрели то, о чем мечтали целый год, — свободу и начало чего-то нового!

Все, кроме меня.

Мы с Леной вместе дошли до парковки. Она то и дело задевала меня сумкой, иногда мы случайно прикасались друг к другу. Я почувствовал электрическое напряжение, которое было между нами несколько месяцев назад, но холод оставался неизменным. Она сделала шаг в сторону, чтобы не задевать меня.

— Ну, как у тебя? — попытался я завести разговор, как будто мы были чужими людьми.

— Что — как?

— Как тест?

— Наверное, завалила. Я особо не готовилась.

Вообще-то, я не представлял, как Лена могла не подготовиться, если учесть, что когда мы читали «Убить пересмешника», она несколько месяцев отвечала на все вопросы.

— Да ты что? А я вот попал сто из ста! Стянул экземпляр теста со стола у миссис Инглиш на прошлой неделе, — нагло соврал я.

Задумай я такое, меня бы застукали еще до того, как я успел бы додумать эту мысль в доме Эммы. Но Лена все равно меня не слушала.

— Эль? Ты меня слушаешь?

Я хотел рассказать ей о странном сне, но для этого надо было, чтобы она хотя бы заметила, что я существую.

— Извини, голова другим занята, — отвела взгляд Лена.

Да, негусто. Но все-таки лучше, чем ничего.

— Чем — другим?

— Ничем, — немного помедлив, ответила она.

«Ничем хорошим? Или чем-то, о чем здесь лучше не говорить?»

Она остановилась и повернулась ко мне, отказываясь отвечать мне на кельтинге:

— Мы уезжаем из Гэтлина. Всей семьей.

— Что?!

Такого я не ожидал. Видимо, на это Лена и рассчитывала. Она закрылась от меня, я не мог больше читать ее мысли, понимать, что происходит в ее душе, угадывать, какими чувствами она не хочет делиться со мной. Я думал, ей просто нужно время, не понимая, что ей нужно время, в котором нет меня.

— Я не хотела говорить тебе. Не насовсем, всего на несколько месяцев.

— Это как-то связано с…

Я не договорил, почувствовав знакомую панику.

— Нет, это не имеет к ней отношения. Бабушка и тетя Дель думают, что если я уеду из Равенвуда, то буду меньше думать об этом. Меньше думать о нем.

А я услышал: «если я уеду от тебя».

— Так не получится, Лена.

— Почему?

— Ты не сможешь забыть Мэкона, просто сбежав.

— Да что ты? — раздраженно ответила она, сразу же напрягшись при одном упоминании его имени. — У тебя в книжке так написано? И на какой стадии я нахожусь? На пятой? Ну, максимум на шестой!

— Ты правда так думаешь?

— Вот, кстати, отличная стадия: забудь обо всем и выбирайся из этой истории, пока еще можешь! Думаешь, мне до нее еще далеко?

Я застыл на месте.

— Ты действительно хочешь этого?

Она нервно крутила в руках ожерелье, длинную серебряную цепочку, прикасаясь к подвескам — крошечным частям нашей жизни, символам того, что мы делали вместе, что мы видели вместе. Она так напряженно теребила его в руках, что на секунду мне показалось, будто ожерелье порвется.

— Не знаю. С одной стороны, мне хочется уехать и никогда не возвращаться сюда, с другой стороны, я не вынесу этого, потому что он любил Равенвуд и оставил его мне.

«Это единственная причина?» — спросил я, в надежде, что она закончит фразу и скажет, что не хочет уезжать от меня.

Но Лена больше ничего не сказала.

— Может быть, поэтому нам снятся сны о той ночи, — попробовал я сменить тему.

— Ты о чем? — неожиданно заинтересовалась она.

— Сон, который приснился нам вчера, про твой день рожденья. Ну то есть все было, как тогда, за исключением того, что Сэрафина убила меня, очень реально. Когда я проснулся, то обнаружил вот что.

Я задрал рубашку, демонстрируя Лене выпуклый розовый шрам, зигзагом рассекавший мой живот. Лена побледнела, и я испугался, что она сейчас потеряет сознание. Впервые за многие недели я увидел в ее глазах хоть какое-то проявление чувств.

— Я не знаю, о чем ты, — серьезно сказала она. — Мне сегодня ночью ничего не снилось.

— Странно! Обычно нам снится одно и то же.

Я пытался говорить спокойно, но сердце отчаянно билось в груди. С тех пор как мы познакомились, нам все время снились одинаковые сны. Именно они стали причиной полуночных визитов Мэкона в мою комнату — он забирал те их части, которые Лена не должна была увидеть. Мэкон говорил, что между нами существует такая сильная связь, что Лена видит мои сны. И что же тогда стало с этой связью, если она больше их не видит?

— Та самая ночь, твой день рождения. Я услышал, как ты зовешь меня, и полез на крышу гробницы. Там меня поджидала Сэрафина с ножом в руках.

Лена выглядела так, как будто ее сейчас стошнит. Возможно, мне стоило остановиться, но я не мог. Я продолжал говорить, сам не понимая, к чему это.

— Что произошло той ночью, Эль? Ты мне так и не рассказала. Может быть, поэтому теперь мне это снится.

«Итан, я не могу. Не вынуждай меня».

Даже не верится! Она вернулась в мою голову! Она снова разговаривает со мной с помощью кельтинга! Я попробовал распахнуть едва приоткрывшуюся дверь:

«Мы можем поговорить об этом. Ты должна поговорить со мной».

Не знаю, что чувствовала Лена, но она оборвала разговор. Дверь между нашими сознаниями захлопнулась.

— Ты прекрасно знаешь, что произошло. Ты упал, пытаясь залезть на крышу гробницы, и потерял сознание.

— А что стало с Сэрафиной?

— Не знаю, — ответила Лена, теребя ремень сумки. — Повсюду загорелся огонь, помнишь?

— И она просто взяла и испарилась?

— Не знаю. Из-за дыма ничего не было видно, а когда он рассеялся, она уже исчезла, — ответила Лена, как будто оправдываясь, как будто я обвиняю ее в чем-то ужасном. — И вообще, что в этом такого? Тебе приснился сон, а мне — нет. Ну и что? Это просто сон, он ничего не значит.

Лена развернулась и собиралась уйти, но я обогнал ее и снова поднял рубашку:

— А как ты объяснишь это?

Ломаная линия шрама оставалась розовой, едва затянувшейся. Зрачки Лены расширились, в них отражались лучи первого летнего солнца. Ее ореховые глаза отливали золотистым. Она не сказала ни слова.

— И песня! Она меняется! Я знаю, ты тоже слышишь ее. Пробил час? Может, поговорим об этом?

Она попятилась. Надо понимать, это и есть ответ. Но мне было наплевать, потому что я просто не мог остановиться.

— Что-то происходит, верно?

Она затрясла головой.

— Лена, что происходит?

Не успел я договорить, как нас догнал Линк и хлестнул меня полотенцем.

— Похоже, сегодня на озеро никто не поедет, ну разве что вы двое.

— В смысле?

— Посмотри на шины, мой избиенный друг! У всех машин на парковке колеса спущены, даже у «битера»!

— У всех машин?!

Жирный, любивший похалтурить охранник школы «Джексон» будет вне себя! Я посчитал, сколько машин стоит на парковке: достаточно, чтобы слухи дошли аж до Саммервилля, а то и до шерифа. Тут нужен кто-то покруче Жирного.

— У всех, кроме Лены.

Линк показал пальцем на припаркованный неподалеку «фастбек». Я все еще никак не мог привыкнуть к тому, что Лена ездит на нем. На парковке царил хаос: Саванна без умолку говорила по телефону, Эмили кричала на Иден Уэстерли. Похоже, баскетбольная команда никуда не поедет.

— Ну с ними все ясно, я не против, но «битер»-то за что? У меня денег нет колеса менять, — толкнул он Лену в плечо.

Я посмотрел на нее. Она была в полной прострации.

«Лена, это ты сделала?»

— Это не я.

Что-то тут не так. Лена, которую я знал, открутила бы нам головы, если бы мы посмели задать ей такой вопрос.

— Думаешь, это дело рук Ридли или… — Я посмотрел на Линка и осекся, решив не упоминать при нем имени Сэрафины.

— Нет, это не Ридли, — неуверенно сказала она странным голосом. — Хотите верьте, хотите нет — она не единственная, кто ненавидит смертных.

Линк вслух задал вопрос, который вертелся на языке у нас обоих:

— А откуда ты знаешь?

— Знаю, и все.

Сквозь шум, стоявший на парковке, пробилось рычание разгоняющегося мотоцикла. Мимо пронесся парень в черной футболке, выпустив завесу из выхлопных газов в лица разъяренной группе поддержки, и быстро исчез из виду. Лицо закрывал шлем. Зато «Харлей» ничем не скроешь.

И тут у меня засосало под ложечкой. Мотоцикл показался мне знакомым. Где я мог видеть его раньше? Ни у кого в «Джексоне» мотоцикла не было. Самое близкое — «АТВ» Хэнка Портера, который был выведен из строя на последней вечеринке у Саванны. По крайней мере так говорили — сам-то я исключен из списка приглашенных. Лена уставилась вслед мотоциклу, как будто увидела привидение.

— Пойдемте отсюда, — отрезала она и почти бегом направилась к машине.

— Куда? — спросил я, пытаясь догнать ее.

— Куда угодно, но подальше отсюда!

6.12

ОЗЕРО

— Если это сделала не Ридли, то почему твою машину не тронули? — не отставал я.

Происшествие на парковке никак не шло у меня из головы. Да еще этот мотоцикл, почему он показался мне знакомым?

— Наверное, совпадение, — бросила через плечо Лена, не сводя глаз с озера.

— Да что ты?

Никто из нас давно не верил в совпадения. Я набрал в ладони горсть коричневатого песка.

Если не считать Линка, озеро принадлежало нам двоим. Остальные, видимо, стояли в очереди в «Бритиш Петролеум», пытаясь оказаться в числе тех счастливчиков, кто успеет купить новые покрышки, прежде чем запасы Эда исчерпаются.

В любом городе люди снова надели бы обувь, обозвали песок грязью, а озеро — болотом, но в Гэтлине другого места для купания, кроме мрачных вод Моултри, просто нет. Северный берег порос лесом, а от трассы надо еще прилично пройти пешком, поэтому в основном сюда ходят школьники, тем более что шансов наткнуться здесь на собственных родителей почти нет.

Не знаю, зачем мы приехали. Было как-то странно иметь в своем распоряжении целое озеро, хотя сегодня сюда планировала завалиться вся школа. Когда Лена сказала, что хочет поехать именно сюда, я сначала даже не поверил. Однако она настояла на своем, и вот мы здесь. Линк плескался в воде, а мы с Леной сидели на грязном полотенце, которое Линк извлек перед отъездом из багажника «битера».

Лена повернулась ко мне. На секунду мне показалось, что все стало как раньше, что ей действительно хотелось поехать на озеро, чтобы посидеть со мной на одном полотенце. Но мое счастье длилось недолго — скоро на смену ему пришла давящая тишина. Ее бледная кожа сияла под тонкой белой майкой, прилипающей к телу — в июне в Южной Каролине обычно жарко и влажно. Тишина была такой оглушительной, что даже мелодичный стрекот цикад был не заметен. Черная юбка Лены сползла, открывая живот. В сотый раз я пожалел, что мы не взяли купальные принадлежности. Я ни разу не видел Лену в купальнике, подумал я и сразу же попытался выкинуть мысли об этом из головы.

«Ты что, забыл, что я слышу тебя?»

Я удивленно приподнял бровь — она вернулась! Ее голос снова звучал у меня в голове, второй раз за день, как будто бы она никуда не уходила. Лена то отказывалась разговаривать со мной, то вела себя как будто между нами ничего не изменилось. Я знал, что нам нужно поговорить об этом, но мне не хотелось снова ссориться.

«Куда там, Эль! Ты — в бикини! Такое не забывается!»

Она наклонилась ко мне и стянула с меня через голову выцветшую рубашку. Несколько локонов выбились из прически, упав мне на плечо. Лена обняла меня за шею и притянула к себе. В ее глазах плясали золотистые отблески солнечных лучей. Раньше ее глаза не имели такого сильного золотистого оттенка.

Она кинула рубашку мне в лицо, побежала к озеру, заливаясь смехом, словно ребенок, и прыгнула в воду, не снимая одежды. Несколько месяцев я не видел, чтобы она смеялась или шутила. Не знаю почему, но мне показалось, что на один вечер мне позволили увидеть ее такой, как раньше. Я выкинул эту мысль из головы и бросился ей вдогонку, забежал в воду с той стороны, где помельче.

— Перестань!

Лена стала брызгаться, и я поддержал игру. Ее одежда насквозь промокла, мои шорты — тоже, но под лучами палящего солнца это было даже приятно. Линк заплыл довольно далеко, пытаясь добраться до мостков на противоположной стороне озера. Мы остались наедине.

— Эль, подожди меня!

Она улыбнулась и нырнула.

— От меня так просто не уйдешь!

Я успел схватить ее за ногу и притянул к себе. Она смеялась, брыкалась и изворачивалась, пока я сам не рухнул в воду.

— Ой, по-моему, мимо рыба проплыла! — взвизгнула она.

Я обнял ее за талию и прижал к себе. Остались только мы, солнце и вода. Теперь мы не могли больше прятаться друг от друга.

— Я не хочу, чтобы ты уезжала. Хочу, чтобы все стало как раньше. Может быть, у нас получится, ну, ты понимаешь…

— Ш-ш-ш… — прошептала Лена, прижав палец к моим губам.

От ее прикосновения по плечам побежали теплые волны, накрывая все тело. Я почти забыл это ощущение жара и электрического покалывания. Она провела пальцами по моей руке и обняла, положив голову мне на грудь. Мне показалась, что кожа задымилась. Уже несколько недель мы с Леной не были так близки. Я сделал глубокий вдох.

Лимоны и розмарин… и что-то еще. Что-то новое.

«Я люблю тебя, Эль».

«Я знаю».

Лена подняла голову, посмотрела мне в глаза, и я поцеловал ее. На несколько секунд она растворилась в моих объятиях, совсем как раньше. Поцелуй заставлял нас двигаться, подчиняясь его воле, как будто под действием какого-то заклинания. Я поднял ее на руки и вынес на берег, с нас ручьями текла вода.

Я положил ее на полотенце, и мы упали на грязный песок. Охватившее нас тепло превратилось в огонь.

Мы себя не контролировали, но я знал, что мы должны остановиться.

«Эль!»

Я придавил Лену своим телом, она резко вдохнула и перекатилась на меня. Я уже задыхался. Она запрокинула голову и рассмеялась. По моей спине пробежал холодок. Точно такой же смех я слышал сегодня во сне. Лена смеялась точь-в-точь как Сэрафина.

«Лена!»

Может, мне показалось? Но сейчас я не мог думать ни о чем, кроме Лены, смотревшей на меня сверху вниз. Через пару секунд я полностью потерялся, растворившись в ней. Сердце сжалось в груди, стало тяжело дышать. Я знал, что если мы не остановимся, то я окажусь в больнице или в каком-нибудь еще менее веселом месте.

«Лена!»

Губу пронзила острая боль. Я спихнул Лену с себя и откатился в сторону, не в силах осознать, что произошло. Лена лежала в грязи, чуть поодаль от меня. Ее огромные глаза сияли золотистым, от привычного зеленого цвета почти ничего не осталось. Она тяжело дышала. Я согнулся пополам, пытаясь прийти в себя. Все нервные окончания горели от боли, словно к ним поднесли зажженную спичку. Лена приподняла голову — я едва мог разглядеть ее лицо, скрытое копной испачканных в песке и грязи волос, только странное золотистое сияние.

— Держись от меня подальше, — медленно произнесла она, как будто каждое слово поднималось из самых сокровенных глубин ее души.

Линк вылез на берег, взял полотенце и принялся вытирать мокрые взъерошенные волосы. В пластмассовых очках для купания, которые мать заставляла его носить в детстве, он выглядел очень забавно.

— Я что-то пропустил?

Я дотронулся до губы, вздрогнул от боли, посмотрел на пальцы. Кровь. Лена встала на ноги и медленно попятилась.

«Я запросто могла убить тебя».

Она развернулась и бегом кинулась в лес.

— Лена! — крикнул я, пытаясь догнать ее.

Пробежки босиком по лесам Южной Каролины — удовольствие сомнительное. Давно стояла засуха, берег озера был усыпан колкой хвоей кипариса, впивавшейся в ноги тысячами крошечных ножей, но меня это не остановило.

Лена скрылась из виду, приходилось ориентироваться на хруст ломающихся веток.

«Оставь меня в покое!»

Рядом со мной вдруг упала тяжелая сосновая ветка. Я уже слышал треск следующей ветви.

«Эль, ты с ума сошла?!»

Вокруг повсюду валились ветки, падая на землю в каких-то сантиметрах от меня. Достаточно далеко, чтобы не задеть меня, но достаточно близко, чтобы я мог сделать верные выводы.

«Прекрати!»

«Не ходи за мной, Итан! Оставь меня в покое!»

Расстояние между нами увеличивалось, я прибавил ходу. Стволы деревьев и кусты проносились мимо с бешеной скоростью. Лена петляла по лесу, даже не пытаясь держаться тропинки. Она направлялась в сторону шоссе.

Передо мной упал целый ствол, я оказался в ловушке. Рядом с деревом валялось развороченное гнездо скопы. Будь Лена в своем уме, она бы никогда не причинила вред живому существу! Я раздвинул ветки, чтобы посмотреть, не разбились ли яйца.

Послышалось рычание мотоцикла, и у меня внутри все похолодело. Я побежал вперед, не обращая внимания на хлестающие меня ветви. Исцарапанное лицо кровоточило, но я все-таки добежал до шоссе и увидел, как Лена садится на «Харлей».

«Что ты делаешь, Эль?»

Она обернулась и взглянула на меня. А потом умчалась по шоссе, разметав по ветру свои длинные черные волосы.

«Убираюсь отсюда подальше».

Бледные руки обнимали того самого байкера, который проколол шины на парковке школы «Джексон». Мотоцикл! Наконец-то я вспомнил, где видел его! На одной из фотографий, снятых Леной на кладбище. На той самой фотографии, которая исчезла со стены, как только я спросил, что это такое. Она бы никогда не села на мотоцикл к незнакомому парню.

Они наверняка знакомы.

Плохо дело.

6.12

ЧАРОДЕЙ

Большую часть обратного пути мы с Линком молчали. Нам пришлось поехать на машине Лены, но я не чувствовал в себе сил садиться за руль: ступни изрезаны, к тому же, перелезая через последнее дерево, я умудрился вывихнуть лодыжку.

Да и Линк особенно не сопротивлялся — он с радостью уселся за руль «фастбека».

— Да-а-а, вот это машинка! Может дать жару! Ну что, малышка, вперед!

Линк всегда восхищался «фастбеком», но сегодня меня это раздражало. В голове кружился вихрь мыслей, и мне совершенно не хотелось в сотый раз слушать оды в честь Лениной машины.

— Тогда жми на газ, чувак! Мы должны найти ее, она вскочила на мотоцикл к какому-то парню!

Я не мог сказать ему, что Лена знает этого байкера. Когда она сфотографировала «Харлей» на кладбище? Я со злости двинул кулаком по двери.

Линк не стал констатировать очевидный факт: Лена убежала от меня. Нам обоим было ясно, что она не хочет, чтобы мы нашли ее. Он вел машину, а я сидел на пассажирском сиденье и смотрел в окно, лицо горело от тысячи крошечных порезов.

Между нами давно все шло не так. Мне просто не хотелось признавать этого. Что же мы сделали друг с другом? Что я сделал с ней? Или она со мной? Или с собой? Все началось в ее день рождения, после смерти Мэкона. Возможно, это — дело рук Сэрафины?

А я-то, дурак, все время думал только об этих идиотских стадиях проживания горя от потери близкого человека! Мне вспомнился золотистый цвет ее глаз и смех, который я слышал во сне. Что, если Лена действительно проходила через стадии, но совсем другие? Сверхъестественные?

Темные?

Неужели настал момент, которого мы больше всего боялись? От бессилия и отчаяния я стукнул рукой по двери «фастбека».

— Уверен, с Леной все в порядке! Возможно, ей нужно побыть одной. Девчонки вечно говорят, что им нужно побыть одним.

Линк включил было радио, но я тут же его выключил.

— Стереоубийца!

— Да и пожалуйста.

— Слушай, надо заехать в «Дэ-и Кин», может, Шарлотта работает, тогда нам светит халява. Особенно если приедем туда на этой крутой тачке! — неуклюже попытался отвлечь меня Линк.

— Да в этом городе все знают, чья это машина, забыл, что ли? Надо отвезти ее в Равенвуд, тетя Дель будет волноваться.

А еще у меня будет предлог заехать туда и посмотреть, стоит ли рядом с домом Лены «Харлей». Но Линк настаивал на своем:

— Ты собираешься заявиться туда на Лениной машине, но без Лены? Типа, из-за этого тетя Дель не станет волноваться? Давай-ка передохнем, сядем и спокойно пораскинем мозгами. Кто знает, может, Лена в «Дэ-и Кин», оно же прямо на съезде с трассы.

Линк дело говорил, но мне от этого легче не стало. Наоборот — стало хуже.

— Если тебе так нравится «Дэ-и Кин», возьми да и устройся туда работать! Ах да, прости, совсем забыл: ты же будешь все лето препарировать с остальными суперменами, кто завалил биологию.

Супермены — старшеклассники, которым, по-видимому, так и не суждено закончить школу. Эти ребята продолжали носить школьную форму много лет, уже работая в «Стой-стяни».

— Кто бы говорил! У тебя-то вообще не работа, а отстой! Нашел где работать — в библиотеке!

— Я бы тебе на халяву книжку выдал, но ведь читать придется научиться!

Линка совершенно сбили с толку мои планы поработать летом в библиотеке у Мэриан, но меня это вполне устраивало. У меня оставалась еще тьма вопросов о Лене, ее семье, светлых и темных чародеях. Почему Лене не пришлось объявлять себя в день шестнадцатилетия? Ведь таковы непреложные правила чародейского мира. Неужели она могла выбирать между Светом и Тьмой? Вот так, запросто? Поскольку «Книгу лун» уничтожил огонь, теперь ответы я мог найти только в Lunae Libri.

Кроме того, есть и другие вопросы. Я пытался не думать о маме. Не думать о незнакомых байкерах, ночных кошмарах, окровавленных губах и золотистых глазах. Просто смотрел в окно на пролетающие мимо деревья.

В «Дэ-и Кин» было не протолкнуться. Неудивительно, это же единственное место, куда от школы «Джексон» можно добраться пешком.

Летом можно идти за стаей мух — не ошибешься. Кафе раньше называлось «Дэари кинг», а теперь получило новое название после того, как его купили парни из «Gentrys», но денег на новые буквы у них не хватило. Сегодня все были еще более потные и надутые, чем обычно. Попробуйте пройти милю по жаре в Южной Каролине, лишившись целого дня безделья и возможности попить теплое пиво на озере — не самый лучший вариант провести день.

Эмили, Саванна и Иден сидели за лучшим столиком в углу в компании баскетболистов. Босиком, в бикини и супер-коротких джинсовых мини-юбках — верхняя пуговица не застегнута, чтобы открывался впечатляющий вид на трусики, но юбка на бедрах все-таки держалась. Настроение у компании было так себе: во всем Гэтлине не осталось ни одной шины, поэтому половина машин так и стояла на школьной парковке. Но все же из угла доносилось хихиканье; девчонки встряхивали волосами, поглядывая на парней. У Эмили грудь вываливалась из бикини, что приводило Эмори, ее последнюю жертву, в полный восторг.

— Слышь, чувак, она похожа на невесту, выходящую замуж за труп на похоронах, — скептически покачал головой Линк.

— Надеюсь, нас на свадьбу не пригласят.

— Эй, друг, тебе нужен сахар. Пойду займу очередь. Взять тебе что-нибудь?

— Нет, спасибо. Денег дать? — спросил я, зная, что у Линка в кошельке всегда пусто.

— Да нет, попрошу Шарлотту угостить меня.

Линк мог уговорить кого угодно на что угодно. Я протискивался через толпу, пытаясь найти столик подальше от Эмили и Саванны. Пришлось сесть почти на проходе, под полками, заставленными банками с лимонадом и бутылками из разных штатов. Некоторые стояли здесь, еще когда мой папа был маленький; бутылки с коричневым, оранжевым и красным сиропом с годами выдыхались, уровень жидкости неуклонно падал. Сиропы, плакаты с рекламой лимонада пятидесятых годов и мухи сначала вызывали у меня отвращение. Но со временем на такие вещи перестаешь обращать внимание.

Я сел за столик и посмотрел на темный сироп в бутылке. Что ж, вполне отражает мое настроение. Что же произошло с Леной на озере? Сначала все было прекрасно, мы целовались, а потом она вдруг убежала от меня. Золотистый цвет ее глаз. Я не дурак и прекрасно понимаю, что это значит. У светлых чародеев глаза — зеленые, у темных — золотистые. Глаза Лены не до конца поменяли свой цвет, но то, что я увидел, не могло не заставить меня задуматься.

На блестящую красную столешницу села муха, и я уставился на нее. Живот привычно скрутило: ужас и паника, перетекающие в глухую ярость. Я был так зол на Лену, что мне хотелось разнести соседнюю витрину вдребезги. Но в то же время мне хотелось понять, что происходит и кто этот парень на «Харлее».

А потом надрать ему задницу.

Линк присел напротив и поставил на столик огроменный молочный коктейль. Шапка пены возвышалась сантиметров на восемь над краем стакана.

— У Шарлотты не все потеряно, — довольно заявил Линк, облизывая соломинку.

Меня затошнило от приторно-сладкого запаха коктейля, похожего на запах пота, жира, мух и разных там Эмори и Эмили, обложивших нас со всех сторон.

— Лены нет. Поехали отсюда.

Я не мог сидеть на месте, как будто все в порядке. А вот Линк мог. При любой погоде.

— Расслабься. Я этот коктейльчик за пять минут высосу.

Мимо нас за очередной порцией диетической колы прошла Иден, улыбаясь своей лживой улыбочкой.

— Какая милая парочка! Вот видишь, Итан, не надо было тратить время на эту маленькую террористку, вы, голубки, просто созданы друг для друга!

— Она тебе шины не прокалывала, Иден!

Я понимал, что Лене придется несладко, надо заткнуть им рты, пока они не нажаловались мамашам.

— Ага, это я сделал, — с набитым мороженым ртом промямлил Линк. — Лена протупила, я первый додумался.

Не может упустить шанс поиздеваться над группой поддержки. Для них Лена уже стала заезженной шуткой, которая никого особо не веселила, но промолчать они не могли. Обычная история для провинциального городка: пусть человек и меняется, его репутация неизменна. Даже когда у Лены появятся правнуки, в их глазах она все равно останется сумасшедшей девицей, которая вышибла окно на уроке английского.

Конечно, при условии, что все наши одноклассники будут жить в Гэтлине.

Лично мне такой жизни совершенно не хотелось. По крайней мере, если ситуация не изменится. Я не думал о переезде с тех пор, как в Гэтлине появилась Лена. Коробка с брошюрами колледжей пылилась под кроватью, я перестал считать дни до отъезда из Гэтлина.

— Ого! А это еще кто? — чересчур громко произнесла Иден.

Дверь «Дэ-и Кин» открылась, звякнул висевший у входа колокольчик. Прямо как в вестерне с Клинтом Иствудом, когда герой входит в салун, предварительно перестреляв полгорода. Все девчонки дружно повернули головы в ту сторону, взмахнув сальными светлыми хвостиками.

— Не знаю, но мне о-о-очень интересно, — промяукала Эмили, подходя к Иден.

— Я его никогда раньше не видела. А ты?

Я представил себе, как Саванна мысленно перелистывает записную книжку.

— Без шансов. Его я бы запомнила.

Бедняга! Эмили поймала его на мушку, взяла на прицел и приготовилась выстрелить. Кем бы ни был этот парень, он влип. Я обернулся, чтобы посмотреть на это чудо света, которому Эрл и Эмори набьют морду, когда поймут, что их девушки положили на него глаз.

Он стоял в дверях в выцветшей черной футболке, джинсах и потертых армейских ботинках. Ботинки было видно плохо, но я и так знал, что они потертые, потому что парень был одет точно так же, как в последний раз, когда я его видел перед тем, как он исчез в небесах после похорон Мэкона.

Это был тот самый незнакомец — вроде инкуб, а вроде и нет. Инкуб, который не боится солнечного света. Я вспомнил, как Лена спала в моей постели, зажав в кулачке серебряного воробья.

Что он тут делает?!

На плече извивалась черная татуировка в стиле «трайбл», я где-то видел похожую. Мне показалось, будто мне в живот снова вонзили нож, я дотронулся до внезапно занывшего шрама.

Саванна и Эмили сделали вид, что им срочно надо что-то заказать, и подошли к стойке бара. Ха, как будто они пьют что-то, кроме диетической колы!

— Это еще кто? — спросил Линк.

Да, шансы моего друга стремительно падали, хотя в последнее время он и так был не у дел.

— Не знаю, но я видел его на похоронах Мэкона.

— Он что, из семейки Лены? — спросил Линк, не сводя глаз с незнакомца.

— Не знаю, кто он, но они с Леной — не родственники.

Однако у него все-таки были причины появиться на похоронах Мэкона. Что-то в нем меня насторожило с самой первой минуты.

Дверь хлопнула еще раз, снова зазвенел колокольчик.

— Эй, ангелочек, погоди!

Я застыл от удивления. Этот голос я узнал бы из тысячи. Линк уставился на дверь, как будто увидел привидение или еще что похуже…

Ридли!

Кузина Лены, темная чародейка, как всегда выглядела потрясающе, опасной и полураздетой, а поскольку на дворе стояло лето, одежды на ней было еще меньше обычного: обтягивающий топ из черного кружева и крошечная черная мини-юбка, которая по размеру больше подошла бы десятилетней девочке. Ноги в босоножках на высоких тонких каблуках, которыми легко можно проткнуть сердце вампиру, казались еще длиннее, чем раньше. Вот теперь челюсти отвисли не только у девчонок. На зимнем балу, когда Ридли выглядела круче всех девчонок, кроме одной, присутствовала почти вся школа.

Ридли выгнула спину и потянулась, словно проснувшись от долгого сна. Она переплела пальцы и потянулась выше, так что животик открылся еще больше и обнажилась черная татуировка вокруг пупка. Очень похожая на ту, что красовалась на плече у ее спутника. Ридли что-то прошептала ему на ухо.

— Твою мать, она здесь!

До Линка доходило медленно. Он не видел Ридли с дня рождения Лены, когда ему удалось уговорить ее не убивать моего отца. Но, даже не видясь с ней, он все равно не мог думать ни о ком, кроме нее. Он думал только о Ридли, с их последней встречи все его песни посвящены ей.

— Она встречается с этим парнем? А он… ну, типа, такой же, как она? — уклончиво спросил Линк, пытаясь не произносить вслух слова «темный чародей».

Он не темный чародей, но что-то с ним не так. Правда, не могу понять что.

— Вряд ли, у него не золотистые глаза.

— Они идут к нам, — шепнул Линк и уставился в коктейль.

— А вот и мои любимчики! — воскликнула Ридли. — Не ожидала, не ожидала! Мы с Джоном просто умираем от жажды.

Ридли тряхнула копной светлых волос с розовыми прядями, уселась за наш столик и сделала незнакомцу знак сесть рядом, но тот проигнорировал ее приглашение.

— Джон Брид, — произнес он почти в одно слово, глядя мне в глаза.

Его глаза были такого же ярко-зеленого цвета, как когда-то у Лены. Но что делать светлому чародею в компании Ридли?

— Это приятель Лены, помнишь, я тебе рассказывала. — Ридли с улыбкой взмахнула в мою сторону рукой с идеальным фиолетовым маникюром.

— Итан. Лена — моя девушка.

Джон слегка опешил, но лишь на секунду. Такие крутые парни никогда не напрягаются, как будто знают, что рано или поздно получат желаемое.

— А Лена не говорила, что у нее есть парень.

Все мое тело напряглось. Он знал Лену, а я не знал, кто он такой. Они встречались после похорон, как минимум чтобы поговорить. Когда это случилось? Почему Лена ничего мне не сказала?

— А откуда ты знаешь мою девушку, можно поподробнее? — спросил я чуть громче, чем нужно, и все обернулись и посмотрели на нас.

— Расслабься, Короткая Соломинка! Мы просто мимо проходили. Как делишки, Горячий Стержень?

— В порядке. В полном порядке. Думал, ты уехала из города, — немного сдавленно ответил Линк.

Ридли никак не отреагировала.

Я уставился на Джона, он в свою очередь тоже оценивающе разглядывал меня. Возможно, выдумывал тысячу и один способ избавиться от меня. Потому что ему было кое-что нужно, точнее, кое-кто, а я встал у него на пути. Ридли никогда бы не заявилась сюда просто так в компании с этим парнем, с ее последнего визита в город еще и четырех месяцев не прошло.

— Ридли, тебе не стоит здесь появляться, — сказал я, не сводя глаз с Джона.

— Смотри штанишки не намочи, любовничек! Мы просто заехали сюда по дороге из Равенвуда, — как ни в чем не бывало заявила она.

— Из Равенвуда? — рассмеялся я. — Да тебя там даже на порог не пустят! Лена скорее подожжет дом!

Ридли и Лена росли вместе, как сестры, пока Ридли не встала на сторону Тьмы. Она помогла Сэрафине найти Лену в день ее рождения, который мог стать последним днем жизни для всех нас, включая моего отца. Лена ни за что бы не стала общаться с ней.

— Все меняется, Короткая Соломинка, — с улыбкой ответила Ридли. — Я, может, и не в лучших отношениях с нашей семейкой, но мы с Леной все выяснили. Не веришь — спроси у нее.

— Врешь!

Ридли развернула вишневый леденец. Он выглядел абсолютно невинно, но в ее руках был смертельно опасным оружием.

— У тебя явно какие-то проблемы с доверием. Я бы тебе помогла, но пора уходить. Джону надо заправить мотоцикл, пока на вашей захолустной заправке бензин не кончился.

Я вцепился в край стола так, что аж костяшки пальцев побелели.

Мотоцикл!

Он стоял прямо у кафе, и, клянусь, это был «Харлей».

Тот самый мотоцикл, который я видел на фотографии у Лены. Джон Брид забрал Лену с озера Моултри.

Теперь понятно, что Джон Брид никуда не исчезнет. Он будет поджидать за углом, пока Лене не понадобится, чтобы ее подвезли. Я встал, сам не понимая, что собираюсь делать, а вот Линк, видимо, догадался раньше меня. Он вскочил и подтолкнул меня к двери:

— Нам пора, чувак, пошли отсюда!

— Я правда скучала по тебе, Мятая Банка! — крикнула ему вслед Ридли.

Она попыталась съязвить и отпустить шуточку. Но сарказм застрял у нее в горле, и фраза прозвучала на удивление искренне. Я ударил рукой по двери, и она распахнулась настежь. Но, прежде чем дверь захлопнулась, я услышал голос Джона:

— Приятно познакомиться, Итан! Передавай привет Лене!

У меня затряслись руки; Ридли захохотала. Сегодня ей даже не пришлось врать, чтобы причинить мне боль.

Она сказала чистую правду.

До Равенвуда мы ехали молча, потому что ни Линк, ни я не знали, что сказать. Да, вот так девчонки могут действовать на парней, особенно если они чародейки. Когда мы поднялись на вершину холма и подъехали к поместью Равенвудов, то уперлись в закрытые ворота. Такого раньше никогда не было. Кованый металл покрылся плющом, словно тот рос там много лет. Я вышел из машины, подергал калитку, хотя прекрасно знал, что она не откроется. Взглянул на дом: в окнах было темно, но небо за домом казалось еще темнее.

Что же произошло? Я еще мог стерпеть выходку Лены на озере, мог простить ей то, что она собиралась сбежать. Но почему с ним? Почему с чародеем на «Харлее»? Сколько она встречается с ним у меня за спиной? И какое отношение ко всему этому имеет Ридли?

Так я еще никогда на нее не злился. Когда на тебя нападает человек, которого ты ненавидишь, это ладно, но тут совсем другая история! Такую боль может причинить только любимый человек, который, как тебе казалось, тебя тоже любит. Как будто тебя ударили ножом в спину.

— Чувак, ты в порядке? — спросил Линк, хлопая дверью машины.

— Нет, — ответил я, посмотрев на уходящее вдаль шоссе.

— Та же фигня.

Линк бросил ключи от машины в открытое окно «фастбека», и мы пошли обратно по склону холма. Линк то и дело оглядывался, не едет ли за нами «Харлей». Хотя вряд ли мы увидим его — мотоцикл уехал не в сторону города. Готов поспорить, он вполне может стоять за закрытыми воротами Равенвуда.

Моей первой ошибкой было не спуститься к ужину Второй — открыть черную коробку из-под «конверсов». Я вытряхнул ее содержимое на кровать: записка, которую Лена написала мне на обратной стороне скомканной обертки от «Сникерса». Надорванный билет в кино, где прошло наше первое свидание. Выцветший чек из «Дэ-и Кин» и вырванная из книги страница с пометками маркером. В этой коробке я хранил наши воспоминания так же, как Лена прицепляла их к своему ожерелью. Парням не пристало так себя вести, поэтому я никому не рассказывал об этом, даже Лене.

Я взял с кровати смятую фотографию с зимнего бала, сделанную за секунду до того, как мои так называемые друзья вылили на нас жидкий снег. Фотография вышла нерезкая, но нас сфотографировали в тот момент, когда мы целовались с такими счастливыми лицами, что теперь мне было больно смотреть на нее. Я знал, что в следующую минуту произойдет что-то ужасное, но часть меня все равно растворялась в поцелуе, запечатленном на этой фотографии.

— Итан Уот, это ты?

Услышав скрип открывающейся двери, я постарался запихнуть все сокровища обратно в коробку, но та упала, и все рассыпалось по полу.

— У тебя все в порядке?

Эмма вошла в комнату и присела на кровать. Последний раз она себе такое позволяла, когда я в шестом классе заболел желудочным гриппом, и не потому, что не любила меня, просто между нами существовала молчаливая договоренность, что мы не сидим друг у друга на кроватях.

— Я устал, вот и все.

— Ты выглядишь хуже, чем спрятавшийся в тине на самом дне сом. А, между прочим, на кухне тебя ждет прекраснейшая свиная отбивная, которой тебя не хватает так же, как тебе — ее. Мне жаль вас обоих.

Она наклонилась ко мне и убрала со лба челку. Вечно она пристает, чтобы я постригся.

— Знаю, знаю! Глаза — зеркало души, а еще мне надо постричься.

— Глаза сейчас важнее стрижки.

Она печально посмотрела на меня и взяла за подбородок, как будто хотела приподнять. При надлежащих условиях, думаю, у нее вполне могло бы получиться.

— У тебя проблемы.

— Проблемы?

— Да, проблемы, а ты мне — как сын, и я во всем виновата.

— В смысле?

Я не понял, что она имеет в виду, а она не потрудилась объяснить — типичное развитие беседы в нашем с Эммой случае.

— У нее тоже проблемы.

— Люди не всегда виноваты в том, что у них проблемы. Иногда это просто факт, карта, которую человек вытягивает из колоды.

Эмма объясняла все превратностями судьбы: картами Таро, костями на кладбище, Вселенной, которую она могла читать, как открытую книгу.

— Да, мэм.

Она взглянула на меня, и я увидел свет в ее глазах.

— Иногда вещи не такие, какими кажутся, и даже ясновидящий не может предсказать будущего.

Она взяла меня за руку и что-то положила мне на ладонь. Красный шнурок с крошечными бусинами, амулет.

— Носи на руке.

— Эмма, парни не носят браслеты.

— А с каких это пор ты считаешь, что я делаю бижутерию? Это занятие для женщин, у которых слишком много свободного времени и слишком мало мозгов, — отрезала она, разглаживая складки передника. — Красный шнурок — связь с Иномирьем, он даст тебе защиту, которой не могу предложить я. Надевай, пошевеливайся!

Я знал, что если у Эммы такое выражение лица, то спорить с ней бесполезно. В ее взгляде сквозили страх и грусть, тяжелым бременем лежавшие у нее на сердце. Очень тяжелым для нее. Я протянул руку, и она повязала шнурок мне на запястье. Не успел я открыть рот, как она подошла к окну, залезла в карман передника и посыпала подоконник солью.

— Все будет хорошо, Эмма, не волнуйся.

Эмма застыла в дверях, посмотрела на меня потерявшим сияние взглядом и потерла глаза:

— Весь день лук резала.

Эмма была права — что-то не так. Но мне казалось, что дело не во мне.

— Ты знаешь что-нибудь о парне по имени Джон Брид?

— Итан Уот, ты же не хочешь, чтобы я отдала твою свиную отбивную Люсиль? — вздрогнув, ответила Эмма.

— Нет, мэм.

Эмма что-то знала. Что-то плохое, о чем она не собиралась мне сообщать. Мне было это прекрасно известно, так же хорошо, как и ее рецепт свиных отбивных, в котором нет ни единой луковицы.

6.14

КНИЖНЫЙ ЧЕРВЬ

— Если это устраивало Мелвилла Дьюи,[5] то меня и подавно!

Мэриан подмигнула мне и громко чихнула, доставая из шкафа очередную стопку книг. Вокруг нее возвышались огромные стопки, выше головы. Люсиль лавировала между башнями из книг, выслеживая стрекочущую где-то неподалеку цикаду. Мэриан сделала для Люсиль исключение из правил Гэтлинской библиотеки, гласивших, что домашним животным вход в библиотеку воспрещен, потому что здесь было полно книг, но ни одного посетителя. Просидеть в библиотеке первый день лета может либо полный идиот, либо человек, которому позарез нужно отвлечься.

Человек, который не разговаривал со своей девушкой, потому что она не собиралась с ним общаться, да и вообще не знал, является ли она до сих пор его девушкой. Человек, на которого все это свалилось за два самых длинных дня в его жизни.

Я так и не поговорил с Леной. Твердил себе, что не могу поговорить с ней, потому что слишком зол, но это всего лишь способ убедить себя в том, что поступаешь правильно. А на самом деле я просто не знал, что ей сказать. Мне не хотелось задавать ей вопросы, ответы на которые я до смерти боялся получить. К тому же это не я сбежал от нее с каким-то парнем на мотоцикле.

— Здесь настоящий хаос! Десятичная система Дьюи сыграла с вами злую шутку! Я не могу найти даже альманах по истории орбитального рисунка Луны, — раздался незнакомый голос.

— Оливия…

Мэриан улыбнулась, разглядывая корешки книг, которые держала в руках. Просто невероятно, что она мне в матери годится. Ни единого седого волоска в короткой стрижке, ни единой морщинки на загорелой золотистой коже — больше тридцати ей бы никто не дал.

— Доктор Эшкрофт, на дворе не тысяча восемьсот семьдесят шестой год! Времена меняются.

Кажется, девушка говорила с британским акцентом. Я такой акцент слышал только в фильмах про Джеймса Бонда.

— Десятичная система Дьюи тоже меняется. А если точнее, она менялась уже двадцать два раза, — парировала Мэриан, возвращая книжку на полку.

— А как насчет библиотеки Конгресса? — раздраженно спросила девушка.

— Ну дай мне еще лет сто!

— Универсальная десятичная система каталогизирования? — возмущенно продолжала собеседница Мэриан.

— Мы не в Бельгии, а в Южной Каролине.

— Может, система библиотеки Гарвард-Енчин?

— Оливия, в этом округе никто не говорит по-китайски.

Из-за стопок книг показалась голова худой блондинки:

— А вот и неправда, доктор Эшкрофт! По крайней мере до конца летних каникул.

— Ты говоришь по-китайски? — не удержался я.

Когда Мэриан вскользь упомянула, что возьмет на лето практикантку, то ни словом не обмолвилась, что это будет копия ее самой в подростковом возрасте.

Если не считать мелированных русых волос, бледной кожи и акцента, они были похожи, как мать и дочь.

С первого взгляда было заметно, что девушка неуловимо похожа на Мэриан и разительно отличается от жителей Гэтлина.

— А ты разве нет? — удивленно взглянула на меня девушка, а потом ткнула под ребра. — Да ладно, шучу! В этой стране и по-английски-то мало кто говорит!

Высокая незнакомка, чуть пониже меня, улыбнулась, как будто мы давно были лучшими друзьями, а потом протянула руку:

— Оливия Дюран. Для друзей — просто Лив. А ты, наверное, Итан Уот, хотя поверить в это сложно. Учитывая то, что рассказывала доктор Эшкрофт, я представляла тебя этаким головорезом со штыком наперевес!

Мэриан рассмеялась, а я покраснел и спросил:

— Что она тебе про меня наговорила?

— Ну ничего особенного: что ты поразительно умен и добродетелен, в общем, предел мечтаний! Достойный сын замечательной Лилы Эверс Уот! А еще, что этим летом ты будешь моим послушным помощником и должен делать, все, что я скажу, — с триумфальной улыбкой объявила она, и я потерял дар речи.

Лив была ничуть не похожа ни на Лену, ни на гэтлинских девчонок, что само по себе поставило меня в тупик. Вся ее одежда казалась поношенной: вытертые джинсы, фенечки из бисера на запястьях, дырявые серебристые кеды, замотанные скотчем, и старая футболка с «Пинк Флойд». На руке красовались огромные черные пластмассовые часы с каким-то сумасшедшим циферблатом, держащимся на кусках проволоки. Я так смутился, что стоял и молчал, но мне на помощь пришла Мэриан.

— Не обращай на Лив внимания. Она просто дразнит тебя.

— Даже боги любят шутки, Итан.

— Платон. И перестань выпендриваться, — осадила ее Мэриан.

— Обещаю, — рассмеялась Лив.

Мэриан довольно улыбнулась. А Лив показала на меня пальцем, внезапно посерьезнев:

— А он не смеется. «Замогильный смех в мраморных залах».

— Шекспир?

— «Пинк Флойд», — подмигнув, показала на свою футболку Лив. — Да, тебе есть чему поучиться.

Семнадцатилетняя Мэриан — это совсем не то, чего я ожидал, подписавшись проработать в библиотеке все лето.

— Дети, дети!

Мэриан протянула мне руку, и я помог ей подняться на ноги. Даже в жару Мэриан удавалось создавать вокруг себя атмосферу спокойной прохлады. Прическа — волосинка к волосинке. Она прошла мимо меня, прошелестев клетчатой юбкой.

— Оливия, ты остаешься разбирать книги. Итан получит специальное задание в архиве.

— Ну конечно, еще бы! Прекрасно подготовленная студентка исторического факультета сортирует книжки, а необразованных прогульщиков сразу отправляют в архив. О, как это по-американски! — воскликнула Лив, закатив глаза, и взяла очередную коробку с книгами.

За последний месяц в архиве ничего не изменилось. Месяц назад я приходил поговорить с Мэриан насчет летней работы, а в результате мы говорили о Лене, моем отце и Мэконе. Она отнеслась ко мне с сочувствием, как, впрочем, и всегда. На полках над столом моей матери стояли ряды армейских реестров с Гражданской войны и ее коллекция стеклянных пресс-папье. Рядом с кособоким яблоком, которое я вылепил из пластилина в первом классе, сверкал черный шар.

Книги и записи мамы и Мэриан до сих пор стопками лежали на столах, покрытых пожелтевшими картами Равенвуда и Гринбрайра.

Стоило мне взглянуть на бумаги, исписанные ее почерком, как мне показалось, что я чувствую ее присутствие. Вся моя жизнь пошла наперекосяк, но здесь мне всегда становилось лучше. Как будто рядом снова была мама — единственный в мире человек, который всегда знал, как все исправить, или по крайней мере мог сказать, что все поправимо. И я ей верил. Но сейчас мои мысли были заняты другим.

— Так это она — твой летний практикант?

— Конечно.

— Ты не говорила, что она такая.

— Какая, Итан?

— Как ты.

— А что именно тебя беспокоит? Интеллект или длинные светлые волосы? Что, библиотекарь должен как-то по-особенному выглядеть? Большие очки и седеющие волосы, убранные в кичку? А я-то думала, нам с твоей мамой удалось выбить из твоей головы подобные предрассудки!

Мэриан права: они с мамой всегда были первыми красавицами Гэтлина.

— Лив здесь ненадолго, и она не намного старше тебя. Я подумала, ты сможешь как минимум показать ей город и познакомить с кем-нибудь из ваших сверстников.

— Это с кем? С Линком, что ли? Чтобы он улучшил свой словарный запас, а у нее от интеллектуального шока атрофировалось полмозга?

Уж не говоря о том, что Линк будет клеиться к ней, что заранее обречено на провал.

— Вообще-то, я имела в виду Лену.

В комнате воцарилась тишина, и даже я почувствовал себя неловко. Ну конечно, она имела в виду Лену. Вопрос в том, почему мне это даже в голову не пришло? Мэриан спокойно посмотрела на меня и спросила:

— Почему бы тебе не поделиться со мной тем, что тебя тревожит?

— Я вам разве за этим здесь нужен, тетя Мэриан? — уклончиво ответил я вопросом на вопрос.

— Я думала, ты сможешь помочь мне рассортировать эти папки, — вздохнув, отвернулась к стеллажам Мэриан. — Большая часть этого материала может иметь отношение к медальону, Итану и Женевьеве. Конец этой истории нам уже известен, пора подготовить место для следующей.

— Какой — следующей?

Я взял с полки старинное фото Женевьевы с медальоном на шее и вспомнил, как мы с Леной впервые разглядывали его. Казалось, с того дня прошло не несколько месяцев, а несколько лет.

— Мне казалось, это история о тебе и Лене. События, произошедшие в ее день рождения, вызвали множество вопросов, на которые у меня нет ответов. Никогда не слышала, чтобы чародею не приходилось выбирать между Светом и Тьмой в день объявления — за исключением семьи Лены, которые лишены возможности выбирать. Мэкон больше не сможет помочь нам, поэтому ответы придется искать самостоятельно.

Люсиль запрыгнула на мамино кресло и навострила уши.

— Я не знаю, с чего начать.

— «Выбирающий начало пути выбирает и место назначения».

— Генри Торо?

— Гарри Эмерсон Фосдик. Чуть более старый и менее прямолинейный, но однако вполне актуальный, как мне кажется, — ответила Мэриан и, улыбнувшись, прислонилась к дверному косяку.

— А вы мне поможете?

— Я не могу надолго оставлять Оливию одну, а то она переставит все книги по-своему, и тогда нам придется учить китайский.

Она помолчала, наблюдая за мной, совсем как мама, и добавила:

— Думаю, ты вполне справишься сам. По крайней мере поначалу.

— У меня же все равно нет выбора. Вы не можете мне помочь, вы ведь хранительница.

Я до сих пор не мог простить Мэриан за то, что она прекрасно знала, что моя мама имела отношение к миру чародеев, но отказывалась объяснять, почему и какое именно. Мэриан многого не рассказывала мне о жизни и смерти мамы. На все мои попытки она отвечала, что есть правила, которым она как хранительница обязана подчиняться.

— Я могу только помочь тебе помочь себе самому. Я не имею права влиять на ход событий, на противостояние Тьмы и Света, на порядок вещей.

— Прямо как в сериале «Звездный путь»! Планета должна развиваться в своем темпе, нельзя сообщать людям о гиперпространстве или скорости деформации, пока они сами не вычислят это, но капитан Кирк и команда «Энтерпрайз» в конце концов все равно нарушают правила!

— В отличие от капитана Кирка, у меня нет права выбора. Хранитель связан клятвой никогда не выступать на стороне Тьмы или Света. Я не могу изменить свою судьбу, даже если захочу. Я занимаю свое место в мире чародеев, в порядке вещей.

— Все равно!

— Это не мой выбор! У меня нет права менять то, как все устроено. Если я хотя бы попытаюсь, то могу уничтожить не только саму себя, но и тех людей, которым захочу помочь.

— Но мама-то все равно умерла.

Может, я зря сказал это, но я просто не мог понять ее логики. Мэриан не имеет права пытаться защитить дорогих ее сердцу людей, но самый дорогой ей человек все равно умер.

— Ты хочешь знать, могла ли я предотвратить смерть твоей матери?

Она догадывалась, что меня интересует именно это. Я молча уставился на свои кеды. Не уверен, что готов услышать ответ. Мэриан взяла меня за подбородок и заглянула в глаза:

— Я не знала, что твоя мать в опасности, Итан. Но она прекрасно понимала, чем рискует.

Ее голос дрожал, я зашел слишком далеко, но обратного пути не было. Я набирался смелости для этого разговора уже несколько месяцев.

— Я бы с радостью оказалась в этой машине вместо нее. Думаешь, я не спрашивала себя тысячу раз: может быть, я что-то знала или могла что-то сделать, чтобы спасти Лилу… — она умолкла на полуслове.

«Я чувствую то же самое. Ты держишься за острые зубья той же самой решетки, что и я. Мы оба потерялись».

Мне хотелось сказать ей об этом. Но я промолчал, а она неуклюже обняла меня и быстро отстранилась. Я едва успел ощутить ее прикосновение, как дверь за ней захлопнулась. Я взглянул на стопки бумаг.

— Аккуратней, они намного старше тебя!

Люсиль склонила голову набок и посмотрела на меня, а потом замерла и уставилась на кресло моей матери огромными, как блюдечки, голубыми глазами. Там никого не было, но тут я вспомнил, что сказала мне Эмма: «Кошки могут видеть умерших. Поэтому они могут так долго смотреть в пустоту, хотя там никого нет. Они смотрят не в пустоту, а сквозь нее».

— Мама? — сделав шаг в сторону кресла, осторожно спросил я.

Она не ответила, а может, и ответила, потому что на кресле лежала книга, которой еще минуту назад там не было. «Тьма и Свет: происхождение магии». Одна из книг Мэкона. Я видел ее в библиотеке Равенвуда. Я взял ее в руки — оттуда выпала обертка от жевательной резинки, наверное, мамина закладка. Я наклонился поднять ее, но комната закачалась, меня закружило в водовороте света и красок. Я попытался сфокусировать взгляд, чтобы не упасть в обморок, но голова кружилась слишком сильно. Паркет стремительно приближался, и тут я ударился о землю. Глаза защипало от едкого дыма.

Когда Абрахам вернулся в Равенвуд, дом был весь в пепле. Из открытых окон второго этажа обугленных руин поместий Гэтлина валил дым и падали черные хлопья. Абрахам поднялся по лестнице, оставляя следы на тонком слое пепла, покрывающего ступеньки. Не выпуская из рук «Книгу лун», он наглухо закрыл окна на последнем этаже. Хотя он не смог бы расстаться с ней, даже если бы захотел. Айви, старая кухарка из Гринбрайра, оказалась права: книга звала его тихим шепотом, слышным лишь ему одному.

Войдя в кабинет, Абрахам положил книгу на полированный стол из красного дерева. Он точно знал, какую страницу нужно открыть, как будто книга сама раскрылась перед ним на нужном месте. Как будто она понимала, что ему нужно. Абрахам видел книгу впервые, но был уверен, что на этих страницах заключен ответ на вопрос, как спасти Равенвуд.

Книга предложила ему то, чего он хотел больше всего на свете. Но за все нужно платить. Абрахам посмотрел на латинский шрифт и сразу же узнал его. Заклинание, о котором он читал в других книгах. Которое он всегда считал мифом. Но он ошибался, потому что со страницы на него смотрело именно оно.

Из-за плеча Абрахама раздался голос Ионы:

— Абрахам, надо выбираться отсюда! Федералы уже близко! Они сжигают все на своем пути и не собираются останавливаться, пока не дойдут до Саванны! Надо уходить в тоннели!

Голос Абрахама прозвучал решительно и как-то по-новому, он даже сам обратил на это внимание:

— Я никуда не уйду отсюда, Иона!

— О чем ты говоришь? Надо спасать все, что можно, и выбираться!

Иона схватил брата за плечо и тут заметил лежащую перед ним книгу. Он уставился на строчки, не в силах поверить своим глазам.

— Daemonis Pactum? Сделка с демоном? — попятился Иона. — Это то, что я думаю? Это «Книга лун»?

— Странно, что ты ее узнал! Ты никогда не уделял должного внимания обучению!

Иона давно привык к оскорблениям Абрахама, но сегодня брат говорил каким-то особенным тоном.

— Абрахам, ты не можешь этого сделать!

— Не говори мне, чего я могу и чего не могу. Ты будешь сидеть сложа руки и смотреть, как этот дом сгорит до основания. Ты никогда не был способен к действиям. Ты слаб, совсем как наша мать.

— Откуда она у тебя? — вздрогнув, словно от пощечины, спросил Иона.

— Тебя это не касается.

— Абрахам, внемли голосу разума! Сделка с демоном — слишком могущественное заклинание. Ты заключаешь сделку, не зная, что придется отдать взамен! У нас есть и другие дома.

Абрахам оттолкнул брата. Он лишь прикоснулся к нему, но Иона отлетел в противоположный угол комнаты.

— Другие дома?! Равенвуд — фамильное гнездо, символ силы нашего рода в мире смертных! И ты думаешь, я позволю какой-то солдатне сжечь его? Я воспользуюсь этой книгой и спасу Равенвуд! — кричал Абрахам. — Exscinde, neca, odium incende; mors portam patefacit. Возненавидь, разрушь, убей и смерти дверь открой скорей!

— Абрахам, остановись!

Но Иона опоздал: слова уже сорвались с губ Абрахама, как будто он знал их всю жизнь. Иона в панике огляделся по сторонам, ожидая, когда сработает заклинание. Он не знал, о чем попросил его брат, но что бы это ни было, он получит то, что хочет. Заклинание давало огромную силу, но все имеет свою цену, и цена может быть разной. Иона кинулся к брату, из его кармана выпал маленький идеально круглый шар размером с яйцо и покатился по полу. Абрахам поднял мерцающий у его ног шар и покрутил его в руках:

— Зачем тебе арклайт, Иона? Хочешь заключить в эту магическую рухлядь какого-нибудь инкуба?

— Нет! Конечно, нет, я просто…

Иона попятился прочь от Абрахама, но тот оказался быстрее. В мгновение ока он прижал Иону к стене, сомкнув руки на горле брата в стальной хватке.

— А зачем тогда инкубу единственный предмет, в который можно заточить его сородича? — сдавив брату горло, прорычал Абрахам. — Думаешь, я совсем идиот?

— Я просто хочу защитить тебя от тебя самого!

Одним плавным движением Абрахам наклонился вперед и впился зубами в плечо брата. А потом сделал нечто немыслимое.

Он стал пить.

Сделка состоялась. Теперь он больше не сможет питаться воспоминаниями и снами смертных. Отныне он будет жаждать крови. Насытившись, Абрахам отбросил в сторону обмякшее тело брата и слизнул пепел с руки, еще сохранившей вкус плоти.

— Тебе следовало подумать о том, как защитить себя самого, — пробормотал Абрахам, отворачиваясь от тела брата, а потом неожиданно произнес: — Итан.

— Итан!

Я открыл глаза и обнаружил, что лежу на полу в архиве. Надо мной склонилась Мэриан, ее лицо отражало антимэрианское беспокойство.

— Что случилось?

— Не знаю.

Я сел, потирая голову и морщась от боли. Под волосами стремительно набухала шишка.

— Наверно, ударился об угол стола, когда падал.

Открытая книга Мэкона лежала рядом со мной на полу.

Мэриан посмотрела на меня своим сверхъестественным взглядом — ну или не таким уж и сверхъестественным, если учесть, что всего несколько месяцев назад она ходила в такое видение вместе со мной. Через несколько секунд у нее в руках оказался холодный компресс, и она прижала его к моей раскалывающейся от боли голове.

— У тебя снова начались видения?

Я кивнул. Перед глазами проплывало множество образов, но я не мог сосредоточиться ни на одном из них.

— Уже второй раз. Первый случился вчера ночью, когда я дотронулся до дневника Мэкона.

— И что ты увидел?

— Ночь пожаров, как и в видениях, которые посылал медальон. Итан Картер Уот уже умер. «Книга лун» осталась у Айви, и та отдала ее Абрахаму Равенвуду. Он был и в том видении, и в этом.

Его имя я едва смог выговорить. Абрахам Равенвуд, первый призрак округа Гэтлин! Я схватился за край стола, пытаясь устоять на ногах. Кто посылал мне эти видения? А самое главное — зачем? Мэриан помолчала, не выпуская из рук книгу, а потом, осторожно взглянув на меня, прошептала:

— Вот как…

— Там был кто-то еще. Его звали как-то на «и». Иуда? Иосиф? Иона! Точно! По-моему, они братья. Инкубы.

— И не просто инкубы, — захлопнула книгу Мэриан. — Абрахам Равенвуд — могущественный кровососущий инкуб, родоначальник линии кровососущих инкубов Равенвуда.

— Что ты имеешь в виду?

Так, значит, истории, которые люди в этих краях рассказывают много лет, — правда?! Вот и еще одна пелена тайны спала с карты сверхъестественного мира Гэтлина.

— Несмотря на то что все инкубы — темные создания по своей природе, не все они решают питаться кровью. Но как только кто-то из них принимает такое решение, дальше это уже передается по наследству.

Я оперся о стол, видение встало у меня перед глазами.

— Абрахам! Так вот почему поместье Равенвудов не сгорело! Он действительно заключил сделку, но не с дьяволом, а с «Книгой лун»…

— Абрахам был крайне опасен, возможно, он — самый опасный чародей за всю историю. Не понимаю, почему ты увидел его. К счастью, он умер довольно молодым, еще до рождения Мэкона.

Я попытался прикинуть в уме, когда это случилось.

— Молодым? А сколько обычно живут инкубы?

— Лет сто пятьдесят — двести, — ответила Мэриан, кладя книгу на стол. — Я не знаю, как эта история связана с тобой или с дневником Мэкона. Но лучше мне было не давать его тебе, я зря вмешалась. Мы должны запереть эту книгу здесь.

— Но, тетя Мэриан…

— Итан! Это не обсуждается, и никому не рассказывай об этом, даже Эмме! Боюсь себе даже представить, как она отреагирует, если ты произнесешь имя Абрахама Равенвуда в ее присутствии.

Она обняла меня и прижала к себе.

— А теперь пойдем закончим с разбором книг, пока Оливия не вызвала полицию.

Мэриан подошла к двери и вставила ключ в замок. Но мне надо было сказать ей еще кое-что.

— Он видел меня, тетя Мэриан. Абрахам посмотрел прямо на меня и произнес мое имя. Раньше в видениях такого не случалось.

Мэриан замерла. Через несколько секунд она повернула ключ и распахнула дверь.

— Оливия? Как думаешь, Мелвилл Дьюи угостил бы тебя чашечкой чая?

Разговор окончен. Мэриан — хранительница и главный библиотекарь библиотеки чародеев, Lunae Libri. Она может сказать мне ровно столько, сколько сказала, не превышая свои полномочия. Она не имела права принимать чью-то сторону или изменять ход событий. Мэриан не может стать для меня ни Мэконом, ни мамой. Я остался один.

6.14

ПОД ОБЕРТКОЙ

— Вот эти?

На стойке сдачи книг лежали три стопки коричневых бумажных упаковок. Мэриан поставила на последней хорошо знакомый мне штамп Гэтлинской библиотеки — штамп всегда ставился два раза, и посылка перевязывалась белой бечевкой.

— Нет, и ту стопку тоже возьми. — Мэриан показала на еще одну стопку, возвышавшуюся на стоящей рядом тележке.

— А я-то думал, в этом городе никто не читает!

— Ну как же, читают! Просто боятся признаться, что за книги они читают, поэтому у нас есть не только межбиблиотечная пересылка, но и доставка домой. Книги просто ходят по кругу. Ну и два-три дня, конечно, требуется на обработку заявок.

Прекрасно! Я опасался даже спрашивать, что в этих коричневых посылках, вряд ли ответ меня бы порадовал. Я поднял одну стопку и простонал:

— Да что ж там такое, энциклопедии, что ли?

— Да. Если точнее, «Энциклопедия оружия», — отозвалась Лив, взглянув на подсунутую под бечевку опись.

— Лив, иди с Итаном. — Мэриан махнула рукой в сторону двери. — Ты же еще не видела наш прекрасный городок.

— Думаю, я бы пережила. Пойдем, Геркулес, помогу тебе загрузиться. И поторопись, а то гэтлинские дамы уже заждались… — Лив заглянула в другую опись, — «Книгу рецептов тортов „Каролинер“». Или подождут, ничего страшного?

— Тортов «Каролина», — автоматически поправил ее я.

— Ну я и говорю. «Каролинер».

Через два часа мы доставили почти все книги и проехали мимо школы «Джексон» и «Стой-стяни». Огибая Генеральскую клумбу, я вдруг понял, почему Мэриан с такой радостью взяла меня работать в библиотеку, где летом не было ни единого посетителя и практиканты в принципе не нужны. Она изначально хотела, чтобы я стал экскурсоводом-ровесником для Лив. Моя работа состоит в том, чтобы свозить ее на озеро, сводить в «Дэ-и Кин» и помочь ей разобраться в том, что местные говорят и что они на самом деле имеют в виду. В мои обязанности входило стать ее другом. Интересно, что скажет Лена? Если она, конечно, вообще заметит.

— Нет, я все равно не понимаю! Зачем ставить в центре города памятник генералу, участвовавшему в постыдной для вашей страны войне, в которой Юг потерпел поражение?

Ну еще бы, конечно, не понимает, подумал я, но вслух сказал:

— Местные жители чтят память павших в этой войне. Есть даже целый мемориальный музей.

Я не стал рассказывать, что именно в Музее павших солдат, всего несколько месяцев назад, Ридли пыталась уговорить моего отца покончить жизнь самоубийством. Оторвав взгляд от руля «Вольво», я посмотрел на Лив. Даже не помню, когда в последний раз на пассажирском месте сидел кто-то, кроме Лены.

— Экскурсовод из тебя никудышный, — вздохнула она.

— Это же Гэтлин, тут смотреть особо нечего. — Я взглянул в зеркало заднего вида. — Ну или особо нечего смотреть из того, что я хочу тебе показать.

— Ты что имеешь в виду?

— Хороший экскурсовод знает, что надо показывать, а что — не стоит.

— Но я все-таки останусь при своем: ты — совершенно заблудший экскурсовод.

Она достала из кармана резинку.

— То есть я — скорее заблудшая овца?

Глупые шутки — мой конек.

— И мое мнение распространяется как на твое чувство юмора, так и на манеру проведения экскурсий.

Щеки Лив порозовели от жары, и она принялась старательно заплетать светлые волосы в две косички. Жителям туманного Альбиона нелегко привыкнуть к влажности Южной Каролины.

— А что ты хочешь посмотреть? Хочешь поехать стрелять по банкам за старой мельницей у трассы номер девять? Положить монетку на рельсы перед поездом, чтобы увезти домой сувенир? Последовать примеру мух и пообедать на свой страх и риск в жуткой дыре, которую мы называем «Дэ-и Кин»?

— Да. Особенно последний вариант. Я просто умираю с голоду.

Лив добавила к одной из стопок последнюю библиотечную опись.

— …семь, восемь, девять! Значит, я выиграла, а ты проиграл, так что руки прочь от моих картофельных чипсов! — провозгласила она, придвигая к себе поближе тарелку с картошкой фри.

— В смысле от картошки фри?

— В смысле уговор есть уговор!

На ее стороне уже стояла тарелка с луковыми кольцами, чизбургер, кетчуп, майонез и мой чай с сахаром. Лив выложила посредине стола линию из ломтиков картошки, наподобие Великой Китайской стены разделяющую его пополам.

— «Сосед хорош, когда забор хороший!»

Я помнил это стихотворение, мы его по английскому проходили, и уверенно ответил:

— Уолт Уитмен!

— Роберт Фрост! — сокрушенно покачала головой она. — И убери свои лапы от моих луковых колец!

Ну конечно, как я мог перепутать? Сколько раз Лена цитировала при мне стихи Фроста и вставляла его строчки в собственные стихи!

Мы с Лив заехали пообедать в «Дэ-и Кин», потому что кафе находилось на той же улице, что и два последних адресата: миссис Ипсвич («Как прочистить прямую кишку») и мистер Харлоу («Классические фотографии кинозвезд времен Второй мировой войны», которую нам пришлось вручить его жене, так как самого получателя дома не оказалось). Сегодня я наконец-то понял, почему библиотечные посылки заворачивают в коричневую оберточную бумагу…

— Мне прямо не верится, — начал я, складывая салфетку, — кто бы мог подумать, что жители Гэтлина — такие романтики?

Я сделал ставку на церковную литературу, а Лив — на любовные романы. Я проиграл — восемь к девяти.

— Не просто романтики, а романтики-праведники. Какое замечательное сочетание, это так…

— Лицемерно?

— Вовсе нет! Я собиралась сказать: «Это так по-американски». Обратил внимание, что мы доставили книги «Всего лишь Библия» и «Сладостная прелестница Далила» по одному адресу?

— А я думал, это книга кулинарных рецептов!

— Ну разве что если Далила готовит что-то поострее, чем эти чипсы с чили. — Она помахала ломтиком картофеля фри.

— Чем этот картофель фри…

— Точно.

Я густо покраснел, вспомнив взволнованное лицо миссис Линкольн, когда мы позвонили в дверь и вручили ей эти книги. Я не стал рассказывать Лив, что преданная фанатка Далилы — мать моего лучшего друга и, бесспорно, самая большая праведница во всем городе.

— Ну и как тебе «Дэ-и Кин»? — поспешил я сменить тему.

— Я просто в восторге!

Лив впилась зубами в чизбургер и откусила кусок, способный посрамить самого Линка. За обедом она уже успела уничтожить средний рацион баскетболиста прямо у меня на глазах. Казалось, ей все равно, что я о ней думаю, и это меня радовало. Особенно если учесть, что все мои попытки наладить отношения с Леной в последнее время заканчивались полным фиаско.

— А что бы мы нашли в коричневой посылке, предназначенной тебе? Церковные книги или любовные романы? А может, и то и другое?

— Не знаю.

У меня в запасе много тайн, и я совершенно не знал, что с ними делать, но уж точно не рассказывать Лив.

— Да ладно тебе, у всех есть секреты!

— Не у всех, — соврал я.

— То есть под всей этой прекрасной оберткой ничего нет?

— Ага. Одна оберточная бумага.

В каком-то смысле, мне бы, наверное, хотелось, чтобы дело обстояло именно так.

— То есть ты похож на луковицу?

— Скорее на обычную прошлогоднюю картофелину.

— Итан Уот — не просто старая картофелина, — провозгласила Лив, внимательно разглядывая очередной ломтик картофеля фри. — Вы, сэр, ломтик картофеля фри.

Сделав это заключение, она улыбнулась и засунула картошку в рот.

— Прекрасно! — рассмеялся я. — Я — ломтик картофеля фри. И никакой тебе оберточной бумаги, и адреса нет.

— Это лишь подтверждает мою гипотезу, — гордо заявила Лив, помешивая соломинкой сладкий чай. — Ты однозначно стоишь в очереди на книгу «Сладостная прелестница Далила»!

— Черт, угадала!

— Не могу ничего обещать, но я, кстати, знакома с библиотекарем. И довольно неплохо!

— То есть мне светит халява?

— Светит, чувак, — засмеялась Лив.

Я засмеялся вместе с ней. С этой девчонкой было так легко, казалось, мы знакомы целую вечность. Не успел я об этом подумать, как веселье вдруг превратилось в чувство вины. Вот объясните мне, ну почему?

— Все таинственное кажется таким романтичным, правда? — спросила Лив, не отрываясь от картошки.

Я не нашелся, что ответить, ведь вокруг творилось столько таинственного, а она об этом и не подозревала, и она продолжала рассуждать:

— В моем городе бар и церковь находятся на одной улице, и прихожане просто курсируют между этими двумя заведениями. Иногда, по воскресеньям, мы там даже ужинаем.

— Вкушаете прелестные сладости? — улыбнулся я.

— Ну почти. Не настолько завлекательно. А вот напитки там вполне себе, — добавила она. — Лед, друг мой, у нас чаще лежит на земле, чем в стакане!

— Ты что-то имеешь против знаменитого сладкого чая, гордости округа Гэтлин?!

— Чай, сэр, должен быть горячим! И заваривать его надо в чайнике!

Я стянул у нее из-под носа ломтик картофеля фри и показал на стакан со сладким чаем:

— Знайте, мэм, для правоверных баптистов Юга это настоящий напиток дьявола!

— Потому что он холодный?

— Потому что это чай. Кофеин у нас под запретом.

— Вы не пьете чай? — в ужасе спросила Лив. — Нет, я никогда не пойму эту страну!

— Хотите поговорить о богохульстве? — поддел ее я, стащив еще один ломтик картошки. — Вас-то тут не было, когда в кафе «Завтраки и печенье у Милли», что на Главной улице, стали подавать готовое печенье, ну такое, из полуфабриката. Мои бабушки, Сестры, устроили такую истерику, что чуть все кафе не разнесли! Стулья туда-сюда летали!

— Они — монахини? — поинтересовалась Лив, засовывая луковое кольцо между булочками чизбургера.

— Кто?!

— Сестры, — уточнила она, снимая верхнюю булочку, чтобы было удобнее.

— Нет, просто они — сестры.

— Понятно, — констатировала Лив, кладя булочку на место.

— Ничего тебе не понятно!

— Если честно, вообще ничего, — призналась Лив и принялась за чизбургер.

Мы снова рассмеялись. Я даже не услышал, как к нам подошел мистер Джентри.

— Наелись? — спросил он, вытирая руки о полотенце.

— Да, сэр, — кивнул я.

— Как поживает твоя девушка? — спросил он, словно надеясь, что ко мне вернулся рассудок и я бросил Лену.

— Спасибо, сэр, у нее все в порядке.

— Передавай привет мисс Эмме, — разочарованно протянул он и вернулся за стойку.

— Надо понимать, он не в восторге от твоей девушки?

Лив просто задала мне вопрос, но я не знал, что ответить. Если твоя девушка без объяснений уезжает на мотоцикле с другим парнем, технически она остается твоей девушкой или нет?

— По-моему, доктор Эшкрофт говорила мне о ней…

— Лена. Мою де… ее зовут Лена, — ответил я, искренне надеясь, что мои слова звучат не так жалко, как я себя ощущал.

— Может, мы с ней увидимся в библиотеке, — предположила Лив, не обращая внимания на мое замешательство и спокойно потягивая чай.

— Не думаю, что она зайдет туда. Последнее время у нас столько проблем…

Не знаю, почему я сказал это. Мы с Лив едва знакомы. Но как только я произнес это вслух, мне стало легче, и внутреннее напряжение слегка ослабло.

— Вы наверняка справитесь. Дома я тоже все время ссорилась с моим молодым человеком, — как ни в чем не бывало ответила она, стараясь поднять мне настроение.

— А вы с ним давно встречаетесь?

Лив неопределенно махнула рукой, странные часы чуть не соскользнули с запястья.

— Мы разошлись. Он — полный отстой. Думаю, ему не хотелось встречаться с девчонкой, которая умнее него.

Мне вдруг захотелось сменить тему и поговорить о чем-нибудь, кроме девушек и бывших девушек.

— Слушай, а что это такое? — спросил я, показав на странный прибор, который поначалу принял за часы.

— Это? — переспросила она и протянула мне через стол запястье, чтобы я мог рассмотреть получше. — Это селенометр.

У огромных черных часов было три циферблата и тонкая серебряная иголка внутри прямоугольника, испещренного ломаными линиями. Прибор напоминал аппараты, которые измеряют силу землетрясения. Я с непониманием уставился на Лив.

— Селена — греческая богиня луны. Metron по-гречески «мера», — с улыбкой объяснила она. — Подзапустил греческую этимологию?

— Есть немного…

— Селенометр измеряет гравитационное поле Луны. — Лив задумчиво покрутила один циферблат, и под стрелкой появились числа.

— А зачем тебе знать гравитационное поле Луны?

— Я интересуюсь астрономией. В основном, всем, что связано с Луной. Эта планета оказывает поразительное воздействие на Землю. Ну, приливы-отливы и все такое. Поэтому я сконструировала селенометр.

— Сама? — Я чуть не подавился колой. — Честно?

— А что тут такого? Это не сложно, — покраснев, ответила она и смущенно взяла еще один ломтик картофеля. — Картошка — выше всяческих похвал!

Я попробовал представить себе, как Лив сидит в каком-нибудь английском аналоге «Дэ-и Кин», где даже не знают, что картошка фри называется «картошка фри», а не чипсы, и измеряет гравитационное поле Луны, склонившись над горой жареного картофеля. Да легче представить Лену, сидящую позади Джона Брида на его «Харлее»!

— Я дальше Саванны нигде не был. Не могу представить себе, на что похожа жизнь в другой стране.

— В моем Гэтлине? — переспросила Лив, и румянец постепенно отхлынул от ее щек.

— Ну да, в твоем родном городе.

— Это маленький городок к северу от Лондона. Называется Кингс-Лэнгли.

— Как-как?

— Кингс-Лэнгли, это в Хартфодшире.

— Ничего мне не говорит.

— Давай попробую по-другому: именно там изобрели «Овалтин», — объяснила она, откусив от гамбургера, и вздохнула. — Ну этот растворимый напиток, знаешь? Добавляешь молоко, и получается шоколадный коктейль.

— Какао, что ли? — удивленно переспросил я. — Типа «Несквик»?

— Точно. Потрясающая штука, ты должен попробовать при случае!

Я так расхохотался, что пролил колу на свою выцветшую футболку с логотипом компании «Атари». Поклонница «Овалтина» знакомится с парнем, неравнодушным к «Несквику»! Я бы рассказал об этом Линку, но, боюсь, он неправильно меня поймет. Прошло всего несколько часов, а мне казалось, что мы с Лив — старинные друзья.

— А чем ты занимаешься кроме того, что пьешь «Овалтин» и изобретаешь научные приборы, Оливия Дюран из Кингс-Лэнгли?

— Дай подумать. — Она скомкала обертку от чизбургера. — В основном читаю книги и учусь в заведении под названием «Хэрроу».[6] Место не для парней.

— Правда?

— Что — «правда?» — спросила она, сморщив нос.

— Сплошное мучение? «М-у-ч-е-н-и-е»! Семь по горизонтали, Итан Уот! Ты что, забыл? Семь по горизонтали, как в поговорке «Не жизнь, а сплошное мучение»!

— А без двусмысленных намеков никак? — улыбнулась Лив.

— Ты не ответила на вопрос!

— Нет. Вовсе не мучение, по крайней мере — не для меня.

— А почему?

— Ну, для начала потому, что я — гений.

Она говорила об этом, как о чем-то само собой разумеющемся. С тем же успехом могла бы сообщить мне, что она — блондинка или англичанка.

— А зачем же ты приехала в Гэтлин? Что делать таким гениям, как ты, в нашей дыре?

— Я участвую в программе АОТ, «Академический обмен талантами», обмен между Университетом Дьюка и моей школой. Передай, пожалуйста, майонез.

— Ма-я-нез, — медленно произнес я.

— Ну, я так и сказала!

— И зачем тебя отправили в Гэтлин? Чтобы ты поучилась в муниципальном колледже Саммервилля?

— Да нет же, глупая башка! Я должна пройти практику у моего научного руководителя, знаменитого доктора Мэриан Эшкрофт, она же выдающийся ученый!

— А о чем у тебя диплом?

— Фольклор и мифология в контексте общественных изменений после Гражданской войны в Америке.

— В наших краях эту войну до сих пор называют «войной между штатами».

Лив восхищенно рассмеялась. Я обрадовался, что хоть кто-то оценил эту шутку, хотя у меня она вызывала лишь чувство неловкости.

— А это правда, что здесь, на Юге, народ до сих пор наряжается в форму солдат Гражданской войны и разыгрывает баталии просто так, для прикола? — спросила Лив.

Я молча встал из-за стола. Одно дело, когда такие вещи говорю я, а вот слышать их от Лив — совсем другое.

— По-моему, нам пора. Мы еще не все книжки доставили.

— Нельзя оставлять тут такую вкуснотищу, — запихивая в карман пакетик с картошкой фри, встала Лив. — Скормим Люсиль.

Я не стал рассказывать ей, что Эмма обычно кормит Люсиль жареной курицей и остатками запеканки, которые ей подают на ее собственном фарфоровом блюдце, в точности следуя указаниям Сестер. Представить себе не могу, чтобы она стала есть эту жирную картошку. Сестры всегда говорили про Люсиль, что она — «особенная кошка».

Хотя Лена ей нравилась.

Мы направились к выходу, и, взглянув в грязные с разводами окна, я заметил, что мимо проехала знакомая машина. В дальнем углу парковки совершал разворот в три приема «фастбек». Лена постаралась лишний раз не проезжать мимо нас. Отлично…

Я стоял и смотрел, как ее машина сворачивает на Дав-стрит.

Ночью я лежал в постели, заложив руки за голову, и смотрел на голубой потолок. Всего несколько месяцев назад мы с Леной сейчас легли бы спать в разных комнатах, но остались бы вместе — читали, смеялись, разговаривали о том, как прошел день. За это время я уже разучился засыпать без нее.

Я перевернулся на другой бок и взглянул на свой старый треснутый мобильник. С дня рождения Лены он изрядно барахлил, но иногда все-таки звонил. Но звонил он в последнее время редко.

Хотя она и раньше нечасто мне звонила.

Я вдруг почувствовал себя как семилетний мальчишка, раскидавший все элементы пазла по комнате, превратив ее в огромную мешанину разрозненных фрагментов. Когда я был маленький, мама садилась на пол рядом со мной и помогала мне собрать из этой бессмыслицы картинку. А теперь я вырос, а мама умерла. Я продолжал крутить в уме эту мозаику, но она все никак не хотела складываться в единое целое. С тех пор ничего не изменилось. Ну разве что девушка, в которую я безумно влюблен, не говорит мне, что с ней происходит, да и вообще со мной почти не разговаривает.

А тут еще эти видения…

Абрахам Равенвуд, кровососущий инкуб, убивший собственного брата, знает, как меня зовут, и может видеть меня. Нужно сложить кусочки мозаики и понять, что происходит. Если уж раскидал мозаику по полу — надо собирать, нельзя просто взять и запихнуть ее обратно в коробку. Хоть бы кто-нибудь подсказал мне, с чего начать. По какому-то наитию я встал, распахнул окно, вдохнул ночной воздух и вдруг услышал громкое мяуканье Люсиль. Наверное, Эмма забыла впустить ее в дом. Я хотел было крикнуть ей, что сейчас спущусь, и тут увидел их: прямо под моим окном, на залитом лунным светом крыльце, прижавшись друг к дружке, сидели Люсиль и Страшила Рэдли. Страшила вилял хвостом, а Люсиль мяукала. Казалось, они ведут светскую беседу, будто два горожанина, встретившиеся на прогулке приятным летним вечером. Не знаю, о чем они там сплетничали, но новости явно были первостепенной важности. Я лег в кровать, продолжая прислушиваться к «разговору» собаки Мэкона и кошки Сестер, и незаметно для себя заснул.

6.15

ЮЖНАЯ КОРОЧКА

— Итан Уот, только попробуй пальцем тронуть мои пироги, пока я тебя сама не попрошу!

— Я просто хотел помочь. — Я всплеснул руками и попятился от Эммы.

Она метнула на меня уничтожающий взгляд, продолжая заворачивать сладкий картофельный пирог, двукратный чемпион округа, в чистое полотенце. На столе стояли сметанник и пирог с изюмом, рядом — пахта, все это предстояло упаковать в сумку-холодильник. Пироги с фруктами еще остывали на плите, каждый сантиметр кухни покрывал тонкий слой муки.

— Лето началось только позавчера, а ты уже путаешься у меня под ногами?! Уронишь какой-нибудь из моих победоносных пирогов — пожалеешь, что не остался в летней школе! Хочешь помочь — перестань ошиваться на кухне с унылым видом и ступай за машиной!

Атмосфера накалялась пропорционально стоящей на улице жаре, поэтому мы молча погрузились в «Вольво» и выехали на шоссе. Я всю дорогу молчал, но никто не обращал на меня внимания.

Для Эммы наступил самый важный день в году. Сколько себя помню, она всегда занимала первое место в категории «Выпечка и фруктовые пироги» и второе место в категории «Торты» на Гэтлинской ярмарке.

Призовую ленточку она не получила только в минувшем году, потому что прошло всего два месяца со смерти мамы, и мы не участвовали в ярмарке. Гэтлин не мог похвастаться самой большой или старейшей ярмаркой в штате. Нас обскакал «Фестиваль дынь» округа Хэмптон — на две мили и двадцать лет, поэтому побывать на балу «персиковых принца и принцессы Гэтлина» было далеко не так престижно, как поучаствовать в карнавале «мисс и мистера Дыня Хэмптона».

Наконец мы въехали на парковку, где пыль стояла столбом. Эмма сидела на заднем сиденье с каменным лицом, но мы-то с папой знали, как обстоят дела на самом деле. Сегодня — день зрелищ и пирогов, и если у тебя в руках не бережно завернутый в полотенце пирог, с которым обращались словно с новорожденным, значит, ты ведешь к ярмарочным палаткам зажавших в кулачках леденцы детишек с завитыми на папильотки волосами. Мама Саванны отвечала за организацию «Персикового бала Гэтлина». Саванна стала «персиковой принцессой» в прошлом году и теперь снова будет отстаивать право на титул. Миссис Сноу заведовала карнавалом. В нашем округе побороться за титул могли даже самые маленькие. Конкурс на «Лучшего малыша» — скопление розовых щечек и кружевных оборок, подвергавшихся не менее тщательной экспертизе, чем фруктовые пироги — привлекал к себе больше внимания, чем гонки на уничтожение. В прошлом году малыша Скиппетов дисквалифицировали, когда судьям удалось-таки стереть с щечек ребенка румяна. Правила на окружной ярмарке были строгие — никаких праздничных нарядов до двух лет, никакой косметики до шести лет и исключительно «соответствующая возрасту косметика» до двенадцати лет.

Раньше моя мама никогда не упускала шанса высказать неудовольствие миссис Сноу, особенно по поводу «персикового бала». У меня до сих пор в ушах звучал ее голос: «Соответствующая возрасту косметика? Да вы в своем уме? Какая косметика в семь лет?!»

Но даже моя семья не пропускала ни одной ярмарки, за исключением прошлого года. И вот мы снова здесь, несем наши пироги, пробираясь сквозь толпу, и все возвращается на круги своя.

— Митчелл, не толкайся! Итан Уот, не отставай! Я не допущу, чтобы из-за вас, растяп, Марта Линкольн или еще кто-нибудь из этих женщин лишил меня призовой ленточки.

В устах Эммы этими женщинами были миссис Линкольн, миссис Эшер, миссис Сноу и прочие члены организации «ДАР».

К тому времени, как мне на запястье поставили штамп о проходе на ярмарку, нас уже успели обскакать три-четыре округа. Больше всего народу всегда приходило в первый день, поэтому на полпути от Гэтлина до Пиксвиля собиралась настоящая толпа. Стояла такая удушающая жара, что люди падали в обморок. Поход на ярмарку означает поедание катастрофического количества печенья «хворост», а если повезет — то можно еще и с девчонками пообниматься за курятниками фермерского стенда «Будущее Америки». Хотя в этом году мои шансы на что-то, кроме обморока и «хвороста», невелики.

Мы с отцом покорно проследовали за Эммой к судейским столам, размещавшимся под огромным баннером компании «Южная корочка». Каждый год конкурс на лучший пирог спонсировали разные фирмы, и если ни «Пилсбери», ни «Сара Ли» не проявляли интереса, то ярмарку всегда спонсировала «Южная корочка». Бал — излюбленное зрелище посетителей, но пироги всегда остаются вне конкуренции. Некоторые семьи уже много поколений используют одни и те же фамильные рецепты, каждая выигранная ленточка становится гордостью одного старинного южного рода и позором другого. Зуб даю, что не одна городская дама имеет виды на то, чтобы лишить Эмму первого места в этом году. Судя по тому, что Эмма бормотала в кухне всю неделю, скорее адское пламя обратится в лед, и все эти женщины будут кататься там на коньках.

Не успели мы поставить на стол наш ценный груз, как Эмма сразу же начала ругаться с судьями по поводу в корне неправильного размещения столов:

— Где это видано, ставить вишню после уксуса! И не смейте ставить ревень между моими тортами — из них же весь вкус уйдет! Или вам, мальчики, только того и надо?!

— Началось, — затаив дыхание, прошептал папа.

Эмма посмотрела на судей Тем Самым Взглядом, и они съежились в своих раскладных креслах. Папа подмигнул мне и покосился в сторону выхода. Мы успели ускользнуть прежде, чем Эмма заставит нас терроризировать ни в чем не повинных волонтеров и запугивать судей, слились с толпой, инстинктивно повернули в разные стороны, но тут же остановились.

— Собираешься гулять по ярмарке с кошкой? — спросил папа, показав на сидящую в пыли у моих ног Люсиль.

— Похоже на то.

— Ну, смотри, чтобы без приключений, — засмеялся папа.

— Какие уж тут приключения…

Я еще не привык, что папа снова может смеяться. Он кивнул мне, ну прямо как папа кивает своему сыну. Я кивнул в ответ, пытаясь не вспоминать прошлый год, когда мне пришлось окунуться во взрослую жизнь, а он сошел с ума. Мы пошли каждый своей дорогой и растворились в мешанине жарких, потных тел.

На ярмарке собралась огромная толпа, поэтому Линка мне удалось найти не сразу. Но я знал, где искать: конечно, мой друг ошивается около аттракционов, пытаясь флиртовать со всеми девчонками, стоит кому-нибудь из них хотя бы посмотреть в его сторону. Сегодня был тот редкий случай, когда можно познакомиться с кем-нибудь не из Гэтлина. Линк стоял перед огромными весами, по которым надо бить здоровенным резиновым молотом, чтобы измерить свою силу. Он залихватски закинул молот на плечо — настоящий барабанщик в застиранной футболке с надписью «Асоциальный элемент», из заднего кармана джинсов торчат палочки и свисает цепочка от бумажника.

— Лемми покажет вам класс, дамы! Ну-ка расступитесь, чтобы я вас не зацепил!

Девчонки захихикали, и Линк со всей силы шарахнул по весам. Стрелка поползла вверх, вместе с его шансами подцепить себе кого-нибудь. Она миновала отметки «тряпка», «слабак» и уверенно двинулась к колокольчику на самом верху, отмечавшему «реальный удар». Однако на полпути стрелка замерла, остановившись на отметке «зеленый юнец». Девчонки закатили глаза и направились к аттракциону по набрасыванию колец на штырьки.

— Да эта штука врет! Все знают, что она врет! — крикнул Линк им вслед, бросая молот в грязь.

Может, он и прав, но никому до этого не было дела. В Гэтлине врет все и вся. Почему же тогда не врать и ярмарочным аттракционам?

— Слушай, а у тебя бабки есть? — поинтересовался Линк, роясь в карманах, как будто у него был шанс найти там что-то, кроме в лучшем случае десятицентовика.

— Нашел бы ты работу, чувак, — покачал головой я и дал ему пятерку.

— У меня есть работа. Я — барабанщик.

— Это не работа. Работа — это когда тебе платят за то, что ты делаешь.

Линк просканировал толпу в поисках девчонок или, на худой конец, «хвороста» — сложно сказать, что интересовало его больше.

— Мы пытаемся устроить концерт.

— Неужели «Святые роллеры» будут играть на ярмарке?

— В этом отстойнике? Не, ты чё! — в сердцах топнул ногой Линк.

— Вас не взяли?

— Сказали, что мы — полной отстой. Ну и ладно, «Лед Зеппелин» поначалу тоже считали отстоем.

Мы шли по ярмарке, разглядывая американские горки, которые с каждым годом становились все ниже, и аттракционы, все более и более потрепанные. За нами шел жалкого вида клоун со связкой воздушных шариков в руках. Линк дернул меня за рукав:

— Смотри-ка! Вот это цыпочка! Ожог третьей степени!

В устах Линка это — наивысшая похвала, значит, девчонка и правда что надо. Я обернулся и увидел улыбающуюся блондинку, направлявшуюся в нашу сторону… Лив!

— Линк, слушай… — попытался остановить его я, но было поздно.

— Как говорит моя мама, Господу в хорошем вкусе не откажешь, алилуйя и аминь!

— Итан! — помахала нам рукой Лив.

— Издеваешься?! У тебя же есть Лена! Это нечестно! — пораженно уставился на меня Линк.

— У нас с Лив ничего нет, да и насчет Лены я последнее время сомневаюсь. Так что расслабься.

Я улыбнулся Лив, но тут же заметил, что на ней выцветшая футболка с «Лед Зеппелин». Мимо Линка этот факт тоже не прошел. Ну все, пропал парень…

— Это же идеальная девушка! — воскликнул мой друг.

— Привет, Лив. Познакомься, это Линк.

Я ткнул его в бок локтем, надеясь, что он будет держать себя в руках, и продолжил:

— Лив проходит летнюю практику у Мэриан. Мы вместе работаем в библиотеке.

Лив протянула руку стоящему с разинутым ртом Линку.

— Ничего себе!

Линк никогда не чувствует себя неудобно — это прерогатива его друзей, то есть — моя.

— Она — студентка, приехала к нам из Англии по обмену.

— Ничего себе!!!

— Я тебя предупреждал, — повернулся я к Лив, смущенно пожимая плечами.

— Итан не говорил, что работает с горячей штучкой с божественной фигурой, — широко улыбнувшись, сообщил Линк.

Лив посмотрела на меня, изображая крайнюю степень удивления.

— Как это не говорил? Вот незадача! — рассмеялась она и взяла нас обоих под руки. — Ну что ж, мальчики… Объясните-ка мне: вы что, и правда едите эту странную вату? А как ее делают?

— Не имею права раскрывать вам государственные тайны, мэм.

— А я имею, — вмешался Линк, сжимая руку Лив в своей.

— Расскажи мне все!

— Про «тоннель любви» или «будку для поцелуев»? — Улыбка Линка стала еще шире.

— М-м-м, — склонила голову набок Лив. — Непростой выбор. Пожалуй… начнем с чертова колеса!

И тут я увидел знакомую копну черных волос и почувствовал запах лимона и розмарина.

На этом все знакомое мне и закончилось: в нескольких метрах от меня, рядом с билетной кассой, стояла Лена, одетая в стиле Ридли. Черный топ, открывающий живот, черная юбка на десять сантиметров короче допустимого. Одна прядь волос выкрашена в синий и падает на лицо. Но это еще полбеды: Лена, которая никогда не пользовалась ничем, кроме солнцезащитного крема, была ярко накрашена. Некоторым парням нравятся наштукатуренные девушки, но это не мой вариант. Особенно меня взбесило то, что Лена жирно накрасила глаза черной подводкой. На фоне обрезанных джинсов, пыли, соломы, потных тел и клеенок в красно-белую клетку она смотрелась неуместно. Единственное, что показалось мне знакомым — старые ботинки. Да еще ожерелье с амулетами, позвякивавшее на ветру — последняя соломинка, за которую можно ухватиться, чтобы добраться до настоящей Лены. Одеваться так — это на нее непохоже. По крайней мере на ту Лену, которую я знал.

Около нее ошивались три подозрительных типа. Я едва сдержался, чтобы сразу не набить им морду. Я выпустил руку Лив.

— Ребята, идите, я вас догоню.

— Без проблем, чувак, — не поверил своему счастью Линк.

— Хочешь, подождем тебя? — предложила Лив.

— Не волнуйся, я вас догоню.

Я совершенно не ожидал встретить здесь Лену и не знал, что ей сказать, чтобы это не прозвучало как нытье. Линк и так уже считал меня законченным неудачником.

А что тут скажешь? Особенно после того, как твоя девушка сбежала от тебя с другим парнем.

— Итан! А я как раз тебя ищу!

Лена подошла ко мне и заговорила, совсем как раньше, совсем как та Лена, с которой я познакомился год назад — Лена, в которую я был отчаянно влюблен и которая отвечала мне взаимностью. Ну и что, что она выглядит как Ридли. Она встала на цыпочки, убрала челку с моего лба и медленно провела пальцами по моему лицу.

— Интересно! А в последний раз мне показалось, что ты пытаешься убежать от меня. — Я старался говорить спокойно, но в голосе все равно слышалась плохо скрытая ярость.

— Я не убегала от тебя, — оправдывалась она.

— Нет, ты просто кидалась в меня деревьями, а потом запрыгнула на мотоцикл к какому-то парню!

— Я не кидалась в тебя деревьями.

— Да что ты? — скептически приподняв бровь, спросил я.

— Ну разве что ветками, — с неохотой признала она.

Но я почувствовал, что мне удалось до нее достучаться. Она крутила в руках скрепку в виде звездочки, которую я когда-то подарил ей, мне показалось, что она вот-вот отскочит от ожерелья.

— Прости, Итан. Я не знаю, что со мной происходит, — мягко и искренне сказала она. — Иногда мне кажется, что я попала в ловушку, и я никак не могу с этим смириться. Там, на озере, я бежала не от тебя, а от себя самой.

— Уверена?

По щеке медленно ползла слезинка. Лена вытерла ее и в отчаянии сжала кулаки. А потом разжала одну ладошку и положила ее мне на грудь, прямо на сердце.

«Не от тебя. Я люблю тебя».

— Я люблю тебя, — повторила она вслух.

Ее слова повисли в воздухе, как будто публично подтверждая то, что она передала мне с помощью кельтинга. Сердце сжалось, мне стало тяжело дышать. Я отчаянно пытался сообразить, что бы такого язвительного ответить ей, но мог думать лишь о том, какая она красивая и как сильно я ее люблю.

Однако на этот раз она так просто не отделается.

— Что происходит, Эль? Если ты меня любишь, то что ты делаешь с Джоном Бридом? — собравшись с духом, спросил я.

Она не ответила и отвела взгляд.

«Отвечай».

— Это не то, что ты думаешь, Итан. Джон — друг Ридли. Между нами ничего нет.

— И давно между вами ничего нет? С тех пор, как ты сфотографировала его на кладбище?

— Я фотографировала не его, а мотоцикл. Я встречалась там с Ридли, а он случайно оказался поблизости.

На мой прямой вопрос она так и не ответила.

— А с каких это пор ты стала проводить время с Ридли? Ты что, забыла, как она разлучила нас, привела к тебе Сэрафину и пыталась уговорить тебя перейти на сторону Тьмы? Забыла, что Ридли чуть не убила моего отца?

Лена убрала руку с моей груди, и я почувствовал, что она снова отдаляется от меня, уходит в те места, куда мне не добраться.

— Ридли говорила, что ты не поймешь! Ты — смертный. Ты ничего не знаешь обо мне, о том, кто я такая на самом деле. Поэтому я тебе ничего и не говорила.

Внезапно подул ветер, и на небе начали собираться тучи, не предвещавшие мне ничего хорошего.

— Откуда ты знаешь, пойму я или нет?! Ты же мне ничего не рассказываешь! Если бы ты дала мне шанс, а не встречалась бы за моей спиной со всякими…

— А что ты хочешь, чтобы я тебе рассказала? Что я понятия не имею, что со мной происходит? Что что-то меняется, а я ничего не понимаю? Что я чувствую себя изгоем и Ридли — единственная, кто может помочь мне разобраться во всем этом?

Лена оказалась права. Я не понимал ее.

— Ты сама-то слышишь, что говоришь? Думаешь, Ридли пытается тебе помочь? Думаешь, ей можно доверять? Эль, она же темная чародейка! Да ты посмотри на себя! Думаешь, это настоящая ты? Может, это она внушает тебе все, что ты чувствуешь!

Я ожидал, что небеса разверзнутся и хлынет ливень, но тучи рассеялись. Лена подошла ближе и снова положила руки мне на грудь и умоляюще посмотрела на меня:

— Итан, она изменилась! Она больше не хочет быть темной. Когда ее объявили, вся ее жизнь полетела к чертям. Она потеряла всех, кого любила, включая саму себя. Ридли говорит, что когда становишься темной, твои чувства к другим людям меняются. Ты продолжаешь относиться к ним как раньше, но все чувства словно отдаляются от тебя. Как будто они принадлежат не тебе, а кому-то другому.

— Но ты говорила, что она не может управлять своим состоянием!

— Я ошибалась! Вспомни дядю Мэкона! Он знал, как это делать, и Ридли тоже пытается научиться.

— Ридли ни капли не похожа на Мэкона!

Небо внезапно осветилось зарницей.

— Ты ничего о ней не знаешь!

— Конечно, куда мне! Я же просто смертный идиот! Я ничегошеньки не знаю ни о вашем тайном мире чародеев, ни о твоей мерзкой кузине, ни о парне на «Харлее»!

— Мы с Ридли были как сестры, — отрезала Лена, — и я не собираюсь бросать ее сейчас. Говорю тебе, сейчас она нужна мне! А я нужна ей!

Я ничего на это не ответил. Лена была в ярости, странно, что чертово колесо еще не оторвалось от оси и не укатилось куда подальше. Краем глаза я видел мигающие с головокружительной скоростью огни чертова колеса. У меня самого закружилась голова, когда я посмотрел в бездонные глаза Лены. Любовь бывает и такой: иногда перемирие наступает тогда, когда ты меньше всего хочешь этого.

Иногда не ты объявляешь перемирие, а оно объявляет тебя.

Лена обняла меня за шею и прижалась ко мне всем телом. Мы целовались с таким отчаянием, как в последний раз, будто больше мы никогда не сможем прикоснуться друг к другу. Она нежно прикусила мою нижнюю губу — на этот раз обошлось без крови. Существовало только внезапно охватившее нас желание. Я прижал ее к грубой деревянной стене за билетной кассой. Она тяжело дышала, еще громче, чем я. Я гладил ее локоны, скользя языком у нее во рту.

Грудь сдавило, началась одышка, воздух отказывался проникать в легкие. Огонь. Лена тоже почувствовала это, оттолкнула меня, я согнулся пополам, пытаясь отдышаться.

— Ты в порядке?

— Да, в порядке. Для простого смертного, — ответил я, сделал глубокий вдох и выпрямился.

Она улыбнулась мне своей настоящей улыбкой и взяла за руку. Я заметил, что на ее ладони нарисованы странные узоры. Черные завитки и спирали обвивались вокруг ее запястья и доходили почти до локтя. Рисунок напоминал татуировки хной у гадалки в шатре на другом конце ярмарки, где стоял удушающий запах благовоний.

— Что это? — спросил я, взяв ее за запястье, но она отдернула руку.

Я вспомнил татуировки Ридли и искренне понадеялся, что Лена просто разрисовала руки маркером.

«Так и есть».

— Пойдем купим тебе попить, — предложила Лена вслух и, взяв меня за руку, вышла из-за билетной кассы.

Я пошел за ней. Как я могу злиться на нее, когда появилась возможность наконец разрушить разделяющую нас в последнее время стену. По крайней мере, когда мы целовались, мне показалось, что все получится. Этот поцелуй был совсем не похож на то, как мы целовались на озере — от того поцелуя у меня захватило дух в прямом и переносном смысле. Возможно, я никогда не узнаю, что это было.

А вот этот поцелуй был мне знаком, и я знал, что у меня есть шанс.

Но не прошло и двух секунд, как я упустил его.

Потому что из толпы вдруг появилась Лив с сахарной ватой в руке. Она помахала мне свободной рукой, и готовая рухнуть стена выросла заново, и возможно — навсегда.

— Итан, ну где ты ходишь! Я твою сахарную вату держу! Мы же не успеем сходить на чертово колесо!

Лена тотчас выпустила мою руку. Представляю, как это выглядело со стороны: высокая длинноногая блондинка, лучезарно улыбаясь, держит в руках две порции сахарной ваты. Я был обречен еще до того, как Лив произнесла слово «мы».

«Это Лив, ассистентка Мэриан. Мы вместе работаем в библиотеке».

«А еще в „Дэ-и Кин“. И на ярмарке».

На небе вспыхнула очередная зарница.

«Это не то, что ты думаешь, Эль!»

Лив отдала мне сахарную вату и с улыбкой протянула Лене руку.

«Блондинка?!» Лена вопросительно посмотрела на меня. «Издеваешься?»

— Ты, наверное, Лена? А я — Лив.

«Ах, какой акцент! Теперь все ясно!»

— Привет, Лив, — произнесла Лена с издевкой и многозначительно посмотрела на меня, проигнорировав протянутую руку.

Лив сделала вид, что не обратила на это внимания, и, убрав руку, продолжала:

— Наконец-то! А я все прошу Итана нас познакомить, раз уж мы с ним повязаны на это лето.

«Похоже на то».

Лена даже не смотрела в мою сторону, а Лив не сводила с нее глаз.

— Лив, мне кажется, что сейчас не самый подходящий…

Я осекся. Я ничего не мог сделать. Они были похожи на два поезда, которые медленно, но верно движутся навстречу друг другу по одной колее.

— Не глупи, — перебила меня Лена и осторожно взглянула на Лив, как будто пытаясь прочитать ее мысли, словно в ее роду встречались ясновидящие. — Приятно познакомиться.

«Он к твоим услугам! Бери и пользуйся».

До Лив начало доходить, что происходит что-то не то, но она все-таки сделала еще одну попытку завязать разговор:

— Мы с Итаном все время о тебе говорим. Он рассказывал, что ты играешь на скрипке.

Лена напряглась.

«Мы с Итаном».

Лив ничего такого не имела в виду, но одной этой фразы уже было достаточно. Я знал, о чем сейчас думает Лена: Итан и смертная девушка, которая может стать для него всем, в чем отказано ей.

— Мне пора. — Лена развернулась и ушла, я не успел схватить ее за руку.

«Лена…»

«Ридли права! Это просто вопрос времени, пока в городе не появится еще какая-нибудь новенькая!»

Интересно, что еще Ридли успела наговорить ей?

«О чем ты говоришь, Эль? Мы просто друзья…»

«Мы с тобой тоже когда-то были просто друзьями!»

Лена ушла, растолкав стоявших рядом людей, все в недоумении расступались перед ней, она словно оставляла за собой бесконечный шлейф хаоса. Мне было плохо видно, но где-то неподалеку оступился клоун, и шарик в его руках лопнул, ребенок уронил трубочку и заплакал, рядом с какой-то женщиной загорелась машина с попкорном, и та закричала. Даже в жарком мареве южного лета, даже в толпе чары Лены действовали на всех вокруг, они были сильнее, чем лунное притяжение, вызывающее приливы, сильнее, чем притяжение планет к солнцу. Я был всего лишь спутником, вращающимся на ее орбите, несмотря на то, что она все больше отдалялась от меня.

Я сделал шаг в сторону. Лив положила руку мне на плечо и, прищурившись, посмотрела на меня, словно анализируя ситуацию, оценивая все возможные варианты.

— Прости, Итан. Я, наверное, помешала вам…

Она хотела, чтобы я объяснил ей, что произошло, но не собиралась задавать прямых вопросов. Я промолчал, решив, что это сойдет за ответ.

Но главное, что второго шага я не сделал. Я позволил Лене уйти.

К нам подошел Линк, с трудом держа в руках три колы и свою сахарную вату.

— Чувак, ты бы видел, какой хвост стоит за лимонадом! — заорал он, протягивая Лив колу. — Я что-то пропустил? Это была Лена?

— Она ушла, — быстро ответила Лив, как будто все было так просто. Если бы.

— Ясно. Ну ладно. Забейте на чертово колесо, пойдемте к главному шатру! Скоро объявят победителей конкурса на лучший пирог, а Эмма с тебя семь шкур спустит, если ты не увидишь ее в лучах славы!

— Яблочный пирог? — засияла Лив.

— Точно! А есть его надо обязательно в «левисах», повязав вокруг шеи салфетку. Запивать колой за рулем «Шевроле», напевая песню «Американский пирог».[7]

Я шел позади Линка и Лив, слушая их болтовню и задорный смех. Им не снятся кошмары. За ними никто не охотится. У них нет никаких проблем. Линк прав, мы не имеем права пропустить минуты славы, по праву принадлежащие Эмме. А вот мне сегодня точно призовых ленточек не достанется… Можно даже не бить резиновым молотом по старому, разваливающемуся ярмарочному силомеру, и так все ясно. Линк, может, и «зеленый юнец», а я вряд ли дотяну даже до «слабака». Я мог сколько угодно стучать молотом по силомеру, результат от этого не изменится — что бы я ни делал, мое место где-то между полным нулем и законченным неудачником. А молот, похоже, в руках у Лены. Вот теперь я наконец-то понял, почему Линк все время пишет песни о несчастной любви, в которых парня бросает одна девчонка за другой.

6.15

ТОННЕЛЬ ЛЮБВИ

— Если станет еще жарче, люди начнут дохнуть, как мухи. А мухи начнут дохнуть, как мухи. — Линк вытер пот со лба потной рукой, и на стоявших рядом полетели частицы Линка в жидкой форме.

— Спасибо, конечно, — отозвалась Лив, одной рукой вытирая лицо, а другой пытаясь обмахнуться прилипшей к телу футболкой, вид у нее был жалкий.

Шатер с баннером «Южной корочки» был забит до отказа, на сколоченной накануне деревянной сцене выстроились финалисты. Я встал на цыпочки, пытаясь разглядеть что-то через головы стоящих перед нами внушительного размера женщин, но безрезультатно — все равно что стоять в очереди в школьной столовой за свежими пирожками.

— Мне сцену почти не видно, — пожаловалась Лив. — А что там должно быть? Мы уже все пропустили?

— Погоди. — Линк попытался протиснуться между двумя женщинами наименее внушительных размеров. — Нет, ближе нам не подобраться, сдаюсь.

— Вон Эмма, — показал я на сцену. — Она занимает первое место почти каждый год.

— Эмма Тродо, — отозвалась Лив.

— Точно! А ты откуда знаешь?

— По-моему, доктор Эшкрофт про нее рассказывала.

Карлтон Итон суетился вокруг переносного микрофона. Наконец из динамиков раздался его гулкий голос. Победителей всегда объявлял он — не считая чтения чужих писем, больше всего на свете наш почтальон любил покрасоваться в свете прожекторов.

— Позвольте немного побеспокоить вас, почтенная публика, у нас тут возникла небольшая техническая заминка… подождите-ка… кто-нибудь, позвоните Реду! Откуда мне знать, как работает этот проклятый микрофон. Черт подери, да здесь жарко, как в гостях у Гадеса!

Карлтон Итон утер пот со лба носовым платком. Он из года в год забывал, что микрофон уже работает.

Справа от него с гордо поднятой головой стояла Эмма в своем самом нарядном платье в мелкую фиалку и держала пирог-призер — сладкий картофельный пирог. Рядом с ней стояли Сноу и миссис Эшер со своими творениями. Они уже переоделись в костюмы для персикового маскарада «Дочки-матери», который начинался сразу же после объявления победителей по категории «Пироги». Обе выглядели одинаково пугающе в нарядах розового и аквамаринового цветов, дамы были похожи на стареющих барышень из восьмидесятых. Слава богу, хотя бы миссис Линкольн не собиралась участвовать в маскараде, поэтому она стояла рядом с миссис Эшер в одном из платьев, в которых по воскресеньям ходила в церковь. Мне до сих пор было тяжело смотреть на маму Линка — в памяти сразу всплывало безумие, творившееся в день рождения Лены. Не так уж часто увидишь, как мама твоей девушки выходит из тела матери твоего лучшего друга. Я вспомнил, как Сэрафина выскользнула из ее тела, словно змея, сбрасывающая кожу, и поежился.

— Чувак, ты глянь на Саванну, — ткнул меня локтем в бок Линк. — Такая вся из себя в короне! Палец в рот не клади!

Саванна, Эмили и Иден сидели в первом ряду рядом с остальными претендентками на звание «персиковой принцессы» и беспощадно потели в своих липких вечерних нарядах. На платье Саванны ушло дикое количество блестящего атласа «гэтлинский персик», на голове красовалась усыпанная стразами корона, а шлейф нелепо зацепился за спинку дешевого складного стула. Местный магазин вечерних платьев «Маленькая мисс», должно быть, неплохо разжился: наряд наверняка выписали аж из Орландо.

Лив протиснулась поближе ко мне, чтобы получше разглядеть культурное явление под названием «Саванна Сноу».

— Хочешь сказать, что это и есть королева «Южной корочки»? — сверкнув глазами, спросила она.

— Именно так, — с улыбкой ответил я, подумав, как странно это все должно смотреться со стороны.

— А я и не знала, что американцы придают такое большое значение выпечке! Ну, в антропологическом смысле.

— Не знаю, как в других местах, а здесь, на Юге, выпечка — важнейший элемент жизни женщины! Ты присутствуешь на самом большом конкурсе на лучший пирог в округе Гэтлин.

— Итан, мы здесь! — раздался голос бабушки Мерси.

Она махала мне носовым платком из своего инвалидного кресла, держа под мышкой знаменитый кокосовый пирог. Позади нее шла Тельма, креслом распихивая всех на своем пути. Бабушка Мерси участвовала в конкурсе каждый год, и ее кокосовый пирог всегда получал заслуженные похвалы, хотя она уже лет двадцать как забыла рецепт, и никто из судей не решался попробовать ее творение.

Бабушка Грейс и бабушка Пру шли под ручку и тащили за собой йоркширского терьера бабушки Пру Харлона Джеймса.

— Итан! Не ожидали тебя здесь увидеть! Пришел, чтобы порадоваться за очередную ленточку Мерси?

— Ну конечно, Грейс! А что он, по-твоему, забыл в шатре, до отказа набитом дамами почтенного возраста?

Я хотел познакомить их с Лив, но Сестры не оставили мне ни единого шанса. Они все время перебивали друг друга, не давая мне и слова сказать. Бабушка Пру, естественно, сделала всю работу за меня.

— Итан, а это кто такая? Твоя новая подружка?

— А что случилось с предыдущей? — поправив очки, спросила бабушка Мерси. — С девочкой Дачанисов, ну с той, темненькой?

— Мерси, вообще-то это не наше дело! — возмущенно взглянула на нее бабушка Пру. — Нельзя задавать мальчику такие вопросы! А вдруг она его бросила?

— С какой радости? Итан, ты же не просил ту девушку раздеться? — затаив дыхание, поинтересовалась бабушка Мерси.

— Мисс Мерси Лайн! Если Господь не поразит нас на месте из-за твоего длинного языка…

Лив смотрела то на одну, то на другую в полной растерянности. Она не привыкла выслушивать пререкания трех столетних старушек, да еще и с сильным южным акцентом и хромающей грамматикой.

— Никто никого не бросал и не просил раздеваться! У нас с Леной все отлично, — нагло соврал я.

При этом я отдавал себе отчет в том, что они скоро обо всем узнают — для этого надо всего лишь пойти в церковь и настроить слуховые аппараты на максимальную мощность.

— Это Лив, ассистентка Мэриан, проходит у нее летнюю практику. Мы вместе работаем в библиотеке. Лив, познакомься: бабушка Грейс, бабушка Мерси и бабушка Пруденс — мои троюродные бабушки.

— Поосторожней с «бабушками», молодой человек, — нахмурилась бабушка Пру, расправив плечи.

— Лена! Ее зовут Лена! У меня прямо на языке ее имя крутилось! — улыбнулась Лив бабушка Мерси.

— Очень рада с вами познакомиться, — с не менее лучезарной улыбкой ответила Лив.

В этот момент Карлтон Итон, слава богу, наконец-то постучал по микрофону:

— Отлично, ну что ж, думаю, можно начинать!

— Девочки, надо подойти поближе! Мое имя может прозвучать в любой момент! — засуетилась бабушка Мерси и бодро покатила вперед, расталкивая толпу — настоящий танк!

— Скоро увидимся, малыш, и глазом моргнуть не успеешь! — бросила на прощание Тельма.

Все три прохода в шатре до отказа забились людьми. Лейси Бичем и Элси Уилкс, победители по категориям «Запеканки» и «Барбекю», заняли свои места рядом со сценой, сжимая в руках заветные голубые ленточки. В категории «Барбекю» приняло участие еще больше конкурсантов, чем в категории «Чили», поэтому миссис Уилкс раздулась от гордости, как воздушный шарик. Эмма стояла на сцене, гордо подняв голову, не намереваясь удостоить этих женщин ни единым взглядом. Внезапно она посмотрела в угол шатра и помрачнела. Линк пихнул меня локтем под ребра:

— Эй, смотри! У Эммы Тот Самый Взгляд!

Мы тоже посмотрели в дальний угол шатра, и я сразу понял, кому предназначается взгляд Эммы.

Там, прислонившись к балке, стояла Лена и неотрывно глядела на сцену. Я знал, что уж на что-что, а на конкурс пирогов ей наплевать. Пришла, что ли, Эмму поддержать? Но, судя по тому, как на нее смотрела Эмма, вряд ли. Эмма едва заметно покачала головой, глядя Лене прямо в глаза, и та отвернулась.

Может, она ищет меня? Хотя нет, сейчас я, наверное, последний человек, которого она хотела бы видеть. Но что же она тут делает?

— Смотри! — схватил меня за плечо Линк. — Смотри, что она делает!

Лена посмотрела в противоположный угол шатра, где, точно так же прислонившись к столбу, в розовой мини-юбке стояла Ридли и разворачивала леденец. Она глаз не сводила со сцены, как будто ей действительно было интересно, кто выиграет. Но единственное, что ее интересует — как бы кому-нибудь напакостить. А поскольку в шатре собралось человек на двести больше, чем туда могло поместиться, место для особо крупной пакости она выбрала удачно.

Над толпой зазвучал голос Карлтона Итона:

— Раз, раз… раз, раз… Слышите меня? Хорошо, перейдем к категории «Торты»! В этом году мы с вами как никогда близки к тому, чтобы узнать имя победителя! Я сам имел удовольствие попробовать некоторые торты, и, должен вам признаться, все они — достойные кандидаты на первое место. Но, к сожалению, сегодня первое место достанется лишь кому-то одному, и скоро мы с вами узнаем, кто станет этим счастливчиком!

Карлтон достал первый конверт и громко вскрыл его:

— Итак, друзья, третье место достается… Кремовому торту Триши Эшер!

На долю секунды лицо миссис Эшер искривилось гримасой, но она тут же взяла себя в руки и засияла своей фальшивой улыбкой.

Я не спускал глаз с Ридли. Она наверняка что-то задумала: ей глубоко наплевать на пироги, да и вообще на все, что творится в Гэтлине. Она обернулась и кивнула в сторону входа. Я оглянулся и увидел, что там, в боковом проходе, стоит мальчик-чародей и с усмешкой разглядывает выстроившихся на сцене финалисток. Ридли снова повернулась к сцене и начала медленно, со значением, сосать свой леденец. Не к добру все это!

«Лена!»

Лена и глазом не моргнула. Воздух в шатре был абсолютно неподвижен, но ее волосы начали вдруг закручиваться в спирали, словно развеваясь на ветру — ну конечно, чародейский ветер! То ли от невыносимой жары, то ли от созерцания мрачного вида Эммы во мне поднялась волна тревоги. Что задумали Ридли и Джон и почему Лена стала колдовать? Наверняка она пытается помешать им осуществить их план!

И тут я понял, в чем дело. Не только у Эммы был такой вид, как будто ей при сдаче выпали крайне неудачные карты. Ридли и Джон тоже все время смотрели на Эмму. Неужели Ридли настолько глупа, что собирается напакостить Эмме? Неужели такое может прийти кому-то в голову?!

Ридли подняла леденец повыше, словно отвечая на мой беззвучный вопрос.

— Ого… кажется, пора делать ноги, — ошарашенно вымолвил Линк.

— Слушай, сходите-ка с Лив покататься на чертовом колесе, — предложил я, выразительно подмигивая ему. — Думаю, здесь будет сплошная тоска.

— А теперь — самое интересное, — провозгласил Карлтон Итон, будто пытаясь опровергнуть мои слова. — Дамы и господа, час пробил! Сейчас мы узнаем, кто из этих прекрасных дам заберет домой призовую ленточку за второе место, набор жаропрочной посуды стоимостью пятьсот долларов, а также кто из них займет первое место и получит приз в размере семьсот пятидесяти долларов от наших уважаемых спонсоров «Южной корочки»! «Потому что если это не „Южная корочка“, то вы не на Юге и пирог у вас без корочки!»

Закончить свою пламенную речь Карлтону Итону не удалось, потому что на сцене начало происходить нечто невообразимое: формы с пирогами зашевелились, и как только люди поняли, что происходит, в шатре раздались истошные крики. Из пирогов поползли гусеницы, личинки, жуки и тараканы, как если бы начинка пирогов превратилась в ненависть, ложь и лицемерие, годами копившиеся в сердцах уважаемых горожан: миссис Линкольн, миссис Эшер и миссис Сноу, директора школы «Джексон», членов организации ДАР и прочих прихожан. Теперь все это выплеснулось наружу: жуки и прочие насекомые в ужасающем количестве исторгались из пирогов всех конкурсантов.

Всех, кроме Эммы. Она покачала головой и, прищурившись, с вызовом посмотрела на виновников происходящего. Целые полчища измазанных кремом гусениц и тараканов роились под ногами у конкурсанток. Около ног Эммы жуткий поток разделялся, аккуратно обходя ее.

Первой спохватилась миссис Сноу: она отшвырнула пирог, липкие от фруктового сока жуки взметнулись в воздух и упали на сидевших в первом ряду зрителей. Миссис Линкольн и миссис Эшер последовали ее примеру, осыпав атласные платья претенденток на звание «персиковой принцессы» градом омерзительных личинок. Саванна истошно заорала — на этот раз не притворно, а по-настоящему, издавая леденящие душу вопли. Весь шатер кишел измазанными в пирогах червями; люди зажимали рты руками, пытаясь сдержать рвотные позывы, однако удавалось это далеко не всем. Директор Харпер согнулся над стоящим у выхода мусорным баком, исторгая из себя весь съеденный за день «хворост». Если Ридли хотела заварить кашу, надо признать, ей это удалось.

Лив аж позеленела, и я испугался, что ее сейчас стошнит. Линк попытался протолкнуться к сцене, чтобы спасти маму. В последнее время ему частенько приходилось этим заниматься, и, учитывая, что спасение его матери представлялось мне гиблым делом, я не мог не оценить его упорства. Потоки людей хлынули к выходам, и Лив в ужасе схватила меня за руку.

— Лив, выбирайся отсюда! Иди к тому выходу, народ в основном рванул к боковым! — крикнул я, махнув рукой в сторону выхода около сцены.

Там стоял Джон Брид. Он улыбался, довольный делом рук своих, и не сводил глаз со сцены. Ну и что, что у него зеленые глаза, — он категорически не подходит под определение «хороший парень»!

Линк запрыгнул на сцену и быстрыми движениями принялся стряхивать червяков и жуков с бьющейся в истерике матери.

— На помощь! Спасите! — в ужасе орала миссис Сноу.

Она казалась персонажем фильма ужасов — ее платье ожило, покрывшись извивающимися гусеницами. Даже я не ненавидел ее достаточно сильно, чтобы устроить такое. Краем глаза я заметил Ридли, посасывающую свой леденец: с каждым движением жуков и гусениц становилось все больше и больше. Не знаю, могла ли она устроить такое в одиночку, но теперь у нее был достойный помощник — мальчик-чародей.

«Лена, что происходит?»

Эмма стояла на сцене с таким видом, будто могла разнести шатер ко всем чертям одним мановением руки. Жуки и червяки копошились у ее ног, но ни одно насекомое не осмелилось дотронуться до нее. Даже жуки знали, что с ней шутки плохи. Она пристально смотрела на Лену, сощурившись и сжав зубы, с того самого момента, как из глазированного пирога миссис Линкольн выполз первый червяк.

Лена стояла в углу шатра, волосы развевались в порывах чародейского ветра, она едва заметно улыбалась. Я знал эту улыбку — улыбку удовлетворения.

«Пусть все знают, что за начинка в их пирогах!»

Лена не пыталась помешать им. Она помогала им.

«Лена! Прекрати!»

Но ее было не остановить, она отомстила гэтлинцам за все: за «ангелов-хранителей», за собрание дисциплинарной комиссии, за каждую злосчастную запеканку, оставленную у дверей Равенвуда, и за каждый взгляд, выражающий притворное сочувствие, за каждое лицемерное соболезнование. Лена хранила в памяти любую мелочь, малейшее зло, которое эти люди причинили ей, до тех пор пока критическая масса не была достигнута, и теперь она взяла и швырнула им в лицо свою месть. Думаю, это был ее способ сказать Гэтлину «Прощай!».

Эмма заговорила с Леной, будто во всем шатре не было никого, кроме них:

— Достаточно, дитя! Ты никогда не сможешь получить от этих людей то, что тебе нужно! А сожаление о содеянном от людей, которые в высшей степени достойны сожаления, недорого стоит. Не дороже пустой формы для выпечки.

— Господи, помогите! Грейс плохо с сердцем! — голос бабушки Пру пробился сквозь гвалт.

Бабушка Грейс без сознания лежала на земле. Грейсон Петти, наклонившись к ней, пытался нащупать пульс, а бабушка Пру и бабушка Мерси сражались с жуками, сразу же атаковавшими их сестру.

— Я сказала «достаточно»! — прорычала Эмма со сцены, и, клянусь, мне показалось, что сейчас шатер рухнет и погребет нас под собой.

Я кинулся к бабушке Грейс, чтобы помочь вынести ее отсюда, и тут Эмма достала что-то из сумочки и подняла это высоко над головой. Одноглазый ужас, наша старая деревянная ложка во всей красе! Эмма изо всех сил стукнула ложкой по столу так, что тот чуть не треснул.

— Ай-й-й! — взвизгнула Ридли в другом конце шатра и выронила леденец прямо в грязь, как будто Эмма стукнула Ужасом не по столу, а ей по руке.

В ту же секунду все прекратилось. Я поискал взглядом Лену, но она пропала. Чары, или что они тут натворили, рассеялись. Жуки спешно покидали шатер, личинки и гусеницы тщетно пытались поспеть за ними.

Я склонился над бабушкой Грейс, пытаясь понять, дышит ли она.

«Лена, что ты наделала?!»

Мы с Линком вышли из шатра. Он, как всегда, пребывал в полной растерянности:

— Не понимаю! Зачем Лене помогать Ридли и этому мальчику-чародею выкидывать такие фокусы? Ведь люди могли реально пострадать!

Я огляделся вокруг, но на близлежащих аттракционах ни Лены, ни Ридли не было. Вокруг толпились волонтеры, пытались привести в чувство задыхающихся пожилых женщин и раздавали пластиковые стаканчики с водой всем жертвам адского финала конкурса на лучший пирог.

— Реально? Ты имеешь в виду, как бабушка Грейс?

— Я думал, ей крышка… Хорошо, что она просто упала в обморок. Наверное, от жары.

Линк отряхнул шорты, чтобы убедиться, нет ли на них гусениц.

— Да уж, хорошо!

Ничего хорошего во всем этом я не видел. Я был слишком зол. Надо во что бы то ни стало найти Лену. Пусть объяснит мне, зачем она устроила такой кошмар всем собравшимся в шатре, ради того, чтобы отомстить. И кому? Паре-тройке престарелых королев красоты? Маме Линка, которая с годами тоже моложе не становится? Выходка в духе Ридли, а вот от Лены я такого не ожидал. Смеркалось; Линк осмотрелся по сторонам, пытаясь разглядеть что-то, кроме мечущихся лучей фонариков и бьющихся в истерике добропорядочных прихожанок.

— А Лив куда делась? Она разве не с тобой оставалась?

— Не знаю. Я сказал ей выбираться через дальний выход, когда началась заварушка с жуками.

— Пойдем поищем ее, — предложил Линк, поморщившись при упоминании жуков.

Около комнаты смеха собралась небольшая кучка людей, поэтому мы решили для начала посмотреть там.

— Такое впечатление, что Лив сама способна позаботиться о себе. Думаю, сейчас нам лучше заняться другими делами.

— В точку! Пошли.

Мы завернули за угол и оказались в нескольких метрах от входа в тоннель любви. Там, рядом с покачивающимися пластиковыми лодками, раскрашенными под гондолы, обнаружились Ридли, Лена и Джон. Лена стояла между ними, на плечи была наброшена кожаная куртка. У нее такой куртки никогда не было. А вот у Джона…

Не подумав заранее, я сразу же позвал ее:

— Лена!

«Оставь меня в покое, Итан».

«Нет! О чем ты думала?!»

«Я вообще не думала. Я наконец-то что-то делала».

«Точно! Делала глупости!»

«Только не говори мне, что ты теперь на их стороне!»

Я ускорил шаг, Линк изо всех сил пытался не отставать.

— В драку собираешься ввязаться, чувак? Надеюсь, мальчик-чародей не воспламенит нас взглядом, не превратит в статуи или еще во что-нибудь похуже.

Обычно Линк не против лишний раз помахать кулаками. Хоть он и не отличается атлетическим телосложением, зато почти одного со мной роста, а здравого смысла у него — раза в два меньше. Но его не особенно прельщала перспектива драки с существом, обладающим сверхъестественными способностями. Один раз мы уже обожглись, поэтому сейчас мне не хотелось впутывать его в эту историю.

— Я сам разберусь. Иди ищи Лив.

— Не дождешься, чувак. Я тебя прикрою.

Мы подошли к гондолам; Джон выступил вперед, словно пытаясь прикрыть девушек своим телом. Как будто их надо защищать от нас.

«Итан, уходи отсюда!»

В ее голосе звучал страх, но на этот раз я не стал поддерживать беседу.

— Привет, любовничек, как делишки? — улыбнулась Ридли, разворачивая голубой леденец.

— Да пошла ты, Ридли.

— Ой, неужели это Горячий Стержень? Прокатимся по тоннелю любви? — предложила Ридли, изменившись в лице при виде стоящего за моей спиной Линка.

Она пыталась юморить, но нервная дрожь в голосе выдавала ее с головой. Линк схватил ее за руку и притянул к себе, как будто он и правда был ее парнем.

— Вы о чем думали, когда устроили этот беспредел? Кто-нибудь мог погибнуть! Четырехсотлетняя бабушка Итана почти заработала себе инфаркт!

— Да чего такого-то, ну, подумаешь, парочка жуков! — отдернула руку Ридли. — Не преувеличивай! Раньше ты мне как-то больше нравился, посговорчивее был!

— Уж я думаю!

— Что случилось? — спросила Лена, выходя вперед. — С бабушкой все в порядке?

Она снова стала похожа на мою Лену, добрую и заботливую, но я больше не доверял ей. Несколько минут назад она сорвала свой гнев на женщинах, которых ненавидела, чуть было не лишив жизни тех, кто имел несчастье оказаться рядом с ними, а теперь снова напомнила мне девушку, которую я поцеловал за билетной кассой. Что-то тут не сходится…

— Что ты там делала? Как ты можешь помогать им?

Я не осознавал, насколько разозлился, пока не понял, что просто ору на нее. А вот Джон сразу смекнул, что к чему. Он толкнул меня в грудь, и я попятился, чуть не упав.

— Итан! — испуганно воскликнула Лена.

По крайней мере мне так показалось.

«Остановись! Ты не понимаешь, что творишь!»

«Зато я наконец-то что-то делаю, как ты говоришь».

«Делай что-нибудь другое! Уходи отсюда!»

— Не смей так с ней разговаривать. Убирайся отсюда, пока цел!

Я что-то пропустил? Мы с Леной расстались всего час назад, а теперь Джон Брид защищает ее от меня, как будто она — его девушка.

— Да что ты? Думай, с кем руки распускаешь, мальчик-чародей.

— Мальчик-чародей?! — Он подошел ближе, сжимая кулаки (немаленькие такие кулаки!). — Не смей называть меня так!

— А как мне тебя называть? Сволочью? — с вызовом спросил я, надеясь, что он ударит меня.

Он бросился на меня, но первый удар нанес я. Типичное для меня идиотское решение. Я вложил долго сдерживаемое раздражение и гнев в один удар: мягкий человеческий кулак влетел в его стальную сверхъестественную челюсть. С таким же успехом можно фигачить кулаком по бетонной стене. Джон моргнул, зеленые глаза потемнели и стали почти черными. Он вообще ничего не почувствовал.

— Я не чародей!

Я частенько ввязывался в разные переделки, но ни одна драка не могла подготовить меня к тому, что я ощутил, когда меня ударил Джон Брид. Я вспомнил, как Мэкон дрался со своим братом Охотником, их невероятную силу и скорость. Джон едва пошевелился, а я уже лежал на спине. Я испугался, что потеряю сознание.

— Итан! Джон! Перестаньте! — заплакала Лена, и по ее лицу побежали черные ручейки туши.

Джон развернулся и швырнул Линка в грязь. К чести моего друга, надо заметить, что он встал гораздо проворнее меня, хотя его быстренько свалили во второй раз. Я с трудом поднялся на ноги. Вроде обошлось без переломов, а вот синяки будут такие, что от Эммы, пожалуй, не скроешь.

— Достаточно, Джон, — с показным спокойствием произнесла Ридли, беря Джона за руку. — Пойдем, нам нельзя опаздывать.

У нее задрожал голос, и я понял, что она до смерти напугана — если Ридли вообще может чего-то испугаться. Линк посмотрел ей прямо в глаза, что потребовало от него некоторых усилий — сложно смотреть в глаза, лежа в пыли:

— Не надо оказывать мне услугу, Рид! Я сам могу о себе позаботиться.

— Вижу, вижу. Настоящий мистер Золотая Перчатка!

Линк застонал — то ли от иронии в ее голосе, то ли от боли. Но в любом случае он не привык проигрывать в драке. Рывком встав на ноги, он сжал кулаки и приготовился снова ринуться в бой.

— Это кулаки ярости, детка, все еще только начинается!

— Нет, все уже закончилось, — возразила Ридли, встав между Джоном и Линком.

— Я бы справился, если бы он был человеком, а не… Кстати, чувак, кто ты все-таки такой? — спросил Линк, опуская кулаки.

— Он — инкуб, — ответил я, не дав Джону шанса открыть рот, потому что был уверен, что прав.

Я взглянул на Лену: она плакала, обхватив себя за плечи. Говорить с ней я не пытался, ведь теперь я не знаю, что она за существо.

— Думаешь, я — инкуб? Солдат ада? — рассмеялся мне в лицо Джон.

— Не выпендривайся, — закатив глаза, опустила его Ридли. — Инкубов уже давно никто не называет солдатами ада.

— А я — человек старой закалки, — хрустнув костяшками, парировал Джон.

— Подождите-ка, а я думал, что вампиры — это такие чуваки, которым днем лучше сидеть дома, — удивился Линк.

— А я думал, что в этой глуши все разъезжают на грузовиках «Трансамерикан» и у всех на капоте нарисован флаг Конфедерации, — захохотал Джон.

На самом деле ничего смешного. Ридли неподвижно стояла между ними.

— Какая тебе разница, Мятая Банка? Джон — не совсем обычное существо. Он в своем роде… уникум. Я думаю, он сочетает в себе лучшее из двух миров.

Не знаю, что она имела в виду, но ясно одно — она не собирается говорить, кем же на самом деле является Джон Брид.

— Да ты что?! А я думаю, ему стоит уползти обратно в свой мир и держаться от нашего подальше.

Линк говорил уверенно, но стоило Джону посмотреть на него, как мой друг побледнел.

— Пойдем, — позвала Джона Ридли.

Они вернулись к тоннелю любви. Лодочки появлялись и снова исчезали, проезжая под старыми деревянными воротами, раскрашенными под какой-то венецианский мост. Лена не двигалась с места.

— Лена, останься! Не ходи с ними!

Она посмотрела на меня, и мне показалось, что сейчас она бросится в мои объятья, но этого не произошло. Джон прошептал что-то ей на ухо, и она послушно забралась в пластмассовую гондолу. Я смотрел вслед единственной девушке, которую я когда-либо любил. Черные волосы, и прекрасные глаза, из зеленых превратившиеся в золотые.

Я больше не мог делать вид, что золотой цвет ничего не значит.

Мы с Линком стояли и смотрели, как вагонетка медленно исчезает в тоннеле. Все в ссадинах и синяках, как в пятом классе, когда мы подрались с Эмори и его братом на детской площадке. Уже стемнело, неподалеку горело яркими огнями чертово колесо.

— Пойдем отсюда, — бросил Линк через плечо и зашагал прочь. — Кстати, почему ты решил, что он — инкуб?

Пытается утешить себя тем, что задницу ему надрал демон, а не просто какой-то там смертный.

— У него глаза стали черными, да и ощущение было, как будто меня не кулаком, а дубиной треснули.

— Это понятно, но он же разгуливает при дневном свете. И глаза у него зеленые, совсем как у Лены…

Линк запнулся, но я и так догадался, что он хотел сказать, и закончил фразу за него:

— Совсем как у Лены были раньше? Точно. Бред какой-то!

Действительно, весь сегодняшний вечер казался мне полным бредом. Я не мог забыть прощального взгляда Лены. На секунду я действительно поверил, что она не пойдет с ними. Я думал о Лене, а Линк продолжал болтать о Джоне.

— И что это за чушь Ридли несла насчет «лучшего из двух миров»? Это каких таких миров? Жуткого и супержуткого?

— Не знаю. Я думал, он — инкуб.

— Уж не знаю, что это за чувак, но его сверхспособности впечатляют. Интересно, что еще он может.

Линк пошевелил плечом, оценивая масштабы ущерба.

Мы завернули за угол, рядом с выходом из тоннеля любви, и я вдруг остановился.

«Лучшее из двух миров». А что, если Джон способен на куда большее, чем исчезать в небе, как инкубы, и отдубасить нас в мясо?

Глаза у него зеленые. Что, если он чародей, обладающий чем-то вроде дара убеждения, как Ридли? Ридли вряд ли бы смогла держать Лену под контролем в одиночку, наверняка он помогает ей! Тогда понятно, почему Лена так странно себя ведет — почему она смотрела на меня так, будто хочет остаться со мной, пока Джон не прошептал что-то ей на ухо. И долго, интересно знать, он ей нашептывает всякую дрянь?

— Эй, чувак, знаешь, что удивительно? — похлопал меня по плечу Линк.

— Что?

— Они не выехали.

— В смысле?

— Не выехали из тоннеля, — объяснил Линк.

А ведь он прав: раньше нас они выйти не могли! Некоторое время мы наблюдали, как появляются и исчезают пустые гондолы.

— А куда же они подевались?

— Не знаю, — непонимающе покачал головой Линк. — Может, занимаются там каким-нибудь извратом втроем.

Мы оба поморщились.

— Давай проверим. Охранников-то нет, — предложил Линк, уже подходя ко входу в тоннель.

Из тоннеля, одна за другой, выезжали пустые вагонетки. Линк перепрыгнул через заграждение и нырнул в темноту. С обеих сторон от рельсов шли узкие дорожки, но идти так, чтобы тебя не задела очередная проезжающая мимо вагонетка, оказалось нелегко — одна ударила Линка по ноге.

— Никого! Куда они могли деться?!

— Ну не исчезли же они!

Я вспомнил, как Джон Брид исчез в небе на похоронах Мэкона. Он-то вполне мог исчезнуть, но ни Ридли, ни Лена не умели перемещаться в пространстве.

— Как думаешь, может, тут какая-нибудь тайная чародейская дверь есть? — ощупывая стены, спросил Линк.

Единственные известные мне чародейские двери вели в тоннели, подземный лабиринт, бесконечные переходы которого тихо дремали под асфальтом Гэтлина и всего смертного мира. Под землей скрывался целый мир, который так сильно отличался от нашего, что даже время и пространство там подчинялись другим законам. Но все известные мне входы в тоннели находятся внутри зданий — Равенвуд, Lunae Libri, гробница в Гринбрайре. Несколько листов фанеры вряд ли могут сойти за здание, скорее всего в тоннеле любви нет ничего, кроме грязи.

— Дверь? И куда она, по-твоему, ведет? Эта штука в самом центре ярмарки, ее же построили всего пару дней назад!

— Какие еще есть варианты? Где они? — спросил Линк, выбираясь из тоннеля на свет божий.

Надо срочно узнать, используют ли Джон и Ридли свои способности, чтобы управлять Леной. Это ни в коей мере не объяснит ее поведение в последние месяцы или золотистый цвет ее глаз, но зато будет понятно, что она делает вместе с этим Джоном.

— Надо ехать…

— Почему-то я так и думал, — заявил Линк, подбросив на ладони ключи от машины.

Он пытался не отставать от меня, гравий шуршал под его кроссовками. Линк распахнул ржавую дверь «битера» и уселся за руль.

— Куда едем? Или мне лучше…

Конца фразы я не расслышал, потому что из глубин моего сознания вдруг тихо прозвучали слова.

«Прощай, Итан».

Слова стихли, голос пропал, девушка ушла. Исчезла, словно мыльный пузырь, сахарная вата или последние клочья голубой мечты.

6.15

БЕЗ СОМНЕНИЙ

«Битер» притормозил перед зданием исторического общества, заехав передними колесами на тротуар, и разрывающий тишину пустынной улицы грохот двигателя затих.

— А потише нельзя? — возмутился я. — Нас могут услышать.

Хотя чего там, Линк всегда так ездит. Мы все-таки сумели припарковаться всего в нескольких метрах от здания, где размещалось главное отделение организации ДАР. Крышу, сорванную ураганом по имени Лена за несколько дней до дня рождения, наконец-то починили, отметил я про себя. В тот день школа «Джексон» тоже подверглась ударам шквального ветра, но ее в ближайшее время вряд ли отремонтируют. У нас в Гэтлине приоритеты четко расставлены: почти все жители Южной Каролины так или иначе связаны с конфедератами, поэтому вступить в организацию «Дочери конфедерации» довольно просто. А вот для вступления в ДАР надо сначала доказать, что кто-то из твоих предков воевал на правильной стороне в Войне за независимость Америки. Однако доказать это нелегко — если вы, конечно, собственноручно не подписывали декларацию независимости, то предстоит собрать целый ворох бумаг. Но и после этого необходимо получить официальное приглашение, то есть стать второй тенью мамы Линка и подписать любую петицию, которую она вам подсунет. Возможно, здесь, на Юге, к таким вещам относятся серьезнее, чем на Севере, — ведь мы пытаемся доказать самим себе, что когда-то мы все сражались на одной стороне. Смертные, проживающие в нашем городе, не менее загадочные существа, чем местные чародеи.

Мы подошли к зданию — вроде никого.

— Здесь никого нет, так что можно не бояться, что нас вычислят, — успокоил меня Линк. — До конца гонок на уничтожение все наши знакомые будут на ярмарке.

— Не все, — коротко отозвался я.

Сегодня Гэтлин и правда напоминал город призраков. Весь народ либо еще не вернулся с ярмарки, либо уже висел на телефоне, взахлеб рассказывая друзьям и родственникам о поразительных событиях на конкурсе пирогов. Об этом дне будут судачить еще несколько десятилетий, и он навсегда войдет в историю. Уверен, миссис Линкольн не позволила бы ни единому члену организации ДАР пропустить ее триумф, надеясь наконец-то лишить Эмму первого места в категории «Пироги». Но теперь, думаю, мама Линка горько пожалела, что не предпочла заниматься своим маринованным гибискусом.

Пока что у меня не было ни идей, что делать, ни объяснений того, что произошло, но не все сразу.

— Думаешь, стоит попробовать? А если Мэриан нет на месте? — задергался Линк.

Встреча с Ридли, ошивающейся в компании какого-то инкуба-мутанта, не пошла ему на пользу. Не то чтобы он за нее сильно волновался — Джон Брид интересовался не Ридли, а кое-кем другим. Я взглянул на мобильник — почти одиннадцать.

— Сегодня в Гэтлине официальный выходной. Ну ты понимаешь, к чему я. Мэриан наверняка уже в Lunae Libri.

Таковы часы работы нашей библиотеки: Мэриан выполняет обязанности главного библиотекаря округа Гэтлин с девяти утра до шести вечера по будним дням, а по официальным выходным она заведует библиотекой чародеев с девяти вечера до шести утра. Гэтлинская библиотека сейчас закрыта — значит, чародейская работает. А в Lunae Libri есть дверь, ведущая в тоннели.

Я вышел из «битера», хлопнув дверью, а Линк достал из бардачка фонарик и проворчал:

— Знаю-знаю, Гэтлинская библиотека закрывается, а чародейская работает всю ночь, что вполне логично, если учесть, что большая часть клиентов Мэриан в светлое время суток по улицам не разгуливает.

Линк помахал фонариком, освещая здание. Латунная табличка у входа гласила: «Дочери американской революции».

— И все-таки, если бы моя мама, или миссис Эшер, или миссис Сноу узнали, что творится в подвале их дома… — протянул Линк, размахивая фонариком, словно воображаемым мечом.

— Собираешься кого-нибудь зарубить этой штукой?

— А черт его знает, что нас там ждет, — резонно заметил Линк.

Я понимал его опасения. Последний раз мы были в Lunae Libri в день рождения Лены, и тогда нас ожидала встреча не с библиотечным каталогом, а с опасностью. Опасностью и смертью. В ту ночь мы совершили ошибку, причем все началось именно здесь. Если бы я приехал в Равенвуд пораньше, если бы я нашел «Книгу лун», если бы мне удалось помочь Лене справиться с Сэрафиной, если бы мы поступили по-другому… Возможно, Мэкон остался бы в живых.

Мы обошли старое кирпичное здание, залитое лунным светом. Линк посветил фонариком на решетку цокольного этажа, я присел на корточки. Луч фонарика заметно дрожал.

— Ну что, чувак, готов?

— Ко всему, дружище!

Я приподнял знакомую решетку и пролез в образовавшееся отверстие. Стоило мне прикоснуться к заколдованной двери в Lunae Libri, как моя рука исчезла. В Гэтлине все не такое, каким кажется на первый взгляд — по крайней мере, когда дело касается чародеев.

— Удивительно, что это заклинание до сих пор работает. — Линк внимательно наблюдал, как моя рука снова появилась в воздухе.

— Лена говорила, что оно не такое уж сложное. Что-то вроде заклинания иллюзий, которое использует Ларкин.

— А вдруг это ловушка?

Фонарик плясал в руках Линка, луч едва попадал на решетку.

— Ну есть только один способ проверить, — отозвался я, закрыл глаза и шагнул вперед.

В одно мгновение я перенесся из пышных кустов за зданием ДАР в каменный колодец, ведущий в самое сердце Lunae Libri. Я вздрогнул, переступив зачарованный порог библиотеки, но не потому, что почувствовал что-то сверхъестественное, а, наоборот, потому, что вообще ничего не почувствовал. Словно ничего не случилось: воздух как воздух, темно, хоть глаз выколи.

Казалось, никакого волшебства тут нет и в помине: ни в Гэтлине, ни в его подземном двойнике. Синяки болели, я злился, но у меня появилась надежда. Сначала я был уверен, что Лена влюблена в Джона, но теперь есть вероятность, что я ошибался — что Джон и Ридли управляют ею. Надежда стоила того, чтобы снова очутиться по другую сторону решетки.

Линк, спотыкаясь, последовал за мной и выронил фонарик. Он стукнулся о дно колодца перед нами, и мы оказались в полной темноте, пока на стенах по всему коридору один за другим не зажглись факелы.

— Извини. Эта штука всегда меня выталкивает.

— Линк, если ты не хочешь…

Я не видел его лица, но через секунду из темноты донесся голос:

— Конечно, не хочу, но я должен. То есть Ридли, конечно, не любовь всей моей жизни. Вовсе нет. Это безумие. Но что, если Лена говорит правду, и Ридли действительно хочет измениться? Что, если этот вампиреныш и ей мозги пудрит?

Я сильно сомневался, что кто-то может запудрить Ридли мозги. Но вслух ничего не сказал. Дело не только в нас с Леной. Линк до сих пор был очень привязан к Ридли, очень сильно. Нелегко любить сирену, еще покруче, чем обычную чародейку.

Мы пошли по темному коридору, освещенному мерцающим светом факелов, направляясь в параллельную вселенную под нашим городом. Мы ушли из Гэтлина и попали в мир чародеев, где может произойти все, что угодно. Я пытался не вспоминать, что когда-то сам мечтал об этом. Каждый раз, когда я оказывался под каменной аркой с высеченными словами «Domus lunae libri», я попадал в другой мир. Некоторые детали этого мира мне уже были хорошо знакомы — запах замшелого камня, пергамент времен Гражданской войны, источавший аромат мускуса, дымящие факелы под резными потолками. Я чувствовал запах влажных стен, слышал звук капающих подземных вод, вытачивающих в каменном полу причудливые узоры. Но к некоторым вещам я до сих пор не мог привыкнуть: к темноте в конце стеллажей, к тем секциям библиотеки, где не ступала нога смертного. Интересно, бывала ли там моя мама?

— Что дальше? — спросил я, дойдя до лестницы.

Линк нашел фонарик и направил луч на колонну — оттуда на нас угрожающе глядела зловещая голова каменного грифона. Линк отдернул руку, и луч осветил клыкастую горгулью.

— Если это — чародейская библиотека, не хотел бы я оказаться в их тюрьме!

— Сплюнь! — пошутил я, и тут раздалось потрескивание разгорающихся факелов.

Висящие на стенах ротонды факелы по очереди загорелись, осветив резную колоннаду. Пьедестал каждой колонны покрывали изображения ужасных мифологических существ из чародейского и смертного мира.

— Жуткое местечко… — поежился Линк. — Это я так, не обращай внимания.

Я дотронулся до искаженного агонией женского лица, окруженного языками пламени. Линк провел рукой по другой колонне, где была изображена стая псов.

— Ты глянь на этого пса! Похож на Страшилу!

Он снова взглянул на колонну, увидел, что клыки торчат из человеческой головы, и отдернул руку. Казалось, колонны сделаны из камня и клубящегося дыма.

В изгибах мрамора возникло лицо, показавшееся мне знакомым. Оно словно боролось с камнем, пытаясь добраться до меня. На секунду мне даже показалось, что губы шевелятся, пытаясь заговорить со мной, я попятился и вскрикнул:

— Это еще что за чертовщина?!

— Где?

Линк уставился на колонну, которая тут же стала просто колонной с причудливой спиралевидной резьбой и волнистыми изгибами. Дым поглотил лицо, как морские волны скрывают голову утопающего.

— Это? Океан? Дым? А что?

— Забей.

Я не понимал, что произошло, но никак не мог выкинуть это из головы. Лицо точно знакомое, я его где-то видел. Эта зловещая комната безмолвно предупреждала нас о том, что чародейский мир — мрачное место, вне зависимости от того, на чьей ты стороне.

Зажегся еще один факел, и мы увидели полки, заставленные старинными книгами, манускриптами и магическими свитками. Ряды стеллажей светящимися лучами расходились от ротонды во всех направлениях, как спицы в колесе, и терялись где-то во тьме. Вспыхнул последний факел, и я разглядел резной стол из красного дерева, за которым обычно сидела Мэриан.

Однако сейчас там никого не было. Мэриан всегда говорила, что Lunae Libri — место древней магии — ни темной, ни светлой, но без нее библиотека все равно казалась мрачным местечком.

— Никого нет, — разочарованно протянул Линк.

— Они здесь, — уверенно заявил я, снимая со стены два факела и отдавая один Линку.

— Откуда ты знаешь?

— Знаю, и все тут.

Я пробирался между стеллажей, будто знал, куда иду. В воздухе стоял тяжелый запах переплетов и обложек старинных книг и древних свитков, пыльные дубовые полки прогибались под грузом векового наследия и сотен тысяч слов. Я поднес факел к ближайшей полке и прочитал:

— «Пальцы ног: как наколдовать своей возлюбленной волосы. Привороты для привязанности. Печенье: внутри спрятаны заклинания». Мы, наверно, в разделе на букву «П».

— «Лишение смертных жизни, полное». Лучше бы на букву «Л» поставили, — хохотнул Линк, потянувшись за книгой.

— Не трогай! Обожжешься! — крикнул я, вспомнив свой печальный опыт с «Книгой лун».

— Ну, может, хоть спрячем ее подальше? Поставим за книгой про печенье?

Да, определенный смысл в этом, конечно, есть…

Не прошли мы и нескольких метров, как я услышал смех. Смеялась, без сомнений, какая-то девушка, и эхо отражалось от резных потолков.

— Слышал?

— Что? — взмахнул факелом Линк и чуть не поджег свитки на соседней полке.

— Осторожней, тут нет аварийного выхода на случай пожара!

Очередной ряд стеллажей закончился, мы оказались на перекрестке, и тут я снова услышал его: мелодичный, родной смех, от звуков которого я почувствовал себя в безопасности, и чародейский мир показался не таким уж незнакомым.

— Слышишь? По-моему, какая-то девушка смеется.

— Может, Мэриан? Она же тоже девушка. Ну практически, — добавил Линк.

— Это не Мэриан.

Я сделал ему знак прислушаться, но смех прекратился. Мы пошли на звук, коридор несколько раз повернул, и мы очутились в еще одной ротонде, похожей на первую.

— Думаешь, это Лена или Ридли?

— Не знаю. Сюда, скорее!

Смеялись едва слышно, но я ни на секунду не сомневался, кто это. В глубине души я подозревал, что всегда смогу найти Лену, где бы она ни находилась.

Это совершенно необъяснимо, но это так. Все логично: если у нас такая сильная связь, что мы видим одни и те же сны и умеем говорить без слов, то что удивительного, если я могу почувствовать, где она? Когда едешь домой из школы или из какого-то другого привычного места, где бываешь каждый день, то очень часто помнишь, как выезжал с парковки, а потом — раз, и уже к дому подъезжаешь, а как доехал — не помнишь.

Она — мой пункт назначения. Я всегда направляюсь к Лене, даже когда иду в другую сторону. Даже когда она идет в противоположном направлении.

Коридор повернул еще раз, и мы оказались в арке, увитой плющом. Я поднял факел повыше, среди листвы вдруг вспыхнул латунный фонарь.

— Смотри!

В свете фонаря появились очертания двери, скрытой листьями. Я пошарил руками по стене, пока не нашел холодную железную ручку в форме полумесяца. Луна чародеев!

И тут снова зазвучал смех. Это наверняка Лена! Некоторые вещи знаешь каким-то шестым чувством. Я знал Эль. Знал, что сердце не подведет меня.

В висках застучало, я со скрипом распахнул тяжелую дверь. За ней взгляду открылся потрясающий кабинет. У дальней стены на огромной кровати с балдахином лежала девушка и что-то писала в крошечном красном блокнотике.

— Эль!

Она обернулась и удивленно посмотрела на меня.

Но это была не Лена.

На меня ошарашенно смотрела Лив.

6.15

ДУША-ПРОВОДНИК

Повисла неловкая пауза, быстро сменившаяся шумным беспорядком: Линк заорал, увидев Лив, Лив заорала, увидев меня, а я заорал, увидев Мэриан. Мэриан молча ждала, пока мы успокоимся.

— Что ты здесь делаешь?!

— Вы почему меня бросили на ярмарке???

— Тетя Мэриан, а она что тут делает???

— Входите, — предложила Мэриан, открывая дверь и пропуская нас вперед.

Дверь захлопнулась за моей спиной, Мэриан повернула ключ в замке. Я почувствовал укол паники или что-то вроде клаустрофобии. Странно, комната далеко не маленькая, но мне стало тесно. Атмосфера давила, мне почудилось, что я нахожусь в каком-то очень интимном пространстве, вроде спальни. Я никогда здесь не был, но комната показалась мне знакомой, как тот смех. Как лицо, появившееся из каменной толщи.

— Где мы?

— Итан Уот, давай по очереди. Я отвечаю на один твой вопрос, а ты — на один мой.

— Что здесь делает Лив?

Не знаю, почему я так разозлился. Неужели мне не суждено познакомиться хоть с одним нормальным человеком?! Почему у всех моих друзей есть какая-то тайная жизнь?!

— Сядьте. Пожалуйста.

Мэриан показала на круглый стол в центре комнаты.

Лив сердито взглянула на нее, встала с кровати, стоящей рядом с пылающим камином, в котором горел огонь ослепительно-белого цвета, а не красного, как обычно.

— Оливия здесь потому, что она проходит здесь летнюю практику и временно является моим ассистентом. Теперь моя очередь.

— Погоди, это не ответ. Я и так это прекрасно знал.

Мэриан — упряма, но и я тоже. Эхо моих слов отражалось от сводов комнаты; я посмотрел наверх и увидел причудливой формы люстру, свисавшую с высокого сводчатого потолка. Она была сделана из какого-то белого, гладкого, идеально отполированного рога. Или из кости? Металлические кованые подсвечники освещали комнату мягким мерцающим светом, отдельные более освещенные места сияли в полумраке.

В темном дальнем углу я разглядел столбики высокой эбеновой кровати с балдахином. Я где-то уже видел точно такую кровать. Сегодняшний день представлялся мне одним чудовищным дежавю, которое сводило меня с ума.

— Итан, как ты нашел это место? — спокойно спросила Мэриан, садясь в кресло.

Что я мог ей ответить в присутствии Лив? Мне показалось, что я услышал смех Лены, почувствовал, что она рядом? Но инстинкты привели меня к Лив?

Я и сам не понимал, как это произошло.

Я принялся разглядывать книжные шкафы из черного дерева, забитые книгами и любопытными вещицами, похоже, из коллекции человека, который объехал вокруг света примерно столько же раз, сколько я заехал за покупками в «Стой-стяни».

В одном шкафу разместилась коллекция древних бутылочек и сосудов, прямо как в старинной аптеке. Другой был набит книгами. Совсем как в комнате у Эммы, не хватает разве что стопок старых газет и кувшина с песком с кладбища. Одна книга сразу привлекла мое внимание: «Тьма и Свет: происхождение магии».

Я сразу узнал ее — а потом и кровать, и библиотеку, и потрясающую коллекцию редкостей! Эта комната могла принадлежать только одному человеку, который, строго говоря, и человеком-то не являлся.

— Это бывшая комната Мэкона?

— Возможно.

Линк выронил ритуальный кинжал, который успел где-то откопать. Тот со звоном упал на пол, и Линк в ужасе поспешил вернуть его на место. Даже после смерти Мэкона Равенвуда Линк боялся его.

— Осмелюсь предположить, что чародейский тоннель ведет прямо в его спальню в Равенвуде!

— Может быть.

— Ты отнесла книгу сюда, чтобы убрать ее с моих глаз, после видения, которое было у меня в архиве!

— Предположим, ты прав, — осторожно ответила Мэриан, — и это действительно кабинет Мэкона, место, где он мог спокойно собраться с мыслями. Даже если это так, как тебе удалось найти нас?

Я пнул лежащий на полу толстый индийский ковер. Черно-белые узоры причудливо сплетались в замысловатый рисунок. Мне не хотелось объяснять, как я очутился здесь. Способ был странный. Возможно, стоит сказать правду? Но как это случилось? Как мой внутренний голос мог привести меня к кому-то, кроме Лены?

С другой стороны, если я не расскажу об этом Мэриан, у меня есть все шансы остаться в этой комнате навсегда. Поэтому я решил сказать половину правды.

— Я искал Лену. Она где-то здесь, вместе с Ридли и ее приятелем по имени Джон. Думаю, у нее неприятности. Сегодня на ярмарке она кое-что натворила…

— Просто Ридли была самой собой, а Лена была как Ридли. Не один леденец, наверно, извели, — встрял Линк, разворачивая леденец.

Он был так занят конфетой, что не заметил, каким убийственным взглядом я его наградил. Я не собирался посвящать Мэриан и Лив в детали случившегося.

— Мы ходили между стеллажами, и тут я услышал женский смех. Он показался мне… Наверное, он показался мне счастливым. Я пошел на звук. На звук ее голоса. Точнее объяснить не могу, — закончил я, украдкой взглянув на Лив.

На ее бледных щеках выступил легкий румянец. Она не сводила глаз с несуществующей точки на стене.

— Думаю, смех показался тебе знакомым! — восторженно всплеснула руками Мэриан.

— Да.

— И ты просто пошел за ним, особенно не раздумывая! Инстинктивно!

— Можно и так сказать.

Я не понимал, к чему она клонит, но сразу заметил в ее глазах возбужденный блеск. Ох уж эти безумные ученые!

— Иногда ты можешь говорить с Леной без слов?

— Ну да, с помощью кельтинга, — кивнул я.

— Откуда простому смертному знать о кельтинге?! — воскликнула Лив, пораженно глядя на меня.

— Прекрасный вопрос, Оливия! — провозгласила Мэриан. — Вопрос, заслуживающий ответа.

Мне не понравилось, как они переглянулись. Мэриан подошла к шкафу и пробежалась взглядом по книжным полкам Мэкона, словно искала в сумочке ключи от машины. Мне было неприятно смотреть, как она прикасается к его книгам, хотя ему наверняка уже все равно.

— Само получилось. Мы вдруг оказались в голове друг у друга.

— То есть ты можешь читать мысли и ничего мне не рассказал?! — Линк воззрился на меня с таким видом, будто я — Серебряный Серфер, и нервно почесал затылок. — Слышь, чувак, вся эта история с Леной… Ты что, просто дергал меня за нитки, как марионетку?

Он резко отвернулся.

— Ты делаешь это сейчас?! Делаешь ведь, да?! Чувак, выметайся из моей головы!

Линк попятился от меня и наткнулся на книжный шкаф.

— Я не могу читать твои мысли, идиот! Просто мы с Леной иногда слышим мысли друг друга.

Линк с облегчением вздохнул, но от меня так просто не отделаешься.

— Так что ты там подумал про Лену?

— Ничего! Злился на тебя, вот и все, — отмазался он, взял с полки книгу и притворился, что разглядывает ее.

— Вот же она! — выхватила у него книгу Мэриан. — Как раз ее я и искала!

Она открыла том в потрепанном кожаном переплете и зашелестела страницами, как будто точно знала, что ищет. Книга напоминала старый учебник или справочник.

— Вот, смотри. — Она протянула книгу Лив. — Знакомый текст?

Лив склонилась над книгой, они с Мэриан вместе листали страницы и удовлетворенно кивали. Потом Мэриан выпрямилась и забрала книгу у ассистентки.

— Ну что ж, вернемся к нашему вопросу! Оливия, как простой смертный может пользоваться кельтингом?

— Никак! Если только он действительно простой смертный, доктор Эшкрофт.

Они, улыбаясь, смотрели на меня как на ребенка, который учится ходить, или как врачи, которые собираются сообщить больному, что тот неизлечим. Отвратительное ощущение.

— Может, расскажете, в чем прикол?

— Никаких приколов. — Мэриан протянула мне книгу. — Сам посмотри.

Взглянув на страницу, я понял, что был прав насчет учебника. Своего рода чародейская энциклопедия: текст на незнакомом языке, непонятные рисунки, но кое-что было и по-английски.

— Проводник, — прочитал я вслух и взглянул на Мэриан. — Думаешь, я — проводник?

— Читай дальше.

— «Проводник: тот, кто знает дорогу. Синонимы: dux, speculator, gubernator. „Командующий“. „Лазутчик“. „Штурман“. Тот, кто отмечает путь». — Я прервался и смущенно посмотрел на них.

— То есть он — что-то вроде человека-компаса? — не растерялся Линк. — Да, так себе сверхспособность — чародейский вариант Аквамена.

— Аквамена? — переспросила Мэриан.

— Комиксы надо читать! Аквамен умеет говорить с рыбами. Но чего это стоит по сравнению с рентгеновским зрением?! — покачал головой Линк.

— У меня нет никаких сверхспособностей, — возразил я.

Или все-таки есть?

— Читай дальше. — Мэриан показала на нижние строчки.

— «Мы отдавали себя служению со времен крестовых походов. У нас было множество имен, но мы всегда оставались безымянными. Мы нашептывали на ухо первому императору Китая, когда он задумал построить Великую Китайскую стену, мы сражались плечом к плечу с отважнейшим рыцарем Шотландии, когда тот боролся за независимость своей страны. Рядом со смертными, которым было предначертано совершить великие дела, всегда были те, кто направлял их. У потерявшихся в океане судов Колумба и Васко да Гамы были кормчие, которые направили их к Новому Свету, так и мы существуем для того, чтобы вести и сопровождать чародеев, чей путь обладает особой важностью. Мы…»

Я перестал вообще что-либо понимать. А потом услышал голос Лив, которая продолжила, как будто знала этот текст наизусть:

— «Мы — те, кто находят то, что утеряно. Те, кто знают путь».

— Читай до конца, — внезапно посерьезнев, сказала Мэриан, с благоговением вслушиваясь в слова пророчества.

— «Мы служим великому духу, великим людям, великой цели до конца, пока дух не обратится в прах, а прах вновь не станет духом».

Я закрыл книгу и вернул ее Мэриан. Мне было вполне достаточно того, что я узнал.

Мэриан странно посмотрела на меня, покрутила книгу в руках, а потом взглянула на Лив:

— Как думаешь?

— Возможно. Были и другие, до него.

— Но не у Равенвудов, и не у Дачанисов, если уж на то пошло.

— Доктор Эшкрофт, вспомните: вы же сами говорили, что решение, которое примет Лена, будет иметь огромные последствия. Разве нельзя сказать, что ее путь имеет огромное значение? Если она выберет Свет, умрут все темные чародеи ее семьи, а если она выберет Тьму…

Лив не договорила. Мы все знали, что будет дальше: все светлые чародеи ее семьи умрут. Мне не нравилось, какой оборот приняла беседа, хотя я не совсем понимал, к чему они клонят.

— Эй! Я вообще-то тоже тут сижу, не хотите посвятить меня? — прервал я их диалог.

Лив заговорила медленно, словно с ребенком, который пришел в библиотеку, чтобы ему почитали вслух.

— Итан, в мире чародеев проводники есть только у тех, кому предназначено служить великой цели. Проводники появляются не так часто, может быть, раз в сто лет, и это всегда неслучайно. Если ты — проводник, то ты здесь не просто так, а для того, чтобы послужить великой цели, духу или праху — решать тебе. Ты — своего рода мост между миром чародеев и миром смертных, и что бы ты ни делал, тебе следует быть очень осторожным.

Я сел на кровать. Мэриан подошла и устроилась рядом.

— У тебя, как и у Лены, есть собственное предназначение. А значит, все может оказаться очень непросто.

— Думаешь, мне было просто последние несколько месяцев?

— Ты понятия не имеешь, чего я насмотрелась за свою жизнь, — отвернулась Мэриан. — Как и твоя мама.

— То есть ты думаешь, что я один из этих проводников? Человек-компас, или как там Линк меня обозвал?

— Все не так просто. Проводники не только знают путь — они сами являются путем.

— Они ведут чародеев по пути, предназначенному им судьбой, по пути, который сами чародеи найти не в силах, — пояснила Лив. — Ты можешь быть проводником кого-то из рода Равенвудов или Дачанисов. И пока это неизвестно.

Она, похоже, знает, о чем говорит, что само по себе странно. Я все никак не мог понять, что они пытаются мне сказать.

— Тетя Мэриан, ну хоть ты скажи ей! Какой из меня проводник, мои родители — простые смертные!

Никто не стал убеждать меня в очевидном для всех факте — моя мать была частью мира чародеев, как и Мэриан, только об этом никто не говорил, по крайней мере — мне.

— Проводники — смертные, они — мост между миром чародеев и нашим, — повторила Лив, открывая другую книгу. — Конечно, твою маму сложно назвать простой смертной, как и меня или доктора Эшкрофт.

— Оливия! — в ужасе вздрогнула Мэриан.

— А что такого… неужели…

— Его мама не хотела, чтобы он знал. Я обещала, что если что-то случится…

— Перестань! — Я хлопнул книгой по столу. — Мне сейчас не до твоих правил, Мэриан, не сегодня!

— Господи, какая же я идиотка. — Лив нервно крутила на запястье свой странный экспериментальный прибор.

— Что ты знаешь о моей матери? — повернулся я к Лив. — Быстро говори!

Мэриан съежилась в кресле. Щеки Лив вспыхнули румянцем.

— Простите. — Она беспомощно смотрела то на меня, то на Мэриан.

— Оливия знает о твоей маме все, Итан, — предупреждающе подняв руку, прервала ее Мэриан.

Я повернулся к Лив. Наконец-то до меня дошло. Лив слишком много знала о чародеях и проводниках, она сидит здесь, в тоннелях, в кабинете Мэкона. Если бы я так не растерялся из-за всех этих разговоров о проводниках, то уже давно понял бы, кто такая Лив. И как я сразу не сообразил!

— Ты одна из них! Как тетя Мэриан и моя мама!

— Одна из них? — переспросила Лив.

— Ты — хранительница!

Иногда надо произносить слово вслух, чтобы оно стало реальностью. Я вдруг ощутил одновременно все и ничего — моя мама, которая ходит по тоннелям с тяжелой связкой чародейских ключей Мэриан. Ее тайная жизнь, в которую нам с отцом вход был воспрещен, частью которой я никогда не был.

— Я — не хранительница, — смущенно возразила Лив. — Пока нет. Может быть, когда-нибудь стану, но пока я только учусь.

— И претендуешь не на должность библиотекаря Гэтлина! Теперь ясно, откуда ты взялась, вместе с твоим потрясающим грантом! Если он, конечно, существует. Или это тоже вранье?

— Я врать плохо умею. Мне действительно дали грант, но от общества с куда более давними традициями, чем университет Дьюка.

— Или школа «Хэрроу»!

— Или «Хэрроу», — кивнула она.

— А как насчет «Овалтина»? Тоже неправда?

— Я действительно родом из Кингс-Лэнгли и люблю «Овалтин», — грустно улыбнулась Лив, — но если ты хочешь знать правду, и ничего, кроме правды, то с тех пор, как я приехала в Гэтлин, мне стал больше нравиться «Несквик»!

— Я вообще ничего не понимаю, — обескураженно выдал Линк, присаживаясь на кровать.

Лив нашла в книге страницу, на которой приводился список всех хранителей. Там значилось имя моей мамы.

— Доктор Эшкрофт права. Я изучала жизнь Лилы Эверс Уот. Твоя мама была потрясающим хранителем и чудесной писательницей. Для написания курсовой работы мне необходимо ознакомиться с записями хранителей, которые были до меня.

С записями? Моя мама оставила после себя записи, и Лив их видела, а я нет?! Я едва сдержался, чтобы не двинуть кулаком по стене, и зло спросил:

— Зачем? Чтобы не повторить их ошибок? Чтобы с тобой не случился несчастный случай, которого никто не видел и никто не может объяснить, как это произошло? Чтобы после твоей смерти семья не терялась в догадках по поводу твоей тайной жизни и не обижалась на тебя за то, что ты никогда им об этом не рассказывала?

На щеках Лив снова появились розовые пятна. Я уже почти привык к тому, как она краснеет.

— Чтобы я могла продолжить их работу и сделать так, чтобы их голоса никогда не умолкли. И однажды, когда я стану хранительницей, я буду знать, как сохранить в целости чародейские архивы — Lunae Libri, свитки, записи чародеев. Это невозможно без голосов предыдущих хранителей.

— Почему невозможно?

— Потому что они — мои учителя. Я учусь на их опыте, овладеваю знаниями, которые они получили. В мире все взаимосвязано — без их записей я не смогу понять то, с чем мне предстоит столкнуться первой.

— Не понимаю, — покачал головой я.

— Не понимаешь? — простонал Линк с кровати. — Да вы вообще, ребята, о чем говорите?!

— Итан, думаю, голос, который ты слышал, тот смех, — заговорила Мэриан, положив руку мне на плечо, — принадлежал твоей матери. Видимо, Лила привела тебя сюда, чтобы этот разговор, наконец, состоялся и ты осознал свое предназначение, связанное с Леной или Мэконом. Ты связан с их домами и с судьбой кого-то из них, но пока непонятно, с чьей.

Я вспомнил о проступившем в колонне лице, о смехе, об ощущении дежавю в комнате Мэкона. Неужели это была мама? Много месяцев с тех пор, как мы с Леной обнаружили послание от нее в книгах в мамином кабинете, я ждал, что она подаст мне знак.

Неужели она наконец-то пытается связаться со мной?

А если нет?

И тут я кое-что понял:

— Если я — проводник, в чем лично я сильно сомневаюсь, то, значит, смогу найти Лену? Я должен заботиться о ней, потому что я — ее компас или что-то вроде этого.

— Пока неизвестно, с кем именно ты связан.

Я резко встал из кресла и подошел к шкафу. Книга Мэкона лежала на краю полки, я схватил ее и заявил:

— Думаю, это не так сложно выяснить!

— Итан, прекрати! — закричала Мэриан.

Но она опоздала. Стоило мне прикоснуться к обложке, как пол под ногами закачался, готовясь перенести меня в пространство другого мира. В последнюю минуту кто-то схватил меня за руку:

— Итан, возьми меня с собой.

— Лив, нет…

Девушка с длинными каштановыми волосами в отчаянии прижималась к высокому парню, пряча лицо у него на груди. Они стояли под ветвями огромного раскидистого дуба, казалось, они перенеслись куда-то далеко-далеко от увитых плющом корпусов университета Дьюка. Молодой человек нежно погладил ее по залитому слезами лицу.

— Думаешь, мне легче? Я люблю тебя, Джейн. Я знаю, что уже никогда не смогу испытать подобное чувство к кому-нибудь еще. Но у нас нет выбора! Ты ведь знала, что рано или поздно нам придется расстаться.

— Выбор есть всегда, Мэкон, — решительно вздернув подбородок, произнесла Джейн.

— Но не теперь. Какой бы выбор я ни сделал, ты все равно будешь в опасности!

— Но твоя мать сказала, что, возможно, есть другой путь! А как же пророчество?

— Черт побери, Джейн. — Мэкон в раздражении ударил ладонью по стволу. — Это бабушкины сказки! Ты все равно умрешь, какой бы выбор я ни сделал!

— Мы не можем быть с тобой вместе физически — ну и что? Мне все равно, я просто хочу быть с тобой! Остальное — неважно.

— Как только я изменюсь, — отстранившись от нее, заговорил Мэкон, и его лицо исказилось от боли, — я превращусь в кровососущего инкуба. Они жаждут крови, мой отец говорит, что я стану таким же, как он, таким же, как его отец. Как все мужчины в моей семье, начиная с прапрапрапрадедушки Абрахама.

— Прадедушка Абрахам! Который считал, что самый ужасный грех для сверхъестественного существа — влюбиться в смертную и подвергнуть риску чистоту вашей сверхъестественной крови? А своему отцу ты веришь? Ведь он считает точно так же! Он хочет разлучить нас, хочет, чтобы ты вернулся в этот богом забытый Гэтлин и ползал под землей, как твой брат! Чтобы ты превратился в чудовище!

— Слишком поздно. Трансформация уже началась, я чувствую это. Не сплю по ночам, с жадностью прислушиваясь к мыслям смертных. Скоро мне станут нужны не только их мысли. Мне кажется, что мое тело скоро не сможет сдерживать то, что творится внутри, и чудовище, которое дремлет во мне, вырвется на свободу!

Джейн отвернулась, ее глаза наполнились слезами. Но на этот раз Мэкон намеревался сделать так, чтобы она все-таки прислушалась к его словам. Он любил ее. Любил, и поэтому должен был любым способом объяснить ей, почему они не могут быть вместе.

— Солнце уже начинает обжигать мою кожу. Я постоянно чувствую исходящий от солнца жар. Я уже меняюсь, а скоро все станет еще хуже.

— Ты просто хочешь напугать меня, — прорыдала Джейн, закрывая лицо руками, — ты просто не хочешь попытаться найти выход!

— Ты права, — воскликнул Мэкон, схватив ее за плечи так, чтобы она посмотрела ему в глаза, — я действительно хочу напугать тебя! Знаешь, что мой брат сделал со своей девушкой после трансформации? Он разорвал ее в клочья!

Голова Мэкона вдруг резко запрокинулась, черные зрачки на фоне золотистой радужки казались двумя заходящими солнцами-близнецами. Он отвернулся от Джейн и произнес:

— Никогда не забывай об этом, Итан. Все совсем не такое, каким кажется.

Я открыл глаза, но ничего не было видно. Наконец туман рассеялся, и я смог сфокусировать взгляд на сводчатом потолке кабинета.

— Чувак, жуть какая! Прямо как в «Изгоняющем дьявола», — покачал головой Линк.

Я молча протянул ему руку, и он помог мне встать. Сердце бешено колотилось, я старался не смотреть на Лив. Раньше я никогда не погружался в видение ни с кем, кроме Лены и Мэриан, и теперь ощущал некоторую неловкость. При взгляде на Лив я вспоминал момент, когда вошел в эту комнату. Момент, когда я думал, что за дверью меня ждет Лена. Лив, пошатываясь, попыталась встать на ноги.

— Вы рассказывали мне о видениях, доктор Эшкрофт, но я и не думала, что они настолько реальны в физическом смысле!

— Тебе не стоило этого делать, — пробурчал я, чувствуя, будто предал Мэкона, позволив Лив узнать слишком много о его личной жизни.

— А почему? — спросила она, потирая глаза, чтобы сфокусировать зрение.

— Может быть, ты не должна была видеть этого.

— Погружаясь в видение, мы видим там разные вещи. Ты — не хранитель. Не обижайся, но у тебя нет должной подготовки.

— А зачем говорить «не обижайся», если все равно собираешься обидеть?!

— Хватит! — строго посмотрела на нас Мэриан. — Что произошло?

В одном Лив оказалась права: я не понял, в чем заключался смысл этого видения. Не понял ничего, кроме того, что инкубы не могут встречаться со смертными, как и чародеи.

— Там был Мэкон с какой-то девушкой, и он говорил, что скоро станет кровососущим инкубом.

— Мэкон проходил через трансформацию, — презрительно взглянув на меня, объяснила Лив. — Он был в очень нестабильном состоянии. Не знаю, почему в видении нам показали именно этот эпизод, но думаю, что это важно.

— Вы уверены, что там был Мэкон, а не Охотник? — уточнила Мэриан.

— Да! — в один голос заявили мы.

— Мэкон совсем не похож на Охотника, — добавил я, с подозрением глянув на Лив.

Та на мгновение задумалась, а потом взяла лежащий на кровати блокнот, что-то нацарапала в нем и быстро захлопнула. Отлично! Очередная девушка с блокнотом.

— Знаете что? Вы — специалисты по таким делам. Так что вы пока решайте, что все это значит, а мне пора. Я должен найти Лену, пока Ридли и ее дружок не внушат ей сделать что-нибудь такое, о чем она сильно пожалеет.

— Думаешь, Лена попала под чары Ридли? Это невозможно, Итан. Лена — природная фея, сирена над ней не властна, — уверенно сказала Мэриан.

— А что, если ей помогли?

— Кто?

— Инкуб, который может разгуливать по улице среди бела дня, или чародей, обладающий силой Мэкона и умеющий перемещаться в пространстве. Не уверен, какое определение более точно.

— Итан, ты что-то перепутал! За всю историю не было ни одного инкуба или чародея с такими способностями, — разволновалась Мэриан и сразу полезла в шкаф за книгами.

Не самое удачное объяснение, но я и правда не знал, кто же такой Джон Брид. Если уж и Мэриан не знает, то все эти книги нам не помогут, подумал я, а вслух сказал:

— А теперь есть. И зовут его Джон Брид.

— Если твое описание соответствует действительности, во что мне не очень-то верится, то боюсь даже подумать, на что может быть способно такое существо!

Я посмотрел на Линка. Он нервно крутил цепочку, к которой был пристегнут бумажник. Мы подумали об одном и том же.

— Надо найти Лену, — сказал я и, не дожидаясь реакции, повернулся к выходу.

Мэриан вскочила и попыталась остановить меня:

— Не ходи за ней, это слишком опасно! В тоннелях обитают чародеи и существа, обладающие невообразимой силой! Ты был здесь всего один раз, и те места — узенькие коридоры по сравнению с другими тоннелями! Это целый мир!

Но я не нуждался в ее разрешении. Может, меня сюда и правда мама привела, но мама умерла.

— Ты не можешь остановить меня, потому что не имеешь права вмешиваться, или я что-то путаю? Так что придется тебе сидеть здесь и смотреть, как я наделаю кучу глупостей, а потом достоверно все записать, чтобы кто-нибудь типа Лив смог об этом прочитать.

— Ты не знаешь, что тебя там ждет, а когда узнаешь, я не смогу тебе помочь!

Когда Мэриан закончила фразу, я был уже в дверях.

— Я пойду с ними, доктор Эшкрофт, — заявила вдруг Лив, становясь рядом со мной. — Прослежу, чтобы с ними ничего не случилось.

— Оливия! — загородила ей дорогу Мэриан. — Тебе там нечего делать!

— Я знаю, но я им понадоблюсь.

— Ты не можешь изменить то, что должно случиться. Ты не имеешь права вмешиваться. Даже если это причиняет тебе боль. Хранитель должен лишь записывать и свидетельствовать происходящее, но не пытаться повлиять на него!

— Вы прямо как школьный полицейский, — ухмыльнулся Линк, — как наш Жирный!

Лив прищурилась. Видимо, в Англии тоже полицейские отлавливают прогульщиков. Она твердо ответила:

— Не надо объяснять мне порядок вещей, доктор Эшкрофт. Я изучаю его с первого класса! Но как я могу свидетельствовать то, что мне не дозволено увидеть?

— Ты можешь прочитать об этом в чародейских свитках, как и все остальные!

— Правда? О шестнадцатой луне? Об объявлении, которое могло снять проклятье с рода Дачанисов? Разве обо всем этом можно прочитать в свитках? — Лив взглянула на свои лунные часы. — Что-то происходит! Этот Джон Брид с его невероятными способностями, видения Итана, и к тому же — научные аномалии! Едва заметные изменения, которые мне удалось зафиксировать с помощью селенометра.

Едва заметные — это почти что несуществующие, я-то такие уловки на раз просекаю. Оливия Дюран оказалась в той же западне, что и мы, и мы стали ее единственным шансом уйти отсюда. Ее не особенно беспокоило, что случится со мной и Линком в тоннелях. Просто ей хотелось наконец-то начать жить по-настоящему. Совсем как еще одной девушке, с которой я не так давно познакомился.

— Не забывай, что…

Не успела Мэриан договорить, как дверь за нами захлопнулась.

6.15

«ИЗГНАНИЕ»

Лив поправила на плече потертый кожаный рюкзак, а Линк снял со стены тоннеля факел. Они были готовы пойти за мной в неизвестность, но пока мы стояли на месте и смотрели друг на друга.

— Ну? — выжидающе посмотрела на меня Лив. — Это не игра на бирже! Либо ты знаешь, куда идти, либо…

— Ш-ш-ш… погоди, ну дай ему минутку. — Линк прикрыл Лив рот рукой. — Да пребудет с тобой Великая Сила, юный Скайуокер!

Да, похоже, статус проводника ко многому обязывает. Они и правда думали, что я знаю, куда идти. Оставалась лишь одна проблемка: куда идти, я понятия не имел.

— Туда, — махнул рукой я, решив, что по пути как-нибудь разберусь.

Мэриан говорила, что чародейские тоннели бесконечно длинны и составляют целый мир, но я только сейчас понял, что конкретно она имела в виду. Мы завернули за угол, коридор стал сужаться, постепенно превращаясь в темный, влажный проход, больше напоминающий трубу. Я прижался к стене, чтобы протиснуться дальше, и выронил факел прямо в грязь.

— Черт, — выругался я и зажал древко факела в зубах, чтобы освободить руки.

— Отстой, — донеслось сзади бормотание Линка, и его факел погас.

— Мой тоже погас, — пискнула сзади Лив.

Мы оказались в кромешной тьме. Труба становилась все уже, и нам пришлось идти, согнувшись в три погибели, задевая грязный каменный потолок.

— О-о-о, как же я это ненавижу! — пробурчал Линк, с детства боявшийся темноты.

— Рано или поздно мы дойдем до… — начала Лив.

— Ай! — вскрикнул я, ударившись головой обо что-то твердое и шероховатое.

— До двери-колодца, — закончила она.

Линк достал из кармана фонарик, луч заплясал по стене и осветил круглую дверь из металла, а не дерева или камня, как остальные двери, которые мы видели. Она напоминала скорее люк. Я толкнул ее плечом, но она не поддалась.

— А теперь что? — крикнул я Лив, которой досталась роль заместителя Мэриан и консультанта по всем вопросам, связанным с чародейским миром.

— Не знаю, — отозвалась она, полистав свой блокнот, — может, попробовать посильнее?

— У тебя в блокноте так написано?! — раздраженно огрызнулся я.

— Мне что, подползти к тебе и попробовать самой? — парировала Лив.

— Да ладно, малыши, — вмешался Линк, — я толкаю Итана, ты толкаешь меня, а Итан толкает дверь.

— Замечательная идея! — съязвила Лив.

— К бою, М. М.!

— Прости, как ты меня назвал?

— М. М. — Мэриан-младшая. Ты же хотела приключений! Или есть идеи получше?

Ни створок, ни ручки на двери не было. Просто металлический круг, идеально закрывающий отверстие в стене, не оставляя ни малейшего зазора. Тут не подкопаешься.

— Линк прав. Выбора у нас нет, а возвращаться — не вариант. — Я прижался плечом к двери.

— Раз, два, три — поехали!

Как только я прикоснулся к двери, она открылась, словно считав какой-то код с моей кожи. Линк упал на меня, а Лив завалилась на нас сверху. Падая, я умудрился стукнуться головой о камень. Голова кружилась, какое-то время в глазах было темно, а потом я увидел перед собой уличный фонарь.

— Что случилось? — изумленно спросил Линк, понимающий не больше моего.

— Я просто дотронулся до двери, и она открылась, — ответил я, ощупывая мостовую.

— Потрясающе! — Лив встала и огляделась.

Я лежал на улице старинного города, напоминающего Лондон, прямо как на картинке из учебника по истории. Позади виднелась круглая дверь. Рядом стоял латунный указатель, надпись на котором гласила: «Западная дверь-колодец, Центральная библиотека».

Линк приподнялся и сел рядом со мной, потирая голову:

— Обалдеть! Вот идешь себе по такому переулку, никого не трогаешь — и тут на тебя нападает Джек Потрошитель!

Действительно, мы словно оказались в Лондоне девятнадцатого века. Переулок освещался лишь тусклым светом редких уличных фонарей. По обеим сторонам мостовой выстроились ряды одинаковых высоких кирпичных зданий.

Лив пошла по пустынному переулку и остановилась около здания со старинной железной табличкой с надписью «Укрытие».

— Наверно, так называется этот тоннель. Невероятно! Доктор Эшкрофт рассказывала мне про них, но такого я даже представить себе не могла! В книгах все совсем не так описывается!

— Да, не очень-то похоже на вид с открытки, — вставая, согласился Линк. — Хотелось бы знать, куда делся потолок?

Изогнутые своды потолка пропали, и на его месте появилось темное вечернее небо — огромное, усыпанное звездами и как две капли воды похожее на настоящее.

— Ты что, не понимаешь? — спросила Лив, с умопомрачительной скоростью строча что-то в блокноте. — Это же чародейские тоннели, а не просто система подземных ходов, по которым чародеи ходят в библиотеку, чтобы взять почитать книжку!

— Так что же они такое на самом деле? — спросил я и провел ладонью по грубой кирпичной стене дома.

— Тоннели — дороги в другой мир. Или, если угодно, они сами по себе составляют целый мир.

Я что-то услышал, и сердце подпрыгнуло: в голове тихо прозвучал голос Лены, как будто она пыталась что-то сказать мне с помощью кельтинга. Нет, показалось… Это была музыка.

— Слышите? — спросил Линк.

Я с облегчением выдохнул — в кои-то веки странная песня звучала не у меня в голове! Звуки доносились с другого конца переулка и напоминали чародейские мелодии, которые я слышал на последнем Хеллоуине в Равенвуде, в ту ночь, когда я спас Лену от психической атаки Сэрафины.

Я прислушался, пытаясь почувствовать присутствие Лены, удерживая воспоминание о той ночи.

Ничего.

Лив взглянула на селенометр и что-то записала в блокнот.

— «Carmen». Я как раз ее вчера расшифровывала.

— А можно нормально сказать? — Линк с озадаченным видом все еще разглядывал невесть откуда взявшееся небо.

— Извините. Это означает «заколдованная песня». Чародейская музыка.

— В любом случае, это где-то там. — Я быстро пошел на звук.

Мэриан оказалась права: одно дело бродить по сырым тоннелям Lunae Libri, а другое дело — оказаться здесь. Мы совершенно не представляли, во что влипнем. Я шел по переулку, мелодия становилась все громче, булыжная мостовая незаметно превратилась в асфальт, старинный Лондон уступил место современным трущобам. Такие улицы есть в любом крупном городе, в забытых богом промышленных районах. Здания походили на заброшенные склады, на разбитых окнах стояли металлические решетки, в темноте светились остатки сломанных неоновых вывесок. Повсюду валялся мусор и сигаретные окурки, стены были испещрены странным чародейским граффити — я так и не научился понимать значение этих символов.

— Знаешь, что они означают? — спросил я у Лив.

— Нет, я таких раньше не видела. Но у них есть значение. Любой символ в чародейском мире имеет свой смысл.

— Это место еще покруче, чем Lunae Libri, — заявил Линк, пытаясь не ударить в грязь лицом перед Лив и не показать, что нервничает.

— Хочешь вернуться? — предложил я.

Мне хотелось, чтобы он понимал, что может в любую минуту вернуться, но при этом я прекрасно знал, что у него есть свои причины находиться здесь, и не менее веские, чем у меня, просто не с темными волосами, а со светлыми.

— Ты меня сейчас трусом назвал, или мне показалось? — ответил Линк.

— Ш-ш-ш, помолчи!

Снова послышалась чародейская музыка, звуки разливались в воздухе, но чарующая мелодия вдруг изменилась, и на этот раз слова песни услышал только я:

Семнадцать лун, в семнадцать — страх,

Потери боль и смерть, в слезах

Ищи свой путь, свое призвание,

Семнадцать — прямая дорога в изгнание…

— Я слышу ее. Наверно, мы уже совсем рядом. — Я шел на звук песни, раз за разом прокручивавшейся у меня в голове.

— Кого — ее? — Линк посмотрел на меня, как на сумасшедшего.

— Никого. Просто идите за мной.

Огромные металлические ворота были повсюду одинаковы: с вмятинами и царапинами, как будто на них нападало огромное животное или что-нибудь похуже. А вот последняя дверь, из-за которой доносилась «Семнадцать лун», была выкрашена в черный и покрыта чародейским граффити. Один символ привлек мое внимание: он был не нарисован краской, а вырезан на самой двери.

— Этот символ не похож на другие, как будто что-то кельтское, — предположил я.

— Не кельтское, — прошептала Лив, — а ниадическое. Ниадический — древний язык чародеев, на нем написаны самые древние свитки в Lunae Libri.

— И как это переводится?

— С ниадического сложно переводить, — объяснила Лив, изучая символ. — То есть ниадические слова не совсем похожи на наши. Этот символ означает место или момент, либо в пространстве, либо во времени. Видишь эту линию, которая как бы перечеркивает его? Это означает — отсутствие места, не-место.

— Как место может быть не-местом?! Либо ты находишься где-то, либо нет.

И тут я понял, что она имеет в виду. Последние несколько месяцев и я, и Лена провели именно там: в не-месте.

— По-моему, это можно перевести как «Изгнание», — взглянув на меня, добавила Лив.

— Так и есть. Именно так.

«Семнадцать — прямая дорога в изгнание».

— А ты-то откуда знаешь? — удивленно спросила Лив. — Ты что, вдруг начал понимать ниадический?

По возбужденному блеску ее глаз я сразу понял, что она считает это еще одним доказательством того, что я — проводник.

— Да нет, — ответил я, — так, в одной песне слышал.

Я взялся за ручку двери, но Лив остановила меня.

— Итан, это не игрушки, вроде конкурса на лучший пирог на окружной ярмарке! Здесь тебе не Гэтлин! Эти места полны опасностей, здесь обитает куча существ, которые могут причинить гораздо больше вреда, чем Ридли с ее леденцами!

Она пыталась напугать меня, но у нее ничего не получилось. После дня рождения Лены я знал об опасностях, которые таил в себе мир чародеев, куда больше, чем библиотекарь и даже хранитель. Она имела полное право бояться. Не боятся только полные идиоты, типа меня.

— Ты права. Это не библиотека. Я пойму, если вы, ребята, решите не ходить туда, но мне все равно придется сделать это. Лена где-то там.

— А мне плевать! Обожаю опасных существ, — ответил Линк, с ноги открыл дверь и вошел, как будто в раздевалку в школе «Джексон».

Я пожал плечами и последовал за ним. Лив вцепилась в лямку рюкзака, словно готовясь размахнуться и дать им кому-нибудь по башке, робко шагнула через порог, и дверь за ее спиной тут же захлопнулась.

В помещении было еще темнее, чем на улице. Из переплетений труб под потолком свисал источник света — огромные хрустальные люстры, которые здесь были совершенно не к месту. В остальном тут царило настоящее безумие в стиле «индастриал». По периметру гигантского пустого зала стояли столики и полукруглые диваны, обтянутые бордовым бархатом. Над некоторыми на круглом рельсе висели тяжелые занавески, которые можно было задернуть и скрыть столик от посторонних глаз. Вроде ширмы вокруг больничной койки. В дальнем углу, перед круглой хромированной дверью с ручкой, находился бар.

— Это то, что я думаю? — спросил Линк, заметив, куда я смотрю.

— Ага, сейф, — кивнул я.

Странные люстры, бар, больше напоминающий кассовую стойку, кое-как заклеенные черной лентой окна, сейф — похоже, раньше здесь размещался банк. Если, конечно, у чародеев есть банки. Интересно, что хранится за этой дверью, подумал я, а потом решил, что вряд ли хочу знать это. Но самым странным в этом заведении были сами, так сказать, посетители. Назвать их людьми у меня язык не поворачивается.

Толпа колыхалась, как морские волны. Я вспомнил вечеринку у Мэкона, когда время будто исчезало и появлялось вновь, в зависимости от того, куда ты смотришь. Джентльмены из прошлого столетия, напоминающие Марка Твена, в накрахмаленных белых воротничках и полосатых шелковых шейных платках, соседствовали с готичного вида панками, одетыми в кожу — и все они пили, плясали и общались.

— Чувак, скажи мне, что эти жуткие полупрозрачные существа не привидения, — взмолился Линк.

Он попятился от одного туманного создания и чуть не наступил на другое. Мне не хотелось расстраивать его, но это были именно они. Я вспомнил наполовину материализовавшееся на кладбище привидение Женевьевы. Тут таких было больше дюжины. Но Женевьева стояла неподвижно, а эти привидения не плавали по воздуху, как в мультиках, а ходили, танцевали, как нормальные люди — только в нескольких сантиметрах над землей. Обычная походка, обычные движения — просто их ноги не касались пола. Одно привидение посмотрело на нас и подняло пустой бокал, словно предлагая тост в нашу честь.

— У меня галлюцинация, или то привидение решило выпить за нас? — Линк ткнул Лив локтем в бок.

Она встала между нами, задев волосами мою шею, и заговорила так тихо, что нам пришлось наклониться к ней:

— Технически они не являются привидениями. Они — призраки, души, которые не смогли перейти в Иномирье, потому что у них остались незаконченные дела в мире чародеев или смертных. Не знаю, почему их сегодня так много. Обычно они избегают общества. Тут что-то не так.

— В этом притоне все не так, — заметил Линк, не сводя глаз с призрака с бокалом. — Ты, кстати, не ответила на вопрос.

— Да, они могут брать в руки все, что захотят. А как, по-твоему, разбиваются двери и двигается мебель в домах с привидениями?

— Какие-то незаконченные дела? — перебил я Лив.

Дома с привидениями меня мало интересовали, а вот мертвых людей с незаконченными делами я знаю немало, и сегодня мне встреч с ними уже хватило.

— Они оставили после смерти что-то незаконченное — попали под действие мощного проклятья, потеряли любимого человека, пошли наперекор судьбе. Дальше сам можешь продолжить.

Я вспомнил о Женевьеве и ее медальоне — интересно, сколько тайн, сколько неоконченных дел погребено на кладбищах Гэтлина? Линк посмотрел на красивую девушку с искусно набитой татуировкой вокруг шеи. Узоры напоминали те, что мы видели у Ридли и Джона.

— Вот уж с кем я бы не отказался иметь какое-нибудь незаконченное дело, — присвистнул он.

— Она бы тоже не отказалась и в два счета заставила бы тебя прыгнуть со скалы.

Я обвел взглядом зал. Лены не было видно. Чем дальше, тем больше меня радовало, что здесь темно. За столиками, попивая коктейли и оживленно болтая, теснились парочки, а на танцполе девушки кружились в странном танце, как будто сплетая невидимую паутину. Играла уже не «Семнадцать лун», если она мне вообще не почудилась. Музыка была гораздо жестче и интенсивнее, чародейская версия группы «Найн Инч Нейлз». Девушки были одеты по-разному: кто в средневековом платье, кто в обтягивающем кожаном комбинезоне. Среди них были копии Ридли — девушки в мини-юбках и черных топах, с красными, синими или фиолетовыми прядями в волосах, они скользили мимо друг друга, сплетая свою собственную паутину. Может быть, все эти девушки — сирены, не знаю, но они очень красивые, все с такими же татуировками, как у Ридли.

— Пойдем посмотрим в другом конце зала.

Я пропустил Линка вперед, чтобы Лив шла между нами. Она внимательно смотрела по сторонам, как будто хотела запомнить все до мельчайших подробностей, но я видел, что она нервничает. Не самое подходящее место для смертной девушки, да впрочем, и для смертного парня тоже. Я чувствовал ответственность за то, что втянул Линка и Лив во всю эту историю. Мы шли вдоль стен, обходя зал по периметру. Пробираясь сквозь толпу, я случайно задел кого-то плечом, и он оказался не бесплотным призраком.

— Прошу прощения, — извинился я.

— Ничего страшного, — ответил парень.

Он вдруг заметил Лив.

— Скорее даже — наоборот, — добавил он и подмигнул ей. — Потерялась?

Парень улыбнулся, в темноте сверкнули черные глаза.

Лив замерла. Он наклонился к ней, держа в руке бокал, наполненный какой-то красной жидкостью. Лив откашлялась и пролепетала:

— Нет-нет, все в порядке, спасибо. Просто ищу друга.

— А хочешь, я стану твоим другом?

В полумраке неестественно заблестели белые зубы.

— Э-э-э… я не это имела в виду, простите, — ответила Лив, покрепче сжимая лямку рюкзака.

— Ну если не найдешь своего друга, я буду ждать тебя здесь.

Он отвернулся к бару, рядом с которым инкубы с бокалами в руках выстроились в очередь за красной жидкостью на розлив. Я постарался не думать о том, что это за жидкость.

— По-моему, это была плохая идея, — прошептал Линк, отведя нас к бархатным занавесям у стены.

— И когда тебе пришла в голову эта потрясающая своей новизной мысль? — спросила Лив, но Линк не оценил сарказма.

— Не знаю, наверное, когда увидел, что в бокале у этого чувака. Подозреваю, что не глинтвейн.

Линк настороженно огляделся.

— Чувак, откуда ты знаешь, что они здесь?

— Потому что они здесь.

Лена наверняка где-то рядом. Я решил рассказать Линку о песне, о том, что я почувствовал ее присутствие, но тут по танцполу пронеслась блондинка с розовыми прядями в волосах.

Ридли!

Она заметила нас и перестала кружиться. За ее спиной танцевал Джон Брид в компании какой-то девушки. Она обнимала его за шею, а он держал руки у нее на бедрах. Они крепко прижимались друг к другу, как будто окружающий мир для них перестал существовать. По крайней мере, когда на этих бедрах лежали мои руки, я чувствовал себя именно так. Я сжал кулаки, у меня засосало под ложечкой. Еще не заметив ее черные кудри, я уже знал, что это она.

«Лена…»

«Итан?!»

6.15

ВЕКС

«Это не то, что ты подумал».

«А что я подумал?»

Увидев, что я вышел на танцпол, Лена оттолкнула Джона. Он обернулся и со злостью взглянул на меня потемневшими глазами, а потом улыбнулся, словно давая понять, что не считает меня угрозой. Он знал, что физически гораздо сильнее меня, а теперь, когда я увидел их с Леной вместе на танцполе, думаю, он вообще перестал принимать меня в расчет.

Что я подумал?

Бывают такие особенные моменты перед тем, как случится что-то важное, что навсегда изменит твою жизнь. Время остановилось, хотя мир вокруг меня продолжал двигаться. Произошло то, чего я боялся много месяцев, — Лена ускользала от меня, как струящийся сквозь пальцы песок. И дело было не в ее дне рождения, не в ее матери и Охотнике, не в проклятии и не в очередной атаке сверхъестественных сил.

Просто она нашла себе другого парня.

«Итан! Уходи отсюда».

«Я никуда не уйду».

Пробравшись сквозь толпу танцующих, ко мне подошла Ридли:

— Не так быстро, любовничек! Я не сомневалась, что ты парень смелый, но это чистое безумие!

Она говорила таким тоном, как будто ей и правда не все равно, как будто ей важно, что со мной будет дальше. Но я не верил ее словам — я вообще ей не верил.

— Уйди с дороги, Ридли!

— Тебе здесь делать нечего, Короткая Соломинка!

— Прости, но леденцы на меня не действуют. Или вы с Джоном контролируете Лену с помощью чего-то еще?

Она взяла меня за руку, обхватив запястье ледяными пальцами. Я успел забыть, какая она сильная и насколько холодная. Ридли тихо сказала:

— Не будь идиотом! Ты на чужой территории, и, похоже, у тебя последние мозги отшибло!

— Тебе ли не знать, как это бывает!

— Ты этого не сделаешь, — прошипела Ридли, усиливая хватку. — Тебе нельзя здесь находиться. Иди домой, пока…

— Пока что? — раздался голос Линка. — Пока ты не натворила еще больше дел, чем обычно?

Они с Ридли, не отрываясь, смотрели друг другу в глаза. Мне показалось, что ее взгляд неуловимо изменился, совсем немного, как если бы, увидев Линка, она стала более человечной. Более уязвимой, такой же, как он. Но в следующую секунду она отвела глаза, и все закончилось. Ридли была до смерти напугана, я понял это еще до того, как она начала судорожно разворачивать леденец и вновь заговорила:

— Какого черта ты здесь делаешь? Убирайся отсюда и его с собой забери! — заорала Ридли.

Ей было уже не до шуток.

— Уходите! — крикнула она, изо всех сил оттолкнув нас, но мне удалось удержаться на ногах.

— Я никуда не пойду, пока не поговорю с Леной.

— Она не хочет тебя видеть.

— Пусть сама скажет мне об этом.

«Скажи мне это в лицо, Эль».

Лена пробиралась к нам через толпу. Джон Брид стоял на месте, не сводя с нас взгляда. Мне не хотелось даже думать, как именно она уговорила его не ходить за ней. Сказала, что сама разберется? Что этот несчастный человечек все никак не может выкинуть ее из головы? Что этому жалкому смертному далеко до ее нового парня?

До такого крутого парня, как он.

Джон был круче меня в одном — в самом главном. Он — часть ее мира.

«Я не уйду, пока ты сама не скажешь мне».

Ридли заговорила тихим и необычно серьезным голосом:

— У нас нет времени возиться с вами. Я знаю, что ты сейчас не в форме, но ты не понимаешь, во что ввязался. Он убьет тебя, и тебе еще повезет, если к нему на радостях не присоединятся все остальные.

— Кто, вампиреныш? Да мы с ним справимся, — слукавил Линк, не желая показаться трусом ни передо мной, ни перед ней.

— Не справитесь, идиот, — покачала головой Ридли и оттолкнула его подальше. — Скаутам тут не место! Выметайтесь отсюда!

Она протянула руку, чтобы дотронуться до его щеки, но он успел перехватить ее за запястье. Ридли напоминала завораживающую своей красотой змею — таких нельзя подпускать слишком близко, а то укусят.

Нас с Леной разделяло всего несколько метров.

«Если ты не хочешь меня видеть, скажи мне это сама».

В глубине души я верил, что если она подойдет поближе, то мне удастся вырвать ее из дурмана, в который ее погрузили Ридли и Джон. Лена остановилась за спиной у Ридли. По ее лицу было непонятно, что она чувствует, но на щеке блеснула серебристая дорожка, оставленная одной-единственной слезинкой.

«Давай, Эль! Скажи мне уйти, или пойдем со мной».

Лена моргнула и посмотрела на стоящую у края танцпола Лив.

— Лена, тебе здесь не место. Я не знаю, что с тобой делают Ридли и Джон, но…

— Со мной никто ничего не делает, и сейчас опасность угрожает совсем не мне. Я — не смертная.

«Как, например, она», — добавила Лена, выразительно посмотрев на Лив.

Лена помрачнела, выбившиеся из прически локоны начали извиваться, словно змеи. Неподалеку мерцали огни бара, вспышки стробоскопов освещали танцпол, отражаясь от стекол и зеркал. Толпа вокруг нас начала расступаться.

— Но ты не такая, как они, Эль!

— Ошибаешься! Я точно такая же. Мне здесь самое место.

— Лена, мы сможем с этим разобраться!

— Нет, Итан. На этот раз — нет.

— Но мы уже столько всего пережили вместе!

— Нет. Не вместе. Теперь ты ничего обо мне не знаешь.

На секунду ее лицо изменилось. Грусть? Сожаление?

«Я бы хотела все изменить. Но это невозможно».

Она отвернулась и пошла прочь.

«Я не могу пойти за тобой туда, Лена!»

«Я знаю».

«Ты останешься одна!»

Она даже не обернулась.

«Я и так одна, Итан».

«Тогда скажи, чтобы я ушел. Если ты действительно этого хочешь».

Лена остановилась, медленно обернулась и сказала, глядя мне прямо в глаза:

— Итан, я хочу, чтобы ты ушел.

Она растворилась в толпе танцующих, ускользнув от меня. Я еще не пришел в себя, когда раздался резкий, разрывающий слух звук, и рядом со мной материализовался Джон Брид в своей черной кожаной куртке и громко произнес:

— Я тоже хочу, чтобы ты ушел.

— Я уйду, но не из-за тебя.

Он улыбнулся, и его зеленые глаза загорелись странным огнем. Я развернулся и пошел прочь, расталкивая тех, кто попадался мне на пути. Мне было наплевать, наступлю ли я на ногу какому-нибудь любителю человеческой крови или похитительнице сердец, которая заставит меня кинуться с ближайшей скалы. Я просто шел вперед, потому что больше всего на свете мне хотелось выбраться отсюда. Тяжелая деревянная дверь хлопнула за спиной, в один миг все исчезло — музыка, огни и чародеи. Однако, к сожалению, кое-что осталось со мной. Воспоминание о его руках, обнимающих ее колышущиеся в такт музыке бедра, ее извивающиеся черные волосы.

Лена в объятиях другого парня.

Я не заметил, как современное асфальтовое покрытие вновь превратилось в старинную мостовую. Сколько это продолжается и что между ними произошло? Чародеи и смертные не могут быть вместе. Об этом говорилось в видениях, как будто чародейский мир сомневался, что я способен понять с первого раза. Позади раздались чьи-то шаги, эхо разносилось далеко по переулку.

— Итан, ты в порядке? — спросила Лив, кладя руку мне на плечо.

Я даже не заметил, что она шла за мной.

Я обернулся, но не знал, что ей сказать. «Все в порядке, просто я стою на улице из ушедшей эпохи, по дороге к подземному чародейскому тоннелю, и думаю о Лене и ее новом парне, который является моей полной противоположностью»?

Парне, который мог отнять у меня мою девушку, стоило ему только захотеть, и сегодняшний вечер был ярким тому доказательством.

— Я не знаю, что делать. Это непохоже на Лену. Ридли и Джон каким-то образом контролируют ее.

— Ты не захочешь меня слушать, — нервно кусая губы, начала Лив, — но Лена принимает решения самостоятельно.

Да и как Лив могла понять? Она не видела, какой Лена была до того, как умер Мэкон и нарисовался этот Джон Брид.

— Почему ты так уверена? Ты же слышала, что сказала тетя Мэриан. Мы даже не знаем, на что способен Джон!

— Представляю, как тебе сейчас тяжело…

Лив начала говорить стандартными фразами, а в том, что происходило со мной и Леной, не было абсолютно ничего стандартного.

— Говорю тебе, ты ее совсем не знаешь.

— Итан, но у нее золотистые глаза, — прошептала Лив.

Ее слова снова и снова звучали у меня в голове, как будто доносясь до сознания сквозь толщу воды. Эмоции постепенно отступали, и на поверхность поднимались доводы логики и разума.

У нее золотистые глаза.

Всего лишь одна маленькая деталь меняет все. Никто не мог заставить ее выбрать Тьму или сделать ее глаза золотистыми. Леной никто не управлял. Никто не пользовался чарами сирены или даром убеждения, чтобы заставить ее прыгнуть на мотоцикл и уехать с Джоном. Никто не заставлял ее быть с ним. Она сама сделала свой выбор, и ее выбор пал на него. «Итан, я хочу, чтобы ты ушел». Ее слова продолжали звучать у меня в ушах. Но это не самое ужасное. Самое ужасное в том, что она сказала правду.

Казалось, весь мир погрузился в туман и замедлил ход, как будто все происходит не по-настоящему. Лив с сочувствием смотрела на меня голубыми глазами. Они каким-то образом успокаивали меня — не зеленые глаза светлых чародеев, не черные глаза инкубов, не золотистые глаза темных чародеев. Кое в чем она сильно отличалась от Лены — она была смертной. Ей не надо выбирать между Светом и Тьмой, она никогда не сбежит с парнем, обладающим способностями супермена, который может выпить твою кровь или украсть сны. Да, Лив скоро станет хранительницей, но и тогда она останется лишь наблюдателем. Как и я, она никогда не сможет стать частью чародейского мира, и больше всего на свете сейчас мне хотелось убраться из этого мира, и чем дальше — тем лучше.

— Итан?

Вместо ответа я наклонился к ней, убрал светлые пряди волос, и наши лица оказались совсем рядом. Она тихонько вздохнула, ее губы были так близко, что я чувствовал ее дыхание, запах ее кожи, напоминающий аромат весенней жимолости. От нее пахло сладким чаем и старыми книгами, казалось, я знал ее всегда. Я погладил ее по волосам, провел ладонью по шее. Мягкая, теплая кожа смертной девушки. Никакого покалывания, никаких электрических разрядов. Мы могли бы целоваться столько, сколько захотим. Если мы поссоримся, то не случится ни наводнения, ни смерча, ни урагана. Я никогда не обнаружу ее лежащей на потолке в спальне. Никаких разбитых окон. Никаких загорающихся прямо на парте экзаменационных тестов.

Лив слегка приоткрыла губы в ожидании поцелуя. Ей хотелось этого.

«Не лимоны и розмарин, не зеленые глаза и черные волосы. Голубые глаза и светлые волосы».

Я даже не заметил, что пытаюсь общаться с помощью кельтинга, чтобы достучаться до той, которой здесь не было. Я быстро отстранился, Лив недоуменно взглянула на меня, и я пробормотал:

— Прости, я не должен был этого делать…

Лив поднесла руку к затылку, где за секунду до этого лежала моя ладонь, и дрожащим голосом прошептала:

— Все в порядке.

Какое там! Я же видел, что с ней происходит — разочарование, смущение, сожаление. Она покраснела, уставилась себе под ноги и продолжала врать дальше:

— Ничего страшного. Ты просто расстроен из-за Лены. Я понимаю.

— Лив, я…

Но тут подоспел Линк и прервал мои неуклюжие попытки извиниться.

— Эй, чувак, красивый проход! — Он пытался шутить, но голос срывался на крик. — Спасибо, что не забыл меня. Хорошо, хоть твоя кошка меня подождала!

Я огляделся и увидел как ни в чем не бывало сидящую рядом с Линком Люсиль.

— А она-то как сюда попала? — спросил я и почесал кошку за ушком.

Люсиль довольно замурлыкала. Лив смотрела себе под ноги, не поднимая глаз.

— Кто знает? Эта кошка такая же сумасшедшая, как твои бабушки! Наверное, пошла сюда за тобой.

Мы отправились в путь в давящей тишине, и даже Линк понял, что что-то не так.

— Так что у вас там случилось? Лена что, встречается с этим вампиренышем?

Мне не хотелось думать об этом, да и Линк наверняка пытался выкинуть кое-кого из головы. Ридли не просто осталась в его сердце, а прочно обосновалась там. Лив шла впереди в метре от нас, но внимательно прислушивалась к разговору.

— Не знаю, — ответил я. — Похоже, что так.

— Дверь-колодец должна быть вон там, — вмешалась Лив, так высоко подняв голову, что оступилась, зацепившись за булыжник.

Между нами происходило что-то странное. Сколько идиотских поступков можно совершить за один день? Боюсь, у меня есть все шансы побить существующий рекорд.

— Мне жаль, что так вышло, чувак, — заговорил Линк, положив руку мне на плечо. — Это просто…

Лив вдруг остановилась как вкопанная, Линк наткнулся на нее и, игриво ткнув ее локтем, спросил:

— Эй, Мэриан-младшая, что такое?

Но она не двигалась с места и молчала. Люсиль тоже замерла, шерсть на спине встала дыбом, а глаза уставились в одну точку. Я проследил за ее взглядом, пытаясь понять, на что она смотрит, но ничего не увидел. На другой стороне улицы в арке темнела какая-то тень. Плотный туман, постоянно меняющий форму. Оно было завернуто в какую-то ткань, вроде плаща или накидки. У него не было глаз, но, готов поклясться, оно наблюдало за нами. Линк попятился.

— Что это еще за…

— Тише, — прошипела Лив, мертвецки побледнев, — нельзя привлекать его внимание!

— Боюсь, уже поздно, — прошептал я.

Оно медленно сдвинулось в сторону улицы, направляясь к нам. Не думая, что делаю, я взял Лив за руку и ощутил странное жужжание — я посмотрел вниз и увидел, что все стрелки ее хитроумного прибора бешено вращаются. Лив расстегнула черный пластиковый ремешок и поднесла прибор к глазам, чтобы получше разглядеть.

— Это невероятно, показатели просто безумные! — прошептала она.

— А я решил, что ты это все выдумала.

— Выдумала, — прошептала она в ответ, — а теперь вот…

— Что — вот? Что это все значит?

— Понятия не имею. — Она не могла оторвать глаз от селенометра, хотя черная тень приближалась.

— Прости, что отвлекаю тебя от твоих забавных часов, но что это? Призрак?

— Если бы, — ответила Лив, наконец отведя взгляд от вращающихся стрелок, — это векс. Я о них только в книгах читала. Никогда не видела и надеялась, что никогда не увижу.

— Как интересно! Так, может, рванем отсюда и обсудим детали попозже?

Дверь-колодец виднелась неподалеку, но Линк повернулся, готовясь броситься обратно в объятья темных чародеев и других существ в «Изгнании».

— Не беги. — Лив схватила Линка за руку. — Они умеют перемещаться в пространстве: исчезать и материализовываться где угодно в мгновение ока.

— Как инкубы?

— Да, — кивнула она. — Теперь понятно, почему в «Изгнании» было столько призраков. Видимо, они реагируют на нарушение естественного порядка вещей во Вселенной. Таким нарушением вполне может считаться появление вексов.

— Слушай, говори нормально, а? — не выдержал Линк.

— Вексы принадлежат миру демонов, подземному миру, — объяснила Лив дрожащим голосом. — Эти существа наиболее близки к проявлению чистого зла в чародейском и смертном мире.

Векс медленно двигался, как будто его просто сносило ветром. Но не приближался к нам, словно чего-то ожидая.

— Они не призраки, не привидения, как вы их называете. У вексов нет физической оболочки, пока они не поглотят живое существо. Только человек, обладающий огромной силой, может призвать их из иного мира для самых темных дел.

— Да ладно, мы и так в ином мире, — пробормотал Линк, не сводя глаз с векса.

— Я про другой иной мир!

— А что ему от нас надо? — спросил Линк.

Он взглянул в сторону «Изгнания», подсчитывая, за сколько мы успеем туда добежать.

И тут векс растворился в дымке и снова сконденсировался в форме темной тени, переместившись в нашем направлении.

— Боюсь, мы скоро это узнаем, — ответил ему я, крепче сжимая дрожащую ладошку Лив.

Векс, сгусток черного тумана, бросился на нас, раскрывая алчущие добычи челюсти. При этом он издал громкий, пронзительный звук, который невозможно описать — в этом реве слились ярость и злоба. Люсиль зашипела, прижав уши. Рев усилился, векс немного отступил, готовясь разорвать нас. Я толкнул Лив на землю, защищая ее своим телом, и прикрыл руками голову, как будто собирался отразить нападение гризли, а не адского похитителя тел, и подумал о маме. Интересно, что она чувствовала, когда поняла, что сейчас умрет? А потом подумал о Лене.

Дикий крик все нарастал, но тут его перекрыл до боли знакомый голос. Он принадлежал не моей маме и не Лене.

— Демон тьмы, исчадие ада, подчинись нашей воле и покинь это место!

Я оглянулся и увидел их. За нами в свете уличного фонаря появилось несколько фигур. Женщина держала в руке четки и кость, выставив их перед собой как распятие, а остальные светящиеся фигуры собрались вокруг нее и пристально смотрели на векса.

Эмма и Великие предки.

Зрелище было ни в сказке сказать, ни пером описать — Эмма в окружении духов четырех поколений ее предков. Они напоминали людей со старинных чернобелых фотографий. Я узнал Айви — с ней мы встречались в видениях — темная кожа сияла, женщина была в блузке с высоким воротничком и ситцевой юбке. Сейчас Айви выглядела куда более устрашающей, чем в видениях, но рядом с ней, положив руку ей на плечо, стояло существо, внушающее еще больший трепет. Ее пальцы были унизаны кольцами, длинное платье казалось сшитым из шелковых шарфов, а на плече красовалась вышивка в виде птички. Прорицательница Сулла, по сравнению с которой Эмма — скромная учительница воскресной школы. Рядом с ними стояли еще две женщины, видимо, тетушка Далила и Сестра, а позади них — старик с дочерна загорелым лицом и бородой, которая бы посрамила самого Моисея. Дядюшка Эбнер. Жаль, я по такому случаю не припас для него бутылочки виски.

Великие предки сплотились вокруг Эммы, распевая заклинание на языке галла, родном языке ее семьи. Эмма повторила его по-английски, тряся нитью с бусинами и костями, а потом прогрохотала:

— Освободи остановленного от мести и ярости, ускорь его путь!

Векс поднялся еще выше, туман и тени кружили над Эммой и Великими с оглушительными криками, но Эмма и бровью не повела. Она закрыла глаза и повысила голос, чтобы перекричать вопли демона:

— Освободи остановленного от мести и ярости, ускорь его путь!

Сулла подняла унизанную браслетами руку, вращая над головой длинную палку с сотнями крошечных талисманов. Ее светящаяся, полупрозрачная кожа сияла в темноте, Сулла убрала руку с плеча Айви и положила на плечо Эмме. Как только ее рука коснулась Эммы, векс издал последний сдавленный вопль и, съежившись, растворился в ночном небе.

— Очень вам обязана, — поблагодарила Эмма Великих предков, и те исчезли, как будто их здесь и не было.

Я пожалел, что не исчез вместе с ними, потому что одного взгляда на лицо Эммы было достаточно, чтобы понять: она спасла нас от векса, но лишь для того, чтобы прикончить нас самолично. Шансов на спасение от Эммы у нас было гораздо меньше. Эмма вся кипела от гнева, глядя на своих основных жертв — то есть на нас с Линком.

— Д-о-с-а-д-а! — прорычала она, схватив нас обоих за воротники, словно собираясь вышвырнуть в дверь-колодец одним махом. — Синонимы: беспокойство, тревога, волнение. Мне продолжать?

Мы смиренно помотали головами.

— Итан Лоусон Уот! Уэсли Джефферсон Линкольн! — провозгласила она, грозя нам костлявым пальцем. — Ума не приложу, что два таких сорванца, как вы, забыли в тоннелях?! У вас нет ни капли здравого смысла, но нет! Вы все равно отправляетесь сражаться с силами Тьмы!

И тут Линк совершил ошибку — он попытался оправдаться:

— Эмма, мы совсем не собирались сражаться ни с какими силами Тьмы! Честно! Мы просто…

Эмма воинственно посмотрела на него, тряся пальцем прямо у него перед носом:

— Не надо мне сказки рассказывать! Когда я закончу, ты пожалеешь, что я не рассказала твоей мамаше, чем ты занимался у меня в подвале, когда тебе было девять лет! А печальнее истории на свете нет!

Линк пятился от Эммы до тех пор, пока та не прижала его к стене рядом с дверью-колодцем. Затем она повернулась к Лив:

— А ты! Будущая хранительница! Ума не больше, чем у них! Ты прекрасно понимала, куда лезешь, и все-таки позволила этим мальчишкам втянуть тебя в опасную затею! Ну ты от Мэриан еще получишь!

После этой пламенной речи мне показалось, что Лив стала меньше ростом на несколько сантиметров. Эмма резко развернулась и воззрилась на меня, у нее аж зубы скрипели от злости, когда она говорила:

— А ты! Думаешь, я не знаю, что ты задумал?! Думаешь, можешь обмануть старую женщину?! Тебе еще три жизни учиться, чтобы продать мне плот, который не плавает!!! Как только Мэриан сообщила, что ты поперся в тоннели, я тебя сразу же нашла!

Я не стал задавать лишних вопросов и интересоваться, как ей удалось найти нас: с помощью гадания на куриных костях или картах Таро, или Великие предки помогли — Эмма свое дело знала. Из всех знакомых мне смертных Эмма больше всего походила на чародейку, не являясь таковой. Я старался не смотреть ей в глаза. Основное правило, когда на тебя нападает собака: не смотреть в глаза, опустить голову и закрыть рот. Я просто шел, куда сказали, а вот Линк оглядывался на Эмму через каждые несколько шагов. Смущенная Лив топала сзади. Она, конечно, не рассчитывала на встречу с вексом, но это было ничто по сравнению с Эммой в ярости.

Эмма замыкала шествие, что-то бормоча себе под нос. Наверное, разговаривала с Великими, кто знает?

— Думаете, вы одни можете что-нибудь найти? Не надо быть чародеем, чтобы понять, что вам взбрело в голову, идиоты! — перебирая бусины, не успокаивалась она. — Меня что, просто так ясновидящей называют? Да я вижу, во что вы вляпаетесь, стоит вам только посмотреть в ту сторону!

Она раздраженно качала головой, проходя сквозь дверь-колодец. На ее рукавах и подоле юбки не осталось ни пятнышка грязи. То, что на спуске показалось нам кроличьей норой, теперь больше походило на широкий, просторный коридор, ведущий вверх. Наверное, колодец расширился из уважения к самой мисс Эмме. Та шла, непрерывно фыркая:

— Надо же, связаться с вексом, как будто один день вместе с этим мальчишкой сам по себе недостаточное наказание!

Она причитала всю дорогу. Мы отвели Лив к Мэриан и пошли дальше. Линк и я покорно шагали впереди, понурив головы. Палец Эммы и ее бусы внушали нам благоговейный ужас.

6.16

ОТКРОВЕНИЯ

До кровати я дотащился на рассвете. Завтра мне предстояло провести еще одно утро в аду вместе с Эммой, но что-то мне подсказывало, что Мэриан не станет ругать меня за опоздание на работу. Она боялась Эммы ничуть не меньше, чем все остальные. Я скинул кеды и заснул раньше, чем голова коснулась подушки.

Ослепительный свет.

Повсюду сиял ослепительный свет. Или ослепительная темнота?

Перед глазами заплясали темные пятна — так бывает, если слишком долго смотреть на солнце. Был виден лишь женский силуэт, закрывающий источник света. Я ничуть не испугался, эта тень была слишком хорошо мне знакома: стройная талия, узкие запястья и тонкие пальцы. Каждая прядка волос, развевающаяся от чародейского бриза.

Лена шагнула вперед, протягивая ко мне руки. Я замер, глядя, как ее руки из темноты дотянулись до заливающего меня света. Постепенно свет заполнил собой ее руки, плечи, груди и живот.

«Итан».

Ее лицо оставалось в тени, но пальцы прикасались ко мне, гладя плечи, шею и наконец добрались до лица.

Я прижал ее ладонь к щеке, и лицо обожгло, но не жаром, а леденящим холодом.

«Я здесь, Эль».

«Я любила тебя, Итан. Но мне надо уйти».

«Я знаю».

Ее веки поднялись, открыв сияющие золотистым светом глаза — проклятые глаза. Глаза темной чародейки.

«Я тоже любил тебя, Эль».

Протянув руку, я нежно прикрыл ей глаза. Холод отступил. Я отвел взгляд и заставил себя проснуться.

Спускаясь утром вниз, я был готов встретиться лицом к лицу с гневом Эммы и принять огонь на себя. Папа уехал в «Стой-стяни» за газетой, и мы с Эммой остались вдвоем. Точнее, втроем, если считать Люсиль, которая сидела перед миской с сухим кормом и гипнотизировала его, как будто видела такой впервые в жизни. Думаю, ей тоже влетело от Эммы.

Эмма суетилась у плиты, доставая из духовки пирог. На столе стояли чашки и тарелки, а вот завтрака не было и в помине. Ни тебе овсянки, ни яичницы, даже тостов не было. Да, все хуже, чем я думал… В последний раз она пекла с утра вместо того, чтобы готовить завтрак, наутро после дня рождения Лены, а до этого — после того, как умерла моя мама. Эмма месила тесто, как заправский боксер. Она была в такой ярости, что могла испечь печенья на всех баптистов и методистов вместе взятых. Мне оставалось лишь надеяться, что основной удар примет на себя тесто.

— Прости, Эмма. Я не знаю, чего от нас хотела та штука.

— Еще бы ты знал! — Эмма громко хлопнула дверцей духовки, даже не обернувшись. — Ты вообще много чего не знаешь, но тебя это почему-то никогда не останавливает! И вчера не остановило! Зачем лезешь не в свое дело?

Она схватила миску и принялась как ни в чем не бывало яростно перемешивать ее содержимое Одноглазым Ужасом, хотя вчера именно эта ложка обратила в бегство Ридли.

— Я спустился туда, чтобы найти Лену. Она общается с Ридли, и мне кажется, что у нее неприятности.

— Тебе кажется, что у нее неприятности?! — продолжая орудовать ложкой, воскликнула Эмма. — Да ты хоть представляешь, с чем вы столкнулись?! Оно бы быстренько отправило вас в мир иной!

— Лив сказала, что эта штука называется векс и что его вызвал кто-то, обладающий большой силой.

— И к тому же темный! Кто-то, кому не нравится, что ты со своей компанией шаришься по тоннелям!

— А кому это может не нравиться? Сэрафине и Охотнику? Но почему?

— Почему?! — Эмма с грохотом поставила миску на стол. — А почему ты всегда задаешь столько вопросов о вещах, которые тебя совершенно не касаются?

Она сокрушенно покачала головой.

— Это я во всем виновата! Я позволяла тебе задавать слишком много вопросов, когда ты еще пешком под стол ходил! Но это игра, в которой не бывает победителей.

Отлично! Как будто мне мало загадок.

— Эмма, ты о чем?

— Тебе нечего делать в тоннелях, понял меня? — Она снова погрозила мне пальцем, как вчера. — Лене сейчас очень тяжело и, видит бог, мне ее искренне жаль, но она должна пройти через это сама. Ты ничего не можешь сделать. Поэтому даже и не думай снова соваться в тоннели! Там обитают существа почище вексов!

Эмма вернулась к пирогу и вылила начинку из миски в форму, давая понять, что разговор окончен.

— А теперь иди на работу и хорошенько смотри под ноги!

— Да, мэм.

Не люблю врать Эмме, но, по большому счету, я ей и не соврал. По крайней мере я попытался убедить себя в этом. Я действительно пойду на работу, только сначала заеду по-быстрому в Равенвуд. Это ненадолго, о чем нам разговаривать после того, что произошло вчера ночью, твердил себе я.

Мне просто нужно получить ответы на несколько вопросов. Когда она начала обманывать меня и встречаться с Джоном у меня за спиной? После похорон, когда я впервые увидел их вместе? Или с того дня, когда она сфотографировала его мотоцикл на кладбище? Сколько они уже встречаются: несколько месяцев, недель или дней? Парням важно знать такие вещи. Иначе эти вопросы будут грызть меня изнутри, лишая последних остатков гордости.

Дело вот в чем: я прекрасно слышал, что она сказала. Она произнесла эти слова вслух. «Итан, я хочу, чтобы ты ушел». Все кончено. А я-то думал, что это навсегда.

Я припарковался перед коваными воротами поместья Равенвуд и выключил двигатель. Немного посидел в машине, не открывая окон, хотя на улице начиналась жара. Через минуту-другую жара станет удушающей, но я никак не мог заставить себя двигаться и закрыл глаза, слушая пение цикад. Если не выйду из машины, то мне не придется узнавать ответы на волнующие меня вопросы. Мне вообще никогда не придется больше заезжать в этот двор. Ключ торчал в зажигании — надо просто повернуть его и спокойно поехать в библиотеку.

И тогда ничего не случится. Я повернул ключ, но тут вдруг включилось радио, хотя, когда я заглушил двигатель, оно было выключено. Прием в «Вольво» был не намного лучше, чем у «битера», но сквозь шуршание и щелчки мне все-таки удалось расслышать знакомую мелодию:

Семнадцать лун, семнадцать планет,

До срока взойдет луна, и в ответ

Уйдут вслед за нею сердца и звезды,

Кто-то сломался, кому-то поздно…

Двигатель заглох, а вместе с ним стихла и музыка. Я не понял ту часть, где говорилось о луне, за исключением того, что она скоро взойдет, но это мне было ясно и без песни. Как и то, чье сердце ушло от меня.

В конце концов я все-таки вышел из машины. По сравнению с душным автомобилем жаркий воздух Южной Каролины показался мне прохладным. Ворота со скрипом распахнулись, и я вошел. Чем ближе я подходил к дому, тем более жалким он казался. После смерти Мэкона дом сильно изменился, сейчас все выглядело еще хуже, чем в прошлый раз.

Я поднялся на веранду, прислушиваясь к скрипу половиц под ногами. Сад наверняка выглядел не лучше, чем дом, но я не замечал этого. Куда бы я ни смотрел, повсюду я видел только Лену: вспоминал, как она сидела на ступеньках в оранжевом тюремном комбинезоне и пыталась уговорить меня уйти в ту ночь, когда я впервые встретился с Мэконом, за неделю до ее дня рождения. Мне захотелось пройти по дорожке до Гринбрайра, навестить могилу Женевьевы и вспомнить, как Лена, удобно устроившись у меня на коленях, листала латинский словарь, пытаясь вместе со мной разобраться в «Книге лун».

А теперь все это растаяло, словно дым.

Я посмотрел на резьбу над входной дверью, обнаружил среди символов хорошо знакомую чародейскую луну, провел пальцами по шершавому дереву и замер, не решаясь войти. Не зная, обрадуется ли кто-то моему появлению, я все-таки открыл дверь. Меня встретила улыбающаяся тетя Дель.

— Итан! Я надеялась, что ты зайдешь до того, как мы уедем, — порывисто обняла меня она.

Мы прошли в темный холл. У лестницы возвышалась груда чемоданов. Большая часть мебели была закрыта простынями, занавески на окнах задернуты. Значит, это правда, они действительно уезжают. С последнего дня занятий Лена ни словом не обмолвилась об отъезде, а я был настолько занят происходящим, что напрочь забыл. А может быть, мне просто очень хотелось забыть. Лена не сказала, что они уже собирают вещи, хотя в последнее время она вообще мало что мне рассказывала.

— Ты ведь поэтому пришел? — смущенно покосилась на меня тетя Дель. — Чтобы попрощаться?

Тетя Дель — палимпсест, чародейка, читающая время. Она не всегда может отличить один временной пласт от другого, поэтому иногда выглядит немного потерянной. Она видит все, что произошло или произойдет, как только входит в комнату, но проблема в том, что она видит прошлое и будущее одновременно. Интересно, что она увидела, когда я вошел сюда. Хотя, может, мне лучше и не знать.

— Да, я хотел попрощаться. Когда вы уезжаете?

Рис разбирала книги в столовой и даже не повернулась, но я сразу почувствовал, что она пребывает в мрачном расположении духа. Я по привычке отвел взгляд. Меньше всего мне сейчас нужно, чтобы Рис прочитала в моих глазах все, что случилось вчера ночью.

— Не раньше воскресенья, — крикнула мне Рис. — А Лена еще и не начала собираться, так что не отвлекай ее.

Значит, дня через два. Она уезжает через два дня, а я не знал.

Интересно, она вообще собиралась со мной попрощаться?

Я зашел в гостиную поздороваться с бабушкой. Она сидела в кресле-качалке с чашкой чая и газетой, излучая непоколебимую силу, как будто вся эта утренняя суета ее совершенно не касается. Увидев меня, она улыбнулась и отложила газету. Сначала я подумал, что это «Старз энд страйпс», но оказалось, что она на каком-то незнакомом мне языке.

— Итан! Жаль, что ты не можешь поехать с нами. Я буду скучать по тебе, а Лена наверняка будет считать дни до нашего возвращения.

Она встала из кресла и крепко обняла меня.

Лена, может, и будет считать дни, но совсем не по этой причине. Ее семья не знала о том, что между нами происходит, как и о том, что творится с самой Леной. Они, видимо, не знают, что она проводит время в подпольных чародейских клубах типа «Изгнания» и гоняет с Джоном на его «Харлее». Может быть, они вообще не знают о существовании Джона Брида. Я вспомнил, как мы с Леной познакомились, и она рассказала мне обо всех местах, где жила, о всех друзьях, которые у нее так и не появились, школах, в которых ей так и не пришлось учиться. Неужели ее снова ждет такая жизнь?

Бабушка с интересом посмотрела на меня и погладила по щеке. Ее рука показалась мне мягкой, будто одетой в перчатку вроде тех, что Сестры надевали по воскресеньям в церковь.

— Итан, ты изменился.

— Мэм?

— Не могу сказать точно, что именно, но что-то изменилось.

Я отвел взгляд. Притворяться нет смысла. Она почувствовала, что связь между мной и Леной исчезла. Ничего удивительного, это должно было случиться раньше или позже. Бабушка во многом походила на Эмму. Обычно она всегда была самым стойким человеком из всех присутствовавших, просто благодаря своей силе воли.

— Изменился не я, мэм.

— Чушь. — Она села и снова взяла в руки газету. — Все люди меняются, Итан. Жизнь есть жизнь. А теперь скажи моей внучке, чтобы она начинала собираться. Надо уезжать, пока приливы не изменились, а то останемся здесь навсегда.

Она улыбнулась, как будто я понимал шутку. Но вообще-то — нет.

Дверь в комнату Лены была приоткрыта. Стены, потолок, мебель — все было черного цвета. Надписи маркером исчезли, теперь на стенах белым мелом были написаны стихи. На дверях гардероба повторялась одна и та же фраза: «бегу чтобы оставаться на месте бегу чтобы оставаться на месте бегу чтобы оставаться на месте».

Я пытался расставить знаки препинания, как мне часто приходилось делать, читая стихи Лены. Наконец мне это удалось, и я узнал строчки из старой песни группы «U2» и подумал, что все так и есть.

Именно этим Лена и занималась все это время, каждую секунду после смерти Мэкона.

Ее младшая двоюродная сестренка Райан сидела на кровати, положив ладошки на лицо Лены. Райан — тауматург, она пользуется своими целительскими способностями, только когда рядом кто-то испытывает сильную боль. Обычно этим кем-то оказывался я, но сегодня пришел черед Лены. Я с трудом узнал ее. Спутанные волосы, покрасневшие и опухшие глаза. На ней лица не было, наверное, она не спала всю ночь. Черная выцветшая футболка на пару размеров больше заменяла ночную рубашку.

— Итан! — Райан с радостным визгом бросилась мне на шею.

Я поднял ее на руки и немного покружил, сейчас она совсем не отличалась от обычных детей своего возраста.

— А ты почему с нами не поедешь? Без тебя будет так скучно… Рис все лето будет мною командовать, с Леной теперь тоже не поиграешь…

— Мне надо остаться, цыпленочек, кто-то ведь должен заботиться об Эмме и папе, — ответил я, осторожно спуская Райан на пол.

Лена сердито посмотрела на нас. Она села на кровати, скрестив под собой ноги, строго взглянула на Райан и махнула рукой в сторону двери:

— А теперь будь добра выйти из комнаты!

— Если вы опять будете заниматься всякой ерундой и я вам понадоблюсь — зовите, буду внизу. — Райан состроила забавную мордашку.

Райан не раз спасала мне жизнь, когда мы с Леной заходили слишком далеко и от пронизывающих меня разрядов электрического тока у меня почти останавливалось сердце. С Джоном Бридом Лене такие проблемы не грозят. Интересно, она спит в его футболке?

— Итан, что ты здесь делаешь? — спросила Лена, глядя в потолок.

Я не мог смотреть ей в глаза, поэтому стал изучать исписанные стихами стены: «Что ты видишь там, наверху? / Голубые глаза надежды? / Потерянную навсегда тьму? / Видишь ли ты меня?»

— Я хочу поговорить о том, что случилось вчера ночью.

— То есть объяснить, зачем ты за мной следил? — грубо спросила она.

— Я за тобой не следил, — рассердился я. — Я искал тебя, потому что волновался! Извини, что поставил тебя в неудобное положение, но я же не знал, что ты крутишь роман с Джоном.

— Мы с Джоном — просто друзья, — напряженно ответила Лена, вставая с постели в едва прикрывающей коленки футболке.

— Ты со всеми друзьями так обнимаешься?

Лена подошла ближе, кончики растрепанных локонов начали медленно подниматься. Свисающая с потолка люстра закачалась.

— А ты всех своих друзей пытаешься поцеловать? — едко спросила она, глядя мне в глаза.

За этой фразой последовала яркая вспышка света, люстра заискрилась, лампочки полопались, на кровать хлынул дождь крошечных осколков, а потом наступила темнота.

— Лена, ты что…

— Только не надо мне врать, Итан! Я знаю, чем ты занимался со своей коллегой по библиотеке у выхода из «Изгнания».

В голове зазвучал ее резкий, обиженный голос:

«Я все слышала. Ты говорил с помощью кельтинга. „Голубые глаза и светлые волосы“? Знакомо?»

Это правда. Я воспользовался кельтингом, и она услышала каждое слово.

«Но у нас ничего не было».

Люстра упала на кровать в какой-то паре сантиметров от меня. Пол закачался, уходя из-под ног. Она все слышала.

«Ничего не было?! А ты думал, я не узнаю? Думал, я не почувствую?»

Ощущение похуже, чем смотреть в глаза Рис. Лена все знала, и для этого ей не надо было пользоваться какими-то сверхъестественными способностями.

— Я увидел тебя там с этим парнем, Джоном, и просто перестал понимать, что делаю.

— Если тебе хочется в это верить — пожалуйста! Но у всего есть причины. Ты почти поцеловал ее, потому что тебе захотелось сделать это!

«А может быть, я хотел позлить тебя, потому что ты была с другим парнем».

«Будь осторожен в своих желаниях!»

Я вглядывался в знакомые черты — темные круги под глазами, печальный взгляд. Зеленых глаз, которые я так любил, больше нет — теперь на меня смотрели золотистые глаза темной чародейки.

«Итан, зачем я тебе нужна?»

«Теперь не знаю».

Лицо Лены на секунду исказилось, но она быстро взяла себя в руки.

— Тебе же давно хочется выбраться из этой истории? Теперь ты имеешь полное право сбежать со своей маленькой смертной подружкой, и никакого чувства вины!

Мне показалось, что ее коробит от одного слова «смертная». Лена тем временем продолжала кричать:

— Тебе, наверно, не терпится поехать с ней на озеро!

С места, где еще недавно висела люстра, посыпались крупные куски штукатурки. Как бы больно Лене ни было, ярость оказалась куда сильнее.

— Давай-давай! К началу учебного года тебя возьмут в баскетбольную команду, а твою подружку — в группу поддержки! Эмили и Саванна будут от нее в восторге!

Послышался оглушительный треск, и рядом со мной упал огромный кусок штукатурки. Я напрягся. Лена ошибалась, но я не мог не подумать о том, насколько все проще, если встречаться с обычной смертной девчонкой.

«Я всегда знала, что тебе хочется именно этого! Валяй, вперед!»

Снова раздался грохот. Обвалились остатки штукатурки, в комнате повисло облако мелкой белой пыли.

Лена с трудом сдерживала слезы.

«Ты прекрасно знаешь, что я не специально!»

«Да что ты?! Я знаю только одно — не должно быть так тяжело!»

«Не должно быть так тяжело любить другого человека!»

«А меня это никогда не смущало!»

Ее голос медленно затихал в моем сознании, она пыталась прогнать меня из своей головы и из своего сердца.

— Тебе нужен кто-то, похожий на тебя, а мне — кто-то, похожий на меня, кто может понять, что со мной происходит. Я уже не та девушка, с которой ты познакомился несколько месяцев назад, но это, думаю, для тебя не новость.

«Лена, когда ты перестанешь наказывать себя? В том, что случилось, нет твоей вины. Ты не могла спасти его».

«Ты не знаешь, о чем говоришь».

«Знаю, ты считаешь себя виноватой в смерти дяди, и ты пытаешься вымолить прощение у него, наказываешь себя».

«Мне не может быть прощения за то, что я сделала».

Она отвернулась.

«Не уходи».

«Я не ухожу. Я уже ушла».

Я с трудом мог разобрать, что она говорит, ее голос в моей голове звучал все тише и тише. Я шагнул к ней. Неважно, что она сделала, неважно, что мы теперь не вместе — я просто не мог смотреть на то, как она убивает себя. Я прижал ее к груди и крепко обнял, как будто пытаясь спасти утопающего, вытащить его из воды в последний момент. Каждый сантиметр ее тела обжигал меня невыносимым холодом. Наши пальцы соприкоснулись. Она прижималась лицом к моей груди, и грудь занемела.

«Лена, даже если мы с тобой больше не вместе, ты все равно не такая, как они».

«Но и не такая, как вы».

Она «произнесла» эти слова почти шепотом. Я гладил ее по голове, не в силах выпустить из объятий. Думаю, она плакала, но точно не уверен. Я посмотрел на потолок — последние куски лепнины вокруг дыры покрылись сетью трещин, казалось, на нас вот-вот рухнет вообще вся крыша дома.

«Значит, это конец?»

Я догадывался, что она ответит, и мне не хотелось слышать этого. Я хотел обнимать ее, притворяясь, что до сих пор имею на это право.

— Моя семья уезжает через два дня. Завтра утром они проснутся и обнаружат, что меня уже нет.

— Эль, ты не можешь…

— Если ты когда-нибудь любил меня, — перебила она, — а я знаю, что это так, то не вмешивайся. Я не позволю, чтобы из-за меня продолжали умирать близкие мне люди.

— Лена!

— Это мое проклятье. Мое! Поэтому — не мешай мне.

— А что, если я откажусь?

— У тебя нет выбора, — мрачно произнесла она, и ее лицо словно накрыла тень. — Если ты явишься завтра в Равенвуд, клянусь, ты будешь не в настроении разговаривать. Ты вообще не сможешь говорить.

— То есть ты наведешь на меня чары?

Между нами существовала негласная договоренность, которую она никогда не нарушала. Она улыбнулась и приложила палец к моим губам.

— Silentium. «Тишина» по-латыни. Вот что ты услышишь, если попробуешь рассказать кому-нибудь о том, что я ухожу.

— Ты не сделаешь этого!

— Поздно. Уже сделала.

Прекрасно. Приехали. Последнее, что соединяло нас, разрушилось. Она все-таки воспользовалась сверхъестественными способностями, чтобы заставить меня сделать так, как ей нужно. Ее золотистые глаза ярко сияли, в них не осталось ни следа зеленого цвета. Я знал, что она сказала правду.

— Поклянись, что больше никогда не придешь сюда, — выскользнув из моих объятий, произнесла Лена.

— Клянусь.

Она молча отвернулась, чтобы я не видел ее глаз. Мне и самому было тяжело смотреть на них. Лена не сказала ни слова, кивнула и вытерла текущие по щекам слезы. Стоило мне выйти из комнаты и закрыть за собой дверь, как послышался грохот.

В последний раз я прошел по коридорам Равенвуда. С каждым шагом в доме становилось все темнее и темнее. Мэкон ушел. Лена скоро уйдет. Рано или поздно отсюда уйдут все, и тогда дом умрет окончательно. Я провел ладонью по полированным перилам из красного дерева. Мне хотелось запомнить запах лака, гладкость старого дерева, едва уловимый аромат привозных сигар Мэкона, жасмина сорта «конфедерат», апельсинов и книг. Я остановился перед выкрашенной в черный цвет дверью, которая вела в спальню Мэкона. На первый взгляд — обычная дверь, ничего особенного. Но перед ней спал Страшила, все еще ожидая, что хозяин вернется домой. Теперь он не напоминал волка, превратившись в обычного пса. Без Мэкона Страшила, как и Лена, чувствовал себя потерянным. Он посмотрел на меня, едва заметно повернув голову.

Я взялся за ручку и распахнул дверь. Комната Мэкона ничуть не изменилась, я запомнил ее именно такой. Никто не осмелился прикрыть мебель простынями. В центре торжественно возвышалась кровать из черного дерева с балдахином, она сияла так, будто ее тысячу раз отполировала невидимая прислуга Равенвуда — Дом или Кухня. Черные ставни не пропускали солнечный свет, поэтому здесь было невозможно отличить день от ночи. В высоких подсвечниках стояли черные свечи, с потолка свисала изящная кованая черная люстра. В ее изгибах я узнал знакомый чародейский символ. Сначала я не мог вспомнить, откуда он мне знаком, а потом…

Я видел этот символ у Ридли, Джона Брида и в «Изгнании» — метка темного чародея. Их татуировки казались разными, но по сути были идентичными. Больше похоже на выжженное на коже клеймо, чем на наколотую иглой татуировку.

Я поежился, отвернулся и заметил на черном комоде фотографию в рамке — Мэкон с какой-то женщиной. Они стояли рядом, но женщина скрывалась в тени, так что на фото можно было различить лишь ее силуэт. Неужели это Джейн? Сколько еще тайн Мэкон унес с собой в могилу? Я хотел поставить фото обратно, но в темноте не рассчитал расстояние и уронил его на пол. Нагнувшись, чтобы поднять его, я заметил, что угол ковра отвернут. Точно так же, как и в комнате Мэкона в тоннелях.

Я приподнял ковер и под ним обнаружил дверь идеально квадратной формы, достаточно большую, чтобы туда мог пройти человек. Еще одна дверь, ведущая в тоннели! Я нажал на нее, и та открылась. К моему удивлению, лестницы там не было, далеко внизу виднелся каменный пол, но прыгать с такой высоты — рискованно, если не хочешь заработать сотрясение мозга или что-нибудь посерьезнее.

Я вспомнил замаскированную дверь в Lunae Libri. Есть только один способ узнать — попробовать. Придерживаясь за край кровати, я осторожно шагнул вниз. Сначала я за что-то зацепился, но потом вновь почувствовал под ногами твердое — ступенька! Разглядеть мне ее не удалось, но я ощутил шероховатую поверхность деревянной лестницы. Прошло несколько секунд, и я очутился в кабинете Мэкона. Оказывается, днем он далеко не всегда спал — он проводил время в тоннелях, возможно, вместе с Мэриан. Я легко мог представить себе, как они изучают таинственные чародейские предания, обсуждают довоенную планировку садов, пьют чай. Наверно, она провела с Мэконом больше времени, чем кто-либо другой, кроме Лены. Уж не Мэриан ли была той женщиной на фотографии? Может быть, когда-то ее звали Джейн? Раньше мне это в голову не приходило, но сейчас показалось вполне логичным. Почему в кабинете Мэкона все время стояли ровные стопки бесчисленных посылок из библиотеки? Почему доктор университета Дьюка работает библиотекарем — пусть и хранителем — в такой дыре, как Гэтлин? Почему Мэкон, инкуб-затворник, проводил столько времени в компании Мэриан?

А вдруг все эти годы они продолжали любить друг друга?

Я осмотрелся по сторонам и увидел деревянную шкатулку, хранившую в себе все мысли и тайны Мэкона. Она стояла на той же самой полке, где ее оставила Мэриан.

Я закрыл глаза и дотронулся до нее…

Настал момент, которого Мэкон так ждал и так боялся — сегодня он увидит Джейн в последний раз. Прошло много недель с их последней встречи, если не считать ночей, когда он шел за ней до дома от библиотеки, глядя на нее издали, мечтая прикоснуться к ней.

Теперь ему это заказано — трансформация неумолимо приближается.

Но она пришла, хотя он велел ей держаться подальше.

— Джейн, ты должна уйти. Это опасно!

— Разве ты не понимаешь? — спросила она, медленно подходя к нему. — Я не могу.

— Я знаю. — Он прижал ее к себе и поцеловал в последний раз.

Мэкон достал из шкафа маленькую шкатулку, открыл ее и вложил в руку Джейн странный предмет. Круглый, гладкий шар идеальной формы. Он сжал ее руку в своей и с трудом заговорил:

— После трансформации я не смогу защитить тебя от того, кто представляет для тебя самую страшную угрозу. От себя самого. — Мэкон посмотрел на их руки, аккуратно сжимающее то, что он так долго прятал от посторонних глаз. — Если что-то случится и ты окажешься в опасности… воспользуйся этим.

Джейн разжала руку — на ладони лежал черный шар, отливающий перламутром, как жемчужина. Словно отвечая на ее взгляд, шар начал менять цвет и переливаться. Джейн почувствовала исходящую от шара едва ощутимую вибрацию.

— Что это?

— Это — арклайт, — ответил Мэкон и отступил, чтобы не касаться внезапно ожившего шара.

— А зачем он нужен?

— Когда-нибудь я стану опасен, и тогда ты будешь совершенно беззащитна. Ты не сможешь ни убить меня, ни причинить мне вред. Это может сделать только другой инкуб.

— Я никогда не захочу сделать тебе больно, — прошептала Джейн со слезами на глазах.

— Знаю, — нежно погладил ее по щеке Мэкон, — но, даже если бы ты захотела, все равно не сможешь. Смертный не может убить инкуба. Поэтому тебе понадобится арклайт. Это единственная вещь, в которую можно заключить такого, как я. Только так ты сможешь остановить меня, если я…

— Что значит «заключить»?

— Это клетка, Джейн, — отвернувшись, ответил Мэкон. — Единственная клетка, которая сможет удержать меня.

Джейн взглянула на сияющий темный шар. Теперь ей показалось, что эта вещь прожигает насквозь не только ее ладонь, но и сердце. Шар выпал из ее рук и покатился по столу, постепенно угасая и чернея.

— Думаешь, я смогу посадить тебя в эту штуку? Посадить тебя в клетку, как животное?

— Я стану намного хуже животного.

Лицо Джейн заливали слезы, она с трудом могла говорить, но все-таки схватила Мэкона за руку и заставила повернуться к ней:

— И сколько времени ты проведешь там?

— Скорее всего, вечность.

— Я не сделаю этого, — в ужасе покачала головой она. — Я не смогу обречь тебя на такое.

Джейн показалось, будто у Мэкона в глазах стоят слезы, хотя она знала, что это невозможно. Он не умел плакать, но она готова была поклясться, что в его глазах появился странный блеск.

— Если с тобой что-то случится, если я причиню тебе боль, ты обречешь меня на вечные муки, куда более страшные, чем те, которые ожидают меня там, — вымолвил Мэкон, поднимая арклайт. — Если настанет момент, когда тебе придется воспользоваться им, пообещай, что ты сделаешь это!

— Не знаю, смогу ли я… — проглотив слезы, дрожащим голосом прошептала Джейн.

— Дженни, пообещай мне! Если ты любишь меня — пообещай, — взмолился Мэкон, прижимаясь своим лбом к ее.

Джейн уткнулась ему в шею и сделала глубокий вдох:

— Обещаю.

Мэкон приподнял голову и, посмотрев через ее плечо, произнес:

— Обещание есть обещание, Итан.

Я проснулся в кровати. Через окно в комнату проникал свет — значит, я больше не в кабинете Мэкона. Я посмотрел на потолок и не обнаружил там знакомой черной люстры, значит, я и не в его спальне в Равенвуде. В полной растерянности я приподнялся, борясь с подступающим головокружением, и обнаружил, что лежу в собственной постели, у себя в комнате. В открытое окно светило утреннее солнце, слепя глаза. Как я мог потерять сознание там и очнуться здесь, да еще через несколько часов?! Что случилось со временем и пространством и вообще с законами физики? Кто из чародеев и инкубов способен на такое? Раньше в видениях со мной такого никогда не бывало! Абрахам и Мэкон видели меня. Разве это возможно? Что пытался сказать мне Мэкон? Почему он посылал мне эти видения? Я был в полной панике, но четко понимал всего одну вещь.

Либо видения меняются, либо меняюсь я. Лена заставила меня понять это.

6.17

НАСЛЕДСТВО

Я сдержал слово и не поехал в Равенвуд. Наступило утро, и я понятия не имел, где сейчас Лена и куда она направляется. Возможно, Джон и Ридли с ней. Я был уверен лишь в одном: всю жизнь Лена ждала момента, когда сможет взять судьбу в свои руки — найти способ объявить себя, пойдя наперекор проклятью. Если кто и хочет помешать ей сделать это, то уж точно — не я. Тем более она четко дала мне понять, что вмешиваться не позволит.

А значит, моя судьба на сегодня предопределена: пролежу весь день в постели, упиваясь жалостью к себе, в обнимку с верными комиксами. Ну что может быть лучше «Аквамена»?

Но у Гэтлина оказались другие планы на мой счет.

Окружная ярмарка — день маскарадов и пирогов, а потом, если повезет, ночь романтических прогулок под луной. А вот День поминовения — совсем другая история. Гэтлинцы свято чтят эту традицию. Проведя день в шортах и шлепках на ярмарке, в День поминовения весь город надевал выходные наряды, чтобы провести день на кладбище, отдавая дань уважения своим и чужим умершим родственникам. Думали, День поминовения — католический праздник, который отмечают в ноябре? Забудьте! Мы в Гэтлине все делаем по-своему, поэтому здесь этот праздник превратили в день воспоминаний, чувства вины, а главное — конкурса на самое большое количество пластиковых цветов и ангелов, возложенных на могилы предков.

В День поминовения на кладбище приходят все: баптисты, методисты, даже евангелисты и пятидесятники. Обычно лишь два человека игнорировали это событие — Эмма, которая проводила День поминовения у могилы родственников в Вейдерс-Крик, и Мэкон Равенвуд. А вдруг они совершали ритуалы поминовения вместе? На болотах, призвав Великих предков? Сомневаюсь. Не думаю, что Мэкону или предкам придутся по душе пластиковые цветы.

Интересно, существует ли чародейский аналог Дня поминовения? Тогда Лена, наверно, чувствует себя так же, как я. Хочет заползти обратно под одеяло и спрятаться там, пока не закончится этот дурацкий день. В прошлом году я не ходил на кладбище, прошло слишком мало времени после смерти мамы. До этого я год за годом стоял на могилах Уотов, которых никогда не видел или кого едва помнил. А сегодня мне предстоит стоять у могилы человека, о котором я вспоминаю каждый день.

Я вышел на кухню — там, сжимая в руках старомодную дамскую сумочку, сидела Эмма в нарядной белой блузке с кружевным воротничком и длинной синей юбке.

— Поторопись, а то опоздаешь к бабушкам, — набросилась на меня Эмма, аккуратно поправляя мой галстук. — Ты же знаешь, они этого не любят!

— Да, мэм, — покорно кивнул я и взял со стола ключи от папиной машины.

Час назад я отвез его в «Сад вечного покоя». Он хотел побыть наедине с мамой.

— Погоди-ка, — окликнула меня Эмма.

Я напряженно замер, пытаясь не смотреть ей в глаза. Я не мог говорить о Лене и не хотел, чтобы Эмма вытягивала из меня, что между нами произошло. Эмма порылась в сумочке и достала тонкую золотую цепочку, на которой висел кулон — крошечная птичка, гораздо меньше тех, что я видел на похоронах Мэкона, но я все равно узнал ее.

— Это воробей для твоей мамы. — Глаза Эммы заблестели, как асфальт после дождя. — Для чародеев воробей означает свободу, а для ясновидящих — безопасное путешествие. Воробьи — умные птицы. Они могут пролетать огромные расстояния, но всегда находят дорогу домой.

— Не думаю, что моей маме предстоит отправиться в путешествие, — проглотив ком в горле, ответил я.

— Думаешь, что все знаешь, а, мистер Итан Уот? — вытерев слезы и захлопнув сумочку, спросила Эмма.

Машина с шуршанием въехала на гравиевую дорожку возле дома Сестер, я открыл дверь, но уютно устроившаяся на пассажирском сиденье Люсиль выпрыгивать не спешила. Она понимала, что здесь ее считают изгнанницей. Я выпихнул ее из машины, но она осталась сидеть на тротуаре у самого края газона.

Только я поднял руку, чтобы постучаться, как Тельма открыла дверь. Даже не взглянув на меня, она скрестила руки на груди и произнесла:

— Ну что ж, Люсиль, здравствуй!

Люсиль принялась лениво вылизывать лапку, а потом в срочном порядке нюхать собственный хвост, обращая на Тельму не больше внимания, чем на назойливого комара.

— То есть ты решила зайти, чтобы сообщить мне, что у Эммы печенье вкуснее?!

Люсиль — единственная из всех знакомых мне кошек, которая предпочитает печенье и подливку кошачьей еде. Она мяукнула, давая понять, что ей есть что сказать по этому поводу.

— Привет, малыш! — повернулась ко мне Тельма. — Слышала, как ты подъехал к дому.

Она поцеловала меня, как всегда оставив на щеке след от ярко-розовой губной помады, которую потом было не стереть, как ни старайся.

— У тебя все хорошо?

Все знали, что сегодня мне предстоит тяжелый день.

— Да, я в порядке. Сестры готовы?

— Разве эти девочки были готовы хоть к чему-нибудь в своей жизни? — подбоченясь, воскликнула Тельма.

Она всегда называла Сестер «девочками», хотя младшая из них была в два раза старше ее. Из гостиной раздался крик:

— Итан? Это ты? Скорей сюда! Ну-ка взгляни, что у нас есть!

В гостиной меня могло ожидать все что угодно. Они могут делать папье-маше из выпусков «Старз энд страйпс», чтобы слепить семейку енотов. А могут планировать четвертую — или пятую?! — свадьбу бабушки Пру. Как всегда, был еще и третий вариант, который я не учел, и он касался меня самым непосредственным образом.

— Проходи, — помахала мне бабушка Грейс.

— Мерси, дай ему голубые стикеры, — приказала она, обмахиваясь старой церковной программкой.

Наверняка программка осталась у нее после похорон кого-нибудь из их мужей. В целях экономии приглашенным их не раздавали, зато потом ими оказывался завален весь дом.

— Я бы сама встала, но мне надо беречься после того несчастного случая. У меня такие осложнения!

С той злосчастной ярмарки Грейс только и говорила о том, как она потеряла сознание, так что о ее обмороке узнало полгорода. Но, по словам бабушки Грейс, теперь она страдает от смертельно опасных осложнений, поэтому Тельме, бабушке Пру и бабушке Мерси придется бегать по ее поручениям до конца ее скорбных дней.

— Да нет же! Итану полагаются красные, говорю тебе, дай ему красные, — бабушка Пру с безумной скоростью строчила что-то в линованном блокноте.

— А теперь, Итан, пройдись по гостиной, — провозгласила бабушка Мерси, протягивая мне лист красных наклеек, — и приклей эти стикеры на те вещи, которые тебе нравятся. Давай-давай!

Она выжидающе посмотрела на меня, как будто если я не приклею хотя бы один ей на лоб, то нанесу ей жестокое оскорбление.

— Но зачем, бабушка Мерси?

— Это генерал Роберт Чарльз Тайлер, последний предводитель повстанцев, убитый во время войны между штатами, — сообщила бабушка Грейс, снимая со стены фотографию какого-то старого перца в форме Конфедерации. — Дай-ка мне стикер. Это фото стоит целое состояние.

Я совершенно не понимал, что они задумали, но побоялся задавать лишние вопросы, поэтому как ни в чем не бывало сказал:

— Нам пора. Не забыли, что сегодня День поминовения?

— Конечно, не забыли! — нахмурилась бабушка Пру. — Вот поэтому-то мы и решили привести дела в порядок.

— Для этого и нужны стикеры, — перебила ее бабушка Мерси. — У каждого свой цвет: у Тельмы — желтый, у тебя — красный, у твоего отца — синий.

Она замолчала, как будто внезапно забыла, о чем говорила.

Бабушка Пру не любит, когда ее перебивают. Она смерила Мерси убийственным взглядом и продолжила:

— Надо приклеить эти стикеры на те вещи, которые тебе нравятся. А когда мы умрем, Тельма будет знать, что кому достанется.

— Мы подумали, что это прекрасное занятие в День поминовения, — гордо улыбнулась бабушка Грейс.

— Мне ничего не нужно, и никто из вас не собирается помирать, — запротестовал я, кладя стикеры на стол.

— Итан, скоро приедет Уэйд! Он же ведет себя как жадная лиса в курятнике! Ты должен выбрать первым, что тебе по душе.

Уэйд — внебрачный сын моего дяди Лэндиса, еще одна персона нон-грата, человек, который никогда не удостоится места на генеалогическом древе семьи Уот. Но когда Сестры в таком настроении, спорить с ними бесполезно. Поэтому следующие полчаса я прилежно наклеивал маленькие красные стикеры на непарные стулья в столовой и реликвии времен Гражданской войны. Тем не менее даже после этого мне все равно пришлось ждать Сестер, пока те выберут подобающие шляпы для Дня поминовения. Это дело серьезное: все уважающие себя дамы съездили в Чарльстон за новой шляпкой еще несколько недель назад. Когда все дамы Гэтлина в павлиньих перьях и свежесрезанных с куста розах гордо поднимались на кладбищенский холм, казалось, что они идут на садовую вечеринку, а не на могилы к родственникам.

В доме царил полный хаос. Бабушка Пру заставила Тельму принести с чердака все коробки со старой одеждой, лоскутными одеялами и старыми фотоальбомами. Я взял лежащий сверху альбом и наугад открыл его. На коричневые страницы были аккуратно приклеены старинные фотографии: бабушка Пру и ее мужья, бабушка Мерси перед ее старым домом на Дав-стрит, фото нашего дома, поместья Уотов, тех времен, когда мой прадедушка был еще маленьким мальчиком.

Я перевернул последнюю станицу альбома и увидел фотографию другого дома.

Поместье Равенвудов.

Но не тот Равенвуд, который знал я, а Равенвуд периода основания Исторического общества. Кипарисовая аллея, ведущая к белой веранде. Все колонны и ставни только что покрашены, кусты в саду идеально пострижены, лестница еще не покосилась. Под фото я увидел надпись, сделанную аккуратным ровным почерком: «Поместье Равенвудов, 1865».

Я смотрел на дом, в котором жил Абрахам Равенвуд.

— Ты что там нашел? — заглянула ко мне бабушка Мерси в огромной розовой шляпе.

Это была не шляпа, а настоящий фламинго! Спереди свисала сетчатая вуаль, а сверху, в розовом гнезде, восседала совершенно фантасмагорическая птица. От малейшего движения она начинала хлопать крыльями, словно вот-вот покинет родное гнездо и улетит восвояси. Да, у Саванны и группы поддержки баскетбольной команды просто нет шансов. Изо всех сил стараясь не пялиться на хлопающую крыльями птицу, я ответил, протягивая ей альбом:

— Старый фотоальбом. Лежал сверху вот в этой коробке.

— Пруденс Джейн, принеси мне очки!

Из холла донесся грохот, и в проеме появилась бабушка Пру в не менее огромной и устрашающей шляпе, чем ее сестра. Черный монстр с большой вуалью, в котором бабушка Пру выглядела как мать крупного мафиози на его похоронах.

— Вот если бы ты носила очки на шнурке, как я тебе говорила…

Бабушка Мерси промолчала: либо у нее отключился слуховой аппарат, либо она проигнорировала причитания сестры.

— Смотри, что нашел Итан, — очнулась она, протягивая бабушке Пру альбом, открытый на старой фотографии Равенвуда позапрошлого столетия.

— Помоги нам Господь, вы только поглядите! Мастерская дьявола, если у него таковая имеется!

Сестры, как и большинство коренных гэтлинцев, были убеждены, что Абрахам Равенвуд заключил сделку с самим дьяволом, чтобы спасти свое поместье от поджогов, которые устраивали солдаты генерала Шермана в 1865 году. После этой кампании половина плантаций вдоль реки оказались сожженными дотла. Если бы Сестры знали, насколько они недалеки от истины!

— Абрахам Равенвуд за свою жизнь и без того достаточно нагрешил, — отталкивая альбом, отозвалась бабушка Пру.

— Что ты имеешь в виду, бабушка?

Девяносто процентов того, что говорят Сестры, — полный бред, а вот остальные десять заслуживают внимания. Именно Сестры рассказали мне о моем таинственном предке, Итане Картере Уоте, который погиб во время Гражданской войны. Возможно, им что-то известно и об Абрахаме Равенвуде.

— Не надо говорить о нем, не к добру это, — покачала головой бабушка Пру.

— А наш прадедушка говорил, Абрахам Равенвуд оказался не на той стороне, потому как не надо искушать судьбу! — провозгласила бабушка Мерси, никогда не упускавшая возможности позлить старшую сестру. — Заключил сделку с дьяволом, колдовством занимался и вызывал злых духов!

— Мерси, ну-ка прекрати!

— Что — прекрати? Это правда!

— Не надо говорить такую правду в нашем доме! — разволновалась бабушка Пру.

— Но потом, когда Абрахам получил что хотел, дьявол разобрался с ним! И после этого Абрахам перестал быть человеком, он стал совсе-е-е-м другим! — упрямо продолжала бабушка Мерси, глядя мне в глаза.

Сестры свято верили, что любое злодеяние, обман или преступление были делом рук дьявола, и я не собирался убеждать их в обратном. Потому что я видел, что сделал Абрахам Равенвуд, и знал, что «злой человек» — это еще мягко сказано. А еще я знал, что к дьяволу это не имеет отношения.

— Перестань рассказывать сказки, Мерси Лайн, пока Господь не поразил тебя молнией прямо на этом самом месте, да еще и в День поминовения, — закричала бабушка Пру, стуча тростью по креслу бабушки Мерси. — У меня вот нет желания умереть от шальной молнии! Думаешь, этот мальчик не знает, что за странные вещи творятся в Гэтлине?

В дверях появилась бабушка Грейс в кошмарной сиреневой шляпе. Еще до моего рождения кто-то по глупости сказал бабушке Грейс, что ей очень идет сиреневый, и с тех пор она всем своим гардеробом пыталась опровергнуть это утверждение.

— После драки кулаками не машут! — стукнула тростью по полу бабушка Пру. — Что было, то прошло!

Сестры говорили загадками, совсем как Эмма, а значит, им что-то известно. Они, может, и не знают, что по тоннелям под их домами разгуливают чародеи, но тем не менее…

— Некоторые поступки имеют куда более далеко идущие последствия, чем вам кажется. Так что закончим этот разговор.

Бабушка Пру оттолкнула бабушку Грейс и вышла из комнаты, напоследок добавив:

— И не тот сегодня день, чтобы плохо говорить об умерших!

К нам, шаркая ногами, подошла бабушка Грейс, я взял ее под локоть и помог присесть на кушетку. Бабушка Мерси подождала, пока стук трости бабушки Пру стихнет, и довольно спросила:

— Ну что, она ушла? У меня слуховой аппарат выключен.

— Думаю, да, — кивнула бабушка Грейс.

Сестры склонились ко мне с таким видом, будто собираются выдать код запуска ядерной боеголовки.

— Я тебе кое-что скажу, только не рассказывай своему папе, обещаешь? Если расскажешь, мы закончим свои дни в Доме, как пить дать!

Она имела в виду дом престарелых в Саммервилле — седьмой круг ада, по мнению Сестер. Бабушка Грейс закивала.

— Обещаю, папе ни слова не скажу. Рассказывайте!

— Пруденс Джейн ошибается, — зашептала мне на ухо тетя Мерси. — Абрахам Равенвуд здесь, и это так же верно, как и то, что сегодня День поминовения!

Сначала я решил, что они сошли с ума. Две престарелые дамы на пороге маразма заявляют, что видели человека, ну или существо, которое по общему мнению являлось человеком, но уже лет сто как мертво.

— Что значит «здесь»?

— В прошлом году я видела его собственными глазами. И знаешь где? Представь себе — за церковью! — Бабушка Мерси обмахивалась носовым платочком, словно ей стало плохо от одной мысли о таком богохульстве. — По вторникам после церкви мы ждем Тельму на улице, она преподает Библию в первой методистской. В общем, я достала Харлона Джеймса из сумочки, чтобы тот размял лапки — ты ведь знаешь, что Пруденс Джейн заставляет меня таскать его с собой! Но как только я поставила его на землю, как он побежал за церковь!

— Да, этой собачонке, похоже, жизнь недорога, — покачала головой бабушка Грейс.

Бабушка Мерси с опаской взглянула на дверь и продолжила:

— Ну и мне пришлось пойти за ним, ты же знаешь, как Пруденс Джейн трясется над этой собачонкой. Захожу я за церковь, и только повернула за угол, чтобы позвать Харлона Джеймса, и тут вижу его! Призрак Абрахама Равенвуда! На кладбище за церковью! Все-таки в этих новомодных Круглых церквях что-то есть!

В Чарльстоне говорят, что Круглая церковь так построена, чтобы дьявол не мог спрятаться за углом. Я как-то постеснялся говорить очевидные вещи, но вообще-то дьявол обычно преспокойно шагает по центральному проходу, учитывая особенности местных прихожан.

— Я тоже его видела, — прошептала бабушка Грейс. — Это точно был он, потому что его портрет висел на стене в Историческом обществе, где мы с девочками играли в карты. Прямо там, среди отцов-основателей, ведь Равенвуд — одно из старейших поместий в Гэтлине. Да-да, это был Абрахам Равенвуд собственной персоной!

Бабушка Мерси шикнула на сестру. В отсутствии бабушки Пру она оставалась за старшую.

— Да, это был он! А с ним — сын Сайласа Равенвуда. Не Мэкон — другой, Финеас.

Я вспомнил имя с генеалогического древа семейства Равенвудов. Охотник Финеас Равенвуд.

— Вы имеете в виду Охотника?

— Никто так не называл этого мальчишку! Они все звали его Финеас. Библейское имя, знаешь, что оно означает? — Она выдержала театральную паузу. — «Змеиный язык»!

Я охнул от удивления, а бабушка Мерси продолжала:

— Это был призрак того человека. Видит бог, нас с Грейс оттуда как корова языком слизала! Теперь я уже так бегать не смогу. С тех пор, как у меня начались осложнения после этого обморока…

Сестры любят рассказывать безумные истории, но они всегда основаны на безумных исторических фактах. Неизвестно, насколько их версия близка к истине, но в данном случае — любая степень близости была крайне опасной. Пока я мало что понимал, но если я чему за этот год и научился, так это тому, что рано или поздно мне придется узнать правду.

Люсиль замяукала, царапаясь в дверь. Думаю, она услышала все, что хотела. Харлон Джеймс жалобно скулил, забившись под кушетку. Я вдруг подумал, что эти кошка с собакой много чего насмотрелись в доме Сестер. Но не любая собака — Страшила. Иногда собака — это просто собака. А кошка — просто кошка. И все-таки я открыл дверь и приклеил Люсиль за ухо маленький красный стикер.

6.17

ТРАДИЦИИ

Если в Гэтлине и есть надежный источник информации — это люди. В такие дни, как сегодня, весь город толпится на площади в один квадратный километр. Из-за долгих сборов мы опоздали, и когда добрались до кладбища, там было уже плюнуть некуда. Сначала Люсиль отказывалась залезать в «Кадиллак», потом нам пришлось заехать в «Сады Эдема», потому что бабушке Пру понадобились цветы для ее последних мужей, но там ей ничего не понравилось, а когда мы наконец вернулись в машину, бабушка Мерси потребовала, чтобы я ехал не быстрее двадцати миль в час. Я с ужасом ждал этого несколько месяцев, и вот час пробил.

Я еле-еле тащился по уходящей вверх гравиевой дорожке к «Саду вечного покоя», толкая перед собой инвалидное кресло бабушки Мерси. За мной шла Тельма, ведя под руки бабушку Пру и бабушку Грейс. Процессию замыкала Люсиль, аккуратно ступавшая лапками по камушкам, стараясь держаться от нас на приличном расстоянии. Лакированный ридикюль бабушки Мерси болтался на ручке инвалидного кресла и все время бил меня в живот. Меня прошиб пот от одной мысли о том, что кресло может застрять в густой летней траве. Тогда у нас с Линком есть все шансы тащить бабушку Мерси обратно в машину на руках.

Мы поднялись на холм, где уже разгуливала Эмили в новом белом платье с глубоким вырезом и открытой спиной. Ко Дню поминовения все девчонки покупали новое платье. Никаких шлепок, шорт и обтягивающих маечек — только самое нарядное. Сборище напоминало семейную сходку, хотя сюда пригласили народ со всего города, что само по себе неудивительно — в этих местах, если человек не твой родственник, то он точно родственник твоего соседа или в крайнем случае — соседа твоего соседа.

— Пиво захватил? — хихикая, спросила Эмили, вешаясь на шею к Эмори.

— Кое-что получше, — подмигнул Эмори и, расстегнув пиджак, показал ей серебряную фляжку.

Иден, Шарлотта и Саванна со свитой разместились около участка семьи Сноу, расположенного в лучшем месте, на центральной дорожке. Участок был завален яркими пластиковыми цветами и херувимами. Они притащили туда даже маленького пластикового оленя, который щипал траву рядом с самым высоким надгробием. Состязание на самую пышно украшенную могилу — еще одно развлечение в Гэтлине. Это шанс доказать, что вы и члены вашей семьи, даже умершие, стоите куда больше, чем ваши соседи. Народ просто из кожи вон лез ради этого. Пластиковые венки, увитые зеленой нейлоновой лозой, блестящие кролики и белки, даже купальни для птиц. Весь этот зоопарк раскалялся под лучами солнца, только дотронься — и заработаешь такой ожог, что кожа с пальцев слезет. Больной фантазии наших горожан не было границ: чем более жалко это выглядит, тем лучше.

Мама всегда смеялась, глядя на свои любимые могилы, и говорила: «Это же настоящие произведения искусства, натюрморты, почище, чем у малых голландцев или фламандцев, ну разве что — пластиковые. Но с каким чувством сделано!» У мамы получалось смеяться над худшими традициями Гэтлина, не теряя уважения к лучшим. Наверное, поэтому она и выжила в этом городишке. Она питала особое пристрастие к крестам, выкрашенным фосфоресцирующей краской, которые светились ночью. Летними вечерами мы с ней иногда приходили на кладбищенский холм, лежали на траве и смотрели, как кресты вспыхивают в темноте, словно звезды. Как-то я спросил ее, почему ей нравится приходить сюда, а она ответила: «Это история, Итан. История целых семей, людей, которых они любили и потеряли. Все эти кресты, идиотские пластиковые цветы и зверюшки здесь лишь за тем, чтобы напомнить о тех, кого больше нет с нами. Это прекрасное зрелище, и на это стоит смотреть. На это надо смотреть». Мы с мамой никогда не рассказывали папе о вечерах, проведенных на кладбище. Это был один из наших с ней секретов.

Раньше я просто проходил мимо своих одноклассников, наступал на пару пластмассовых кроликов и попадал к участку семьи Уот на самой окраине лужайки. В День поминовения мало кого поминали на самом деле. Через час-другой все, кто старше двадцати одного, закончат сплетничать об умерших и с наслаждением примутся перемывать кости ныне живущим, а те, кому еще нет тридцати, начнут уничтожать принесенные с собой запасы выпивки за каким-нибудь склепом. Все, кроме меня — мне сегодня есть кого вспомнить.

— Здорово, чувак, — догнал нас Линк.

Он повернулся к Сестрам и, вежливо улыбнувшись, провозгласил:

— Добрый день, мэм!

— Как твои дела, Уэсли? Растешь не по дням, а по часам! — утирая пот со лба, поприветствовала его бабушка Пру и остановилась, чтобы отдышаться.

Вслед за Линком подоспела Розали Уоткинс и помахала бабушке Пру рукой.

— Итан, почему бы вам с Уэсли не пойти прогуляться? Мне нужно спросить у Розали, какую муку она кладет в сметанник.

Бабушка Пру оперлась на трость, а Тельма помогла бабушке Мерси встать из кресла.

— Точно сами справитесь?

— Конечно, справимся, — нахмурилась бабушка Пру. — Мы вообще-то начали заботиться о себе самостоятельно, когда тебя еще на свете не было.

— Когда его папы еще на свете не было, — поправила ее бабушка Грейс.

— Кстати, совсем забыла, — всполошилась бабушка Пру, открыла сумочку и пошарила в ней. — Нашла ведь жетон этой проклятой кошки!

Она неодобрительно посмотрела на Люсиль.

— Правда, нам он не помог. Не то чтобы кто-то жалел о бесцельно потраченных годах преданной заботы, когда некоторым разрешали даже ходить по бельевой веревке. Думаю, некоторые не испытывают ни капли благодарности!

Кошка испарилась в неизвестном направлении, даже не оглянувшись на бабушку. Я посмотрел на жетон с выгравированным именем «Люсиль» и положил его в карман.

— Колечко потерялось, лучше положи в кошелек, на случай, если тебе придется доказывать, что у нее нет бешенства, она же кусается! Тельма потом отдаст тебе запасное.

— Спасибо.

Сестры взяли друг друга под ручку и, стукаясь широкими полями шляп, которым позавидовал бы сам Гаргантюа, направились к своим подругам. Даже у Сестер есть друзья. Ну что у меня за жизнь?!

— Шон и Эрл захватили пива и «Джим Бим». Встречаемся за склепом Ханикаттов.

Что ж, зато у меня есть Линк. Мы оба прекрасно знали, что сегодня я напиваться не собираюсь. Через несколько минут я буду стоять у могилы матери и вспоминать, как она смеялась, слушая мои рассказы о мистере Ли и его извращенной версии истории США, или точнее «истерии США», как называла его предмет моя мама. О том, как они с папой босиком танцевали на кухне под Джеймса Тейлора. О том, как она всегда находила, что сказать, когда у меня проблемы. Например, когда выясняется, что моя девушка ушла от меня к какому-то сверхъестественному мутанту.

— Ты в порядке? — спросил Линк, кладя руку мне на плечо.

— Да, все отлично. Пойдем пройдемся.

Да, сегодня я буду стоять у ее могилы, но чуть позже. Сейчас я еще не готов.

«Эль, где ты…»

Я опомнился и постарался выбросить эту мысль из головы. Странно, что я до сих пор пытаюсь докричаться до нее. Наверное, привычка. И тут рядом раздался женский голос, но не Лены, а Саванны. У нее на лице было такое количество косметики, что непонятно, как она все-таки ухитрялась неплохо выглядеть. Блестящие волосы, накладные ресницы и сарафан на завязках. Такие завязки делают только для того, чтобы парни думали, как бы поскорее их развязать. По крайней мере те парни, которые не знают, что она за штучка, или которым на это плевать.

— Очень жаль, что с твоей мамой так вышло, Итан, — испуганно откашлявшись, начала она.

Наверное, ее мама заставила подойти ко мне. Миссис Сноу — непоколебимый столп, на котором держится местное общество. Несмотря на то что со смерти мамы прошло чуть больше года, сегодня вечером у нашего крыльца появится несколько горшочков с запеканкой, как и в День ее похорон. Так положено. В Гэтлине время течет медленно, словно в фильме «День сурка». Как и в день похорон, Эмма оставит все горшки на улице на радость опоссумам, им-то свинина в яблоках не надоедает! И все-таки это самое милое, что я услышал от Саванны с сентября. Мне наплевать, что она обо мне думает, но хотя бы одной головной болью меньше, у меня сегодня не самый легкий день. Поэтому я просто ответил:

— Спасибо.

Саванна улыбнулась фальшивой улыбкой и ушла, спотыкаясь на высоких каблуках. Линк ослабил слишком короткий и неаккуратно завязанный галстук, который носил еще в шестом классе. Под пиджаком виднелась футболка с надписью «Меня окружают идиоты», от нее во все стороны расходились стрелки. Да, примерно так я себя и чувствую: как будто меня окружают идиоты.

На меня обрушился град соболезнований. Видимо, у народа возникает чувство вины, потому что мой папа свихнулся, а мама умерла. Хотя, вероятнее всего, они просто боятся Эммы. В любом случае, думаю, по количеству принятых соболезнований я заткнул за пояс саму Лоретту Уэст, трехкратную вдову, чей последний муж отправился в мир иной после того, как крокодил разорвал ему живот. Так что теперь могу с полным правом претендовать на звание самого трагического персонажа, и если бы в День поминовения раздавали призы, то голубая ленточка досталась бы мне. Завидя меня, люди начинали печально качать головой, словно говоря: «Какая жалость, бедный Итан Уот остался без мамы».

Именно так сейчас качала головой миссис Линкольн, направляясь ко мне. У нее на лице было написано: «Ах, бедная заблудшая сиротинушка!» Линк смылся до того, как его мать ударила точно в цель:

— Итан, я хотела сказать тебе, что нам всем очень не хватает твоей мамы!

Кому — всем?! Ее друзьям из ДАР, которые маму терпеть не могли? Или дамам, просиживающим целые дни в салоне «Стрижка и укладка», которые считали, что моя мама слишком много читает и это не к добру?

— Она была хорошей женщиной, — продолжала миссис Линкольн, смахивая со щеки несуществующую слезинку, — знаешь, я вспоминаю, как она любила заниматься садом! Все время заботилась о своих розах, вкладывая в цветы свою заботливую душу!

— Да, мэм.

Моя мама никогда в жизни не занималась садом, если не считать того случая, когда она посыпала помидоры кайенским перцем, чтобы отвадить кролика, которого папа грозился пристрелить, если он будет продолжать воровать у нас помидоры. За розами всегда ухаживала Эмма, и это всем известно. Хотел бы я посмотреть, как миссис Линкольн осмелится сказать Эмме что-нибудь насчет ее «заботливой души»!

— Я думаю, сейчас она там, на небесах, вместе с ангелами ухаживает за райскими садами Эдема! Подрезает и поливает древо познания, вместе с херувимами…

Мне так и хотелось добавить «и змеями». Надо убираться отсюда, пока ее не ударит молнией кары Господней. Ну или меня, за то, что я искренне ей этого желаю. Я сдержался и сказал:

— Извините, мэм, мне надо найти отца.

— Скажи папе, что я пришлю ему мою знаменитую свинину в яблоках, — крикнула она мне вслед.

Это была последняя капля, голубая ленточка у меня в кармане! Вовремя смыться не удалось. В День поминовения все пути к отступлению отрезаны: только отделаешься от одного назойливого родственника или соседа, как за углом тебя уже поджидает другой. Папа Линка обнял за шею Тома Уоткинса и заныл.

— Эрл был лучшим из нас, — пьяно всхлипывал он. — У него была лучшая форма, лучшее построение и лучшее оружие.

А потом Большого Эрла случайно убило шальным выстрелом из этого лучшего оружия, и его место командующего кавалерией в реконструкции битвы на Медовом холме занял мистер Линкольн. А теперь он пытался залить свое чувство вины изрядной порцией виски.

— Я хотел взять с собой ружье и отдать Эрлу честь по всем правилам, но чертова Челси его спрятала!

Жена Ронни Уикса была известна под именем «чертова Челси», или просто «Ч. Ч.», так как больше ничего о ней ее муж не рассказывал. Он глотнул еще виски:

— За Эрла!

Они обнялись и подняли банки и бутылки над могилой Эрла. Пиво и «Дикая индейка» пролились на надгробие, в знак признательности всего Гэтлина умершему.

— Господи! Надеюсь, мы с тобой до этого никогда не докатимся! — Линк развернулся и зашагал прочь оттуда.

Я пошел за ним следом. Родители Линка никогда не упускали случая сделать так, чтобы сыну стало за них стыдно.

— Ну почему у меня не такие родители, как у тебя? — с обидой в голосе воскликнул он.

— Какие? Сумасшедшие? Умершие? Без обид, но я думаю, с первым пунктом у тебя никаких проблем.

— Твой папа уже не сумасшедший, по крайней мере, не больше, чем все остальные. После смерти любимой жены человек имеет полное право расхаживать по городу в пижаме. А вот моим родителям нет оправдания. У них на такое духу не хватит.

— У нас с тобой все будет по-другому! Ты уедешь в Нью-Йорк и станешь знаменитым барабанщиком, а я… не знаю, займусь чем-нибудь, что не имеет отношения к форме конфедератов и «Дикой индейке».

Я старался говорить убедительно, но мне самому слабо верилось в то, что Линк станет известным музыкантом, а я уеду из Гэтлина. Над кроватью в моей комнате до сих пор висит карта с тонкой зеленой линией, соединяющей места, о которых я читал и где хотел бы побывать. Всю жизнь я не думал ни о чем, кроме дорог, которые ведут прочь из Гэтлина. А потом появилась Лена, и карта словно перестала существовать. Думаю, я бы смог смириться даже с тем, что застрял в этой дыре, если бы мы были вместе. Забавно, карта потеряла для меня всякий смысл именно сейчас, когда я так в ней нуждался…

— Пойду навещу маму. Ну ты понимаешь, — добавил я, как будто собирался зайти к ней в архив, проходя мимо библиотеки.

— Увидимся попозже, — хлопнул меня по плечу Линк. — Пойду пока прогуляюсь.

Прогуляюсь? Непохоже на Линка. Обычно он пытается напиться или клеит какую-нибудь девчонку, которая в его сторону даже смотреть не хочет.

— Что случилось? Ты не собираешься отправиться на поиски следующей миссис Уэсли Джефферсон Линкольн?

— Не отказался бы. — Линк провел рукой по светлому ежику волос. — Знаю, я идиот, но я не могу думать ни о ком, кроме нее.

Кроме той, о ком ему думать ни в коем случае нельзя. Но что я мог ему сказать? Я знаю, что значит любить девушку, которая не хочет иметь с тобой ничего общего.

— Прости, чувак. Да, Ридли так просто не забудешь.

— Точно, — он в отчаянии помотал головой. — И со вчерашней ночи как-то стало еще хуже. Знаю, она типа темная и все такое, но не могу избавиться от ощущения, что между нами произошло что-то настоящее.

— Я знаю, о чем ты.

Да, мы с Линком отличная пара — законченные неудачники. Я сильно сомневался, что Ридли способна на настоящие чувства, но не хотел расстраивать его еще больше. Линк, собственно, и не ждал от меня ответа.

— Помнишь, ты мне рассказывал эту чушь насчет того, что чародеи и смертные не могут быть вместе, потому что смертный может умереть?

— Да, — кивнул я, подумав, что размышления об «этой чуши» занимают примерно восемьдесят процентов моего времени, — а что?

— У нас могло бы все получиться, и не раз. — Он пнул траву, выворотив кусок дерна и испортив идеально вылизанную лужайку.

— Слушай, избавь меня от подробностей!

— Да я серьезно! Мы не сделали этого не по моей воле — Рид не захотела. Я-то думал, она просто издевается, ну типа подразнить — и все. А теперь я думаю, что ошибался — возможно, она не хотела причинить мне боль.

Линк долго думал, прежде чем выдать мне этот монолог.

— Не знаю… она все-таки темная чародейка.

— Но должна же у меня быть какая-то надежда, — пожал плечами Линк.

Мне хотелось рассказать Линку, что происходит, что Ридли и Лена, скорее всего, уже уехали. Я открыл было рот, но тут же закрыл. Мне не хотелось убеждаться, что Лена и правда наложила на меня заклятие.

После похорон мамы я был на ее могиле всего один раз, но не в День поминовения. Тогда прошло еще мало времени, я просто не смог. Сейчас у меня не было ощущения, что она здесь, скитается по кладбищу, как Женевьева или Великие предки. Я чувствовал ее присутствие только в архиве и в кабинете у нас дома. Она любила эти места, и если она где-то и осталась после смерти, то наверняка там, а не здесь, под клочком земли, у которого, закрыв руками лицо, на коленях стоял мой отец. Он провел здесь уже много часов.

Я откашлялся, чтобы он заметил мое присутствие — видимо, я появился в неудачный момент и помешал ему побыть наедине с мамой. Он вытер слезы и встал:

— Держишься?

— Кажется, да. Все хорошо.

Не знаю, что я чувствовал, но хорошо мне точно не было. Он засунул руки в карманы, не сводя глаз с надгробия. Рядом на траве лежал нежный белый цветок. Жасмин сорта «конфедерат». Я прочел надпись, выбитую на камне изящными буквами:

Я повторил про себя последнюю строчку. Эти слова я заметил, когда был здесь в последний раз, в середине июля, за несколько недель до дня рождения. Тогда я приходил один и так долго смотрел на могилу матери, что потом забыл узнать, что это означает.

— «Scientiae Custos».

— Это латынь. В переводе означает «Хранитель знания». Мэриан предложила. Ей подходит, правда?

— Да. Она им и была, — вымученно улыбнулся я, подумав, что отец даже не представляет, насколько близок к истине.

Он обнял меня за плечи и прижал к себе, совсем как тогда, когда наша команда проигрывала матч, а я был еще маленький.

— Мне ее очень не хватает, — сдавленно произнес он. — До сих пор не могу поверить, что ее больше нет с нами.

Я ничего не ответил. Перехватило горло, я едва мог дышать и боялся, что упаду в обморок. Мама умерла. Я больше никогда ее не увижу, сколько бы раз она ни открывала передо мной книги на нужной странице, сколько бы она ни отправляла мне странных посланий.

— Итан, я знаю, как тяжело тебе пришлось. Прости, что я не мог быть с тобой рядом в этом году. Я должен был, но я просто…

— Пап… все в порядке, — коротко ответил я.

На глаза навернулись слезы, но я не собирался плакать. Городская фабрика по производству поминальных запеканок от меня такого не дождется. Папа еще раз сжал меня в объятиях и тихо сказал:

— Побудь с ней наедине, а я пока прогуляюсь.

Я разглядывал надгробие, на котором был выгравирован кельтский символ «авен». Я знал этот символ, мама всегда любила его. Три линии, три луча света, сходящиеся наверху.

— Авен, — услышал я голос Мэриан. — Это гэльское слово, которое означает «поэтическое вдохновение» или «духовное озарение». То, что твоя мать уважала превыше всего остального.

Я вспомнил о символах, вырезанных над входом в Равенвуд, символах «Книги лун», знаке на двери в «Изгнание». Символы что-то означают. Иногда — гораздо больше, чем можно передать словами, и моя мама знала об этом. Возможно, именно поэтому она стала хранителем. А может быть, этому она научилась у других хранителей, своих предшественников. Я так многого о ней не знаю и теперь уже не узнаю.

— Итан, прости. Ты хочешь побыть один?

— Нет, — ответил я, позволяя Мэриан обнять себя. — Я не чувствую здесь ее присутствия. Понимаешь, о чем я?

— Понимаю.

Она поцеловала меня в лоб, улыбнулась, достала из кармана зеленый помидор и аккуратно положила его на край надгробия.

— Настоящая подруга сначала поджарила бы, — улыбнулся я.

На Мэриан, как и на всех остальных, было самое нарядное платье, только гораздо красивее, чем у других: мягкая желтая ткань, изящно повязанный бант у воротника, плиссированная юбка в тысячу мелких складок — как из старомодного кино. Лене бы понравилось.

— Лила знает, что от меня такого не дождешься. — Она обняла меня покрепче. — Вообще-то я пришла повидаться с тобой.

— Спасибо, тетя Мэриан. Трудные выдались деньки.

— Оливия рассказала. Чародейский бар, инкуб, векс — и все за одну ночь! Боюсь, Эмма больше тебя ко мне не пустит.

О том, какое наказание заслужила Лив, Мэриан и словом не обмолвилась.

— И это еще не все, — вздохнул я.

Я не мог заставить себя произнести вслух имя Лены. Мэриан поправила мне упавшую на глаза челку.

— Я знаю. Мне очень жаль. Кстати, я тебе кое-что принесла, — добавила она, открыла сумку, достала оттуда деревянную шкатулку с красивой резной крышкой и протянула ее мне. — На самом деле я пришла, чтобы увидеть тебя и кое-что передать. Она принадлежала твоей матери, это одна из самых ценных вещей в ее коллекции. Самая старинная. Думаю, она бы хотела, чтобы это досталось тебе.

Я взял у нее шкатулку. Та оказалась гораздо тяжелее, чем я думал.

— Осторожно. Вещь хрупкая.

Я бережно открыл шкатулку, ожидая увидеть там очередное сокровище моей мамы: какую-нибудь реликвию времен Гражданской войны — обрывок флага, пулю, кусок кружева. Что-то, несущее на себе отпечаток истории и времени. Но там оказалось кое-что совсем другое. Я сразу же узнал эту вещь.

Арклайт из моего видения.

Арклайт, который Мэкон Равенвуд подарил своей любимой.

Лила Джейн Эверс.

Я видел это имя вышитым на старой подушке, принадлежавшей моей матери, когда та была еще маленькая. Джейн! Тетя Кэролайн тогда сказала, что так маму называла только бабушка, которая умерла еще до моего рождения. Но тетя ошибалась.

Не только бабушка называла маму Джейн.

Значит, девушка из видения — моя мама!

А Мэкон Равенвуд — человек, которого она любила больше жизни.

6.17

АРКЛАЙТ

Моя мама и Мэкон Равенвуд. Я выронил арклайт, словно он ужалил меня. Шкатулка упала, а шар покатился по траве, как безобидная детская игрушка, а не тюрьма для сверхъестественных существ.

— Итан? Что с тобой?

Мэриан не ожидала, что я узнаю арклайт. Я никогда не упоминал о нем, рассказывая о видениях, да и сам особо не задумывался. Просто еще один маленький, непонятный мне предмет, принадлежащий чародейскому миру.

Но этот предмет имел огромное значение.

Если это тот самый арклайт из моего видения, значит, мама любила Мэкона так же сильно, как я — Лену. Как мой папа любил мою маму.

Мэриан наклонилась, подняла шар, темная поверхность которого сияла на солнце, и опустила его в шкатулку. Знает ли она, откуда он взялся у моей матери, кто подарил ей арклайт?

— Ты знала?

— Что знала? Итан, не понимаю, о чем ты говоришь.

В голове одновременно возникало столько вопросов, что я не успевал задавать их. Как мама познакомилась с Мэконом Равенвудом? А как же папа?

— Ты знала, что моя мама любит Мэкона Равенвуда?

Лицо Мэриан исказилось, и я сразу все понял. Она хотела передать мне подарок от мамы, но не собиралась посвящать меня в ее самую большую тайну.

— Кто тебе такое сказал?

— Ты сказала. Вручив мне арклайт, который Мэкон подарил своей любимой. То есть — моей маме.

— Значит, ты видел их, — пытаясь сдержать слезы, сказала Мэриан, — ты видел Мэкона и свою маму в видениях.

Кусочки мозаики постепенно складывались в единое целое. Я вспомнил, как познакомился с Мэконом. Он назвал меня сыном «Лилы Эверс». «Лилы Эверс Уот», — поправил его я. Мэкон упомянул о работе моей мамы, но утверждал, что незнаком с ней. Еще одна ложь. У меня вдруг закружилась голова.

— Ты все знала.

Это был даже не вопрос. Я покачал головой, отчаянно желая, чтобы все это оказалось неправдой. Лучше бы я этого не знал.

— Папа знает?

— Нет! — в отчаянии воскликнула Мэриан. — Ты не должен ничего ему говорить, Итан. Он не поймет.

— Он?! А я?! Я тоже не понимаю!

Несколько человек перестали перешептываться и удивленно посмотрели в нашу сторону.

— Прости меня. Я не думала, что мне когда-нибудь придется рассказывать эту историю. Эта история принадлежит твоей матери, не мне.

— Если ты не заметила, моя мама умерла. У нее сейчас довольно сложно что-то спросить, — грубо ответил я, не испытывая к ней ни малейшего сочувствия.

— Ты прав, — неожиданно произнесла Мэриан. — Ты должен знать.

— Мне нужна правда.

— Ты ее получишь, — дрожащим голосом отозвалась она. — Раз ты знаешь, что такое арклайт, то понимаешь, зачем Мэкон дал его твоей матери.

— Чтобы она могла защититься от него.

Сначала мне было жаль Мэкона. Но теперь сожаление сменилось отвращением: моя мама оказалась Джульеттой в странной пьесе, где роль Ромео играл инкуб, пусть даже такой, как Мэкон.

— Правильно. Мэкон и Лила боролись с той же проблемой, что и вы с Леной. Мне было тяжело смотреть на тебя последние месяцы, не проводя определенных… аналогий. Представляю, как сложно приходилось Мэкону.

— Перестань. Пожалуйста.

— Итан, я понимаю, как тебе тяжело, но это ничего не меняет. Я — хранительница, поэтому могу только изложить факты: твоя мать была смертной, а Мэкон — инкубом. Они не могли быть вместе после того, как Мэкон изменился и стал созданием Тьмы, как предначертано судьбой. Мэкон сам себе не доверял. Он боялся причинить вред твоей матери, поэтому дал ей арклайт.

— Факты. Ложь. Какая разница, — устало ответил я.

— Еще один факт: он любил ее больше жизни.

Мне не понравилось, что Мэриан защищает его, и я не удержался, чтобы не съязвить:

— Еще один факт: если ты не убил любовь всей своей жизни, это еще не значит, что ты герой!

Я не на шутку разозлился.

— Он сам чуть не умер, Итан!

— Да что ты?! Очнись, Мэриан! Мама умерла! Он тоже! Значит, его план не особенно сработал!

Мэриан глубоко вздохнула, и по ее взгляду я сразу понял, что мне предстоит прослушать лекцию. Она потянула меня за руку, и мы пошли в сторону от кладбища, подальше ото всех ушей, живых и мертвых.

— Они познакомились в Дьюке. Оба изучали историю Америки. Влюбились, как два обычных человека.

— Ты имеешь в виду, как наивная первокурсница и будущий демон? Ну раз уж мы решили придерживаться фактов.

— В Свете есть Тьма, а во Тьме есть Свет. Так говорила твоя мать.

— Когда он дал ей арклайт? — перебил ее я.

Меня мало интересовали философские идеи о природе чародейского мира.

— Мэкон рассказал Лиле, кто он такой и кем ему суждено стать. Объяснил ей, что у них нет будущего.

Мэриан говорила медленно, тщательно подбирая слова. Я почувствовал, что ей так же тяжело говорить об этом, как мне — слушать ее рассказ, и мне стало жалко нас обоих.

— Эта новость разбила сердце им обоим. Он дал Джейн арклайт, но, слава богу, ей не пришлось воспользоваться им. Мэкон бросил университет и вернулся в Гэтлин.

Мэриан замолчала, ожидая от меня очередной язвительной ремарки. Я судорожно попытался выдать что-нибудь эдакое, но мне стало интересно, что же произошло дальше.

— А что было дальше? После возвращения Мэкона? Они продолжали видеться?

— К сожалению, нет.

— К сожалению? — недоверчиво переспросил я.

— Это очень печальная история, Итан, — покачала головой Мэриан. — Я никогда не видела, чтобы твоя мама так страдала. Я волновалась за нее и не знала, что делать. Думала, она умрет от разбитого сердца, вся эта история подкосила ее.

Мы шли по аллее вокруг «Сада вечного покоя»; кроны деревьев укрывали нас от любопытных взглядов всего Гэтлина.

— Ну и?.. — нетерпеливо потребовал продолжения я, хотя понимал, что ничего хорошего не услышу.

— И тогда твоя мать последовала за Мэконом в Гэтлин по тоннелям. Она не могла находиться далеко от него и поклялась, что найдет способ снова быть вместе с ним. Способ, как чародеи и смертные могут быть вместе. Она была просто одержима этой идеей.

Я понимал ее. Мне все это категорически не нравилось, но я понимал ее.

— Ответ на этот вопрос нельзя найти в мире смертных, — продолжала Мэриан. — Поэтому твоя мать нашла способ стать частью мира чародеев, хоть это и не помогло ей оказаться рядом с Мэконом.

— Ты имеешь в виду, она стала хранительницей?

— Да, — кивнула Мэриан. — Лила нашла свое призвание и стала изучать мир чародеев, его законы, Свет и Тьму. Возможность найти ответ на свой вопрос.

— А как она получила эту работу?

Не думаю, что у чародеев есть что-то вроде «Желтых страниц», но, с другой стороны, Карлтон Итон днем разносит обычную почту в мире смертных, а ночью работает почтальоном у чародеев…

— На тот момент в Гэтлине не было хранителя. — Мэриан неловко замолчала. — Поэтому один могущественный чародей послал запрос на нового хранителя, поскольку здесь находится Lunae Libri, да еще и «Книга лун».

Вот теперь все ясно, подумал я, а вслух сказал:

— Мэкон! Он попросил, чтобы ее прислали сюда? Не мог заставить себя держаться от нее подальше?

— Нет, — возразила Мэриан, вытирая лицо платочком. — Не он, а его мать, Арелия.

— А почему мама Мэкона выбрала мою маму хранительницей? Ей, конечно, было жалко сына, но ведь она знала, что они все равно не смогут быть вместе?

— Арелия — могущественная прорицательница, она может видеть фрагменты будущего.

— Типа как Эмма, только в чародейском варианте?

— Думаю, можно и так сказать. Арелия разглядела в твоей матери способность открывать истину — видеть то, что сокрыто. Думаю, она надеялась, что твоя мама узнает ответ, найдет способ, как чародеи могут быть со смертными. Светлые чародеи всегда хотели этого. Женевьева не была первой чародейкой, которая влюбилась в смертного. А может быть, Арелия сделала это ради сына.

На склоне холма семьи располагались на пикник. Мэриан остановилась. Мы еще раз обошли вокруг кладбища и оказались у могилы Мэкона. Где-то вдалеке виднелась фигура рыдающего ангела. Могила выглядела совсем не так, как на похоронах. Там, где раньше была просто грязь, теперь в тени двух необычайно высоких лимонных деревьев росло множество цветов. Могила заросла жасмином и розмарином. Интересно, пришел ли сюда сегодня хоть один человек?

Я прижал ладони к вискам, голова, казалось, вот-вот взорвется. Мэриан ласково положила руку мне на спину:

— Я знаю, слишком много всего, но это ничего не меняет. Твоя мать любила тебя.

— Ага, только вот папу — не очень, — огрызнулся я.

Мэриан схватила меня за руку и заставила повернуться к ней лицом. Лила была моей мамой, но еще и лучшей подругой Мэриан, и она не собиралась позволять мне так говорить о ней. Ни сегодня, ни в любой другой день.

— Не смей так говорить, Итан Уот! Твоя мама любила твоего отца!

— Но она переехала в Гэтлин не ради него, а ради Мэкона!

— Твои родители познакомились в Дьюке, когда мы писали диссертацию. Твоя мама уже стала хранительницей и проводила много времени в тоннелях под Гэтлином, она перемещалась между Lunae Libri и университетом. Она не жила в этом городе, в мире ДАР и миссис Линкольн. Она переехала в Гэтлин из-за твоего отца. Вышла из тьмы на свет, и поверь мне, для нее это оказалось не очень-то легко. Твой отец спас ее от себя самой, когда все мы оказались беспомощны. Даже мы с Мэконом.

Я посмотрел на лимонные деревья, отбрасывающие тень на могилу Мэкона, и на могилу моей матери сразу за ними. Вспомнил, как папа стоял там на коленях. Вспомнил о Мэконе, принявшем смелое решение быть похороненным здесь только ради того, чтобы лежать в тени того же дерева, что и моя мама.

— Она переехала в город, где все считали ее чужой, только из-за того, что твой отец не хотел уезжать, а она полюбила его, — повторила Мэриан, взяв меня за подбородок. — Просто он не был ее первой любовью.

Я с облегчением вздохнул. По крайней мере не все в моей жизни оказалось гигантской ложью. Она любила моего отца, несмотря на то что любила и Мэкона Равенвуда. Я взял арклайт из рук Мэриан. Мне хотелось подержать его — в нем заключались частички их обоих.

— Она так и не нашла ответа, так и не узнала, как смертные и чародеи могут быть вместе.

— Не знаю, возможно ли это. — Мэриан обняла меня, и я положил голову ей на плечо. — Ты — проводник, Итан. Кому знать, как не тебе?

Почти год назад я впервые увидел стоящую под дождем Лену. С тех пор ответа на этот вопрос у меня так и не появилось. Как и у моей мамы. Пока что у меня были одни неприятности. Неужели и с ней все было точно так же? Я посмотрел на шкатулку в руках у Мэриан и спросил:

— Поэтому мама умерла? Потому что пыталась найти ответ на этот вопрос?

Мэриан взяла меня за руку и отдала мне шкатулку, плотно сомкнув вокруг нее мои пальцы:

— Я рассказала тебе то, что знаю. Делай свои выводы сам, я не могу вмешиваться. Таковы правила. Перед лицом великого порядка вещей — я ничего не значу. Как и все хранители.

— Это неправда.

Мэриан много значила для меня, но я не мог сказать ей об этом. Моя мама тоже много значила — но это и так понятно. Мэриан улыбнулась и добавила:

— Я не жалуюсь. Я сама выбрала этот путь, Итан. Не всем дано выбирать свое место во Вселенной, в великом порядке вещей.

— Ты имеешь в виду, что Лене это не дано? Или, например, мне?

— Ты имеешь значение, нравится тебе это или нет, — ответила она, убирая челку с моих глаз, совсем как мама. — Лена — тоже. Это нельзя назвать выбором. Истина есть истина. Она редко бывает чистой и никогда — однозначной, как говорил Оскар Уайльд.

— Не понимаю.

— Любые истины легко понять, когда они открыты. Сложность в том, чтобы открыть их.

— Тоже Оскар Уайльд?

— Галилей, отец современной астрономии. Еще один человек, который решил сам найти свое место в порядке вещей и подвергнул сомнению идею, что Солнце вращается вокруг Земли. Он лучше, чем кто-либо другой, знал, что истину не выбирают. Мы можем только решить, что с ней делать.

Я взял шкатулку, потому что в глубине души понимал, о чем говорит Мэриан, хоть и мало что знал о Галилее, и еще меньше — об Оскаре Уайльде. Я стал частью всего этого, даже если мне это и не нравится. От этого не убежать, и прекратить видения — не в моей власти.

Мне остается только решить, что со всем этим делать.

6.17

ПРЫЖОК

К вечеру я с трудом дополз до кровати и изо всех старался не заснуть, чтобы не видеть снов. Говорят, что обычно снится то, о чем подумаешь в последний момент перед тем, как заснуть. Я старался не думать о Мэконе и маме, но эта история никак не шла у меня из головы. Я так устал думать о том, чтобы не думать о них, что и сам не заметил, как провалился в полную темноту, а потом…

…потом моя кровать превратилась в лодку.

Над головой мерно покачивались ветви плакучих ив, а над ними простиралось нереально голубое небо без единого облачка. Я повернулся и увидел шершавые доски, выкрашенные в ярко-голубой цвет, совсем как потолок у меня в спальне. Я лежал то ли в каноэ, то ли в лодке, которая плыла по реке.

Я сел, и лодка закачалась. С борта в воду соскользнула маленькая белая ладошка, и тонкий пальчик дотронулся до воды. Я смотрел на рябь, вдруг исказившую гладкую, как стекло, поверхность реки, где отражалось идеальное небо.

На корме, лицом ко мне, лежала Лена, одетая в белое платье, как из старинных черно-белых кинофильмов. Кружева, ленты и крошечные жемчужные пуговки. Она держала в руках черный кружевной зонтик, ее волосы, ногти, даже губы — все было черного цвета. Лена лежала на боку, одна рука свисала через борт, касаясь воды.

— Лена?

— Я замерзла, Итан, — с улыбкой сказала она, не открывая глаз.

— Но ведь сейчас лето, вода теплая! — удивился я, глядя на ее руку, по запястье погрузившуюся в воду.

Я попробовал переползти к ней, но лодка закачалась, и Лена соскользнула еще ближе к краю, платье задралось, из-под него торчали знакомые высокие черные ботинки. Я не мог двинуться с места. Вода дошла ей до локтя, длинные черные локоны упали и рассыпались по воде.

— Эль, сядь! Ты упадешь!

Она засмеялась и выронила зонтик. Он, вращаясь, поплыл по реке и вскоре потерялся из вида. Я рванулся к Лене, но лодка сразу же стала раскачиваться.

— А тебе разве не сказали? Я уже упала.

Протягивая к ней руки, я до последнего не верил, что это случится, но знал, что так и будет, и в любую секунду ожидал услышать всплеск. Я ударился о борт лодки, перед глазами все поплыло, Лена исчезла. Я посмотрел вниз и увидел лишь мутные коричнево-зеленые волны Санти и темные волосы Лены. Я наклонился над водой, не в силах понять, что делать.

«Прыгай или оставайся в лодке».

Волосы опускались все ниже, медленно и плавно, двигаясь словно мифический обитатель морских глубин — захватывающее дух зрелище. На глубине я разглядел белое лицо, которое смотрело на меня будто из-за стекла.

— Мама?!

Я очнулся насквозь промокший и закашлялся. В неизвестно кем распахнутое окно светила луна. Я пошел в ванную, открыл кран и стал жадно пить, пока кашель не прекратился, а потом взглянул в зеркало. Было темно, я едва видел собственное лицо, пригляделся, чтобы обнаружить среди теней свои глаза, но вместо этого случилось неожиданное.

Где-то в глубине зеркала зажегся свет, оно растворилось вместе с моим отражением, оставив после себя только сияние и обрывки образов, то и дело вспыхивающие в моем сознании. Я пробовал сфокусироваться и понять, на что смотрю, но картинки проносились мимо, дергались и исчезали, едва успев появиться, как если бы я ехал на огромной скорости и смотрел в окно.

А потом я увидел темную улицу и блестящий, мокрый после дождя асфальт в нескольких сантиметрах от себя, как будто я полз по земле. Невозможно, ведь все движется так быстро! Угол зрения внезапно изменился, и всего в паре шагов я заметил высокие стены домов и мостовую. Я схватился за холодные края раковины, пытаясь удержаться на ногах. Голова кружилась, то и дело мелькали вспышки, свет неумолимо приближался. Угол зрения снова изменился, картинки стали сменяться все медленнее и медленнее. Под фонарем, прислонившись к грязной кирпичной стене, стояли двое. Фонарь раскачивался, поэтому картинка дергалась, то исчезая, то появляясь вновь. Я смотрел на силуэты этих двоих снизу.

— Надо было все-таки оставить записку. Бабушка будет волноваться, — произнесла одна фигура голосом Лены.

Она стояла прямо передо мной. Все происходящее было не похоже на видения, которые посылал мне медальон или дневник Мэкона.

«Лена!» — позвал я, но она не отреагировала.

Второй человек подошел ближе. Еще до того, как разглядел его лицо, я понял, что это Джон.

— Если бы ты оставила записку, они бы нашли тебя с помощью простого заклинания для определения местонахождения. Тем более твоя бабушка, она же обладает потрясающей силой. Видимо, это семейное, — добавил он, обнимая ее.

— Я не чувствую себя сильной. Я вообще не знаю, что я чувствую.

— Ты же не передумала? — спросил Джон, взял ее руку и повернул ладонью вверх.

Он достал из кармана маркер и стал что-то рассеянно писать на ее ладони. Лена покачала головой:

— Нет. Мне там больше не место. Рано или поздно я причиню им боль. Я причиняю боль всем, кого люблю.

«Лена!»

Бесполезно. Она меня не слышит.

— Когда мы доберемся до Великого барьера, все изменится! Не будет ни Света, ни Тьмы, ни природных фей, ни фурий катаклизмов — только магия в чистейшем виде. А значит — никаких ярлыков, никакого осуждения!

Они одновременно посмотрели на ее руку, а Джон что-то чертил маркером у нее на запястье. Их головы почти соприкасались, Лена медленно поворачивала запястье у него в руке.

— Мне страшно.

— Я не позволю никому тебя обидеть, — заявил он, заправляя выбившуюся прядь волос ей за ухо.

Совсем как раньше делал я. Интересно, вспомнила ли она об этом.

— Сложно поверить, что такое место действительно существует. Всю мою жизнь люди всегда осуждали меня.

Лена засмеялась, но ее смех больше походил на сдавленные, рыдания.

— Поэтому мы и отправимся туда! Туда, где ты наконец сможешь быть самой собой.

Его плечо странно дернулось, он отвернулся и, поморщившись, тряхнул рукой. Лена ничего не заметила. В отличие от меня.

— Быть собой? Я даже не знаю, какая я на самом деле.

Лена отошла от стены и пристально посмотрела в темноту. Она стояла в профиль, освещенная светом фонаря, на шее блестело ожерелье.

— Мне не терпится узнать, — едва слышно прошептал Джон, наклоняясь к Лене.

— При случае обязательно вас познакомлю, — Лена устало улыбнулась хорошо знакомой улыбкой.

— Котики, вы готовы? — крикнула Ридли, выходя из здания и облизывая вишневый леденец.

Лена обернулась, и свет фонаря осветил ее руку — ту, на которой Джон что-то писал. Но это оказались не слова — ладонь Лены покрывали черные узоры. Такие же, какие я видел у нее на руках на ярмарке, такие же, как на полях ее блокнота. Я попытался разглядеть получше, но тут угол зрения снова изменился, они пропали, и я вновь увидел пустую широкую улицу и мокрую мостовую.

А потом все исчезло.

Не знаю, сколько я простоял там, держась за раковину. Казалось, стоит убрать руки, и я тут же упаду. Руки тряслись, ноги подкашивались. Что это было? Точно не видение, ведь они стояли так близко, что я мог дотронуться до Лены. Но почему она не слышала меня?

Какая разница? Она убежала из дома, как и обещала. Не знаю, где она сейчас, но точно где-то в тоннелях — я узнал их, такое не забывается. Лена сбежала и направляется к какому-то там Великом барьеру. Какое это имеет отношение ко мне? Я не хочу больше видеть ее ни во сне, ни наяву, не хочу слышать ее голос.

Просто забудь об этом. Возвращайся в постель и спи дальше, уговаривал я себя.

Прыгай или оставайся в лодке.

Какой кошмарный сон! Как будто я могу что-то изменить! Эта лодка идет ко дну, со мной или без меня!

Я кое-как отпустил раковину, схватился за дверной косяк и добрался до комнаты. Вдоль стены одна на другой стояли обувные коробки, в которых лежали важные вещи или то, что я хотел спрятать от чужих глаз. Я знал, что ищу, но не помнил, в какой оно коробке. В сознании вдруг всплыл образ гладкой, как стекло, воды. Я же прекрасно знаю, что лежит в каждой из них. По крайней мере вчера точно знал. Я попытался еще раз, но мой взгляд просто блуждал по семидесяти-восьмидесяти коробкам. Черная — от кроссовок «Адидас», зеленая — «Нью баланс»… Не помню!

Пришлось открыть коробок двадцать, не меньше, прежде чем я добрался до черной коробки из-под «конвертов». Деревянная шкатулка была на месте! Я взял в руки гладкий хрупкий шар, на бархатной подушечке осталась вмятина, как будто он пролежал там тысячу лет.

Арклайт. Самое ценное, что было у моей матери. Почему Мэриан отдала мне его именно сейчас?

Оказавшись в моих руках, сфера начала отражать комнату, поверхность шара ожила и стала переливаться разными цветами, а потом засияла бледно-зеленым. У меня перед глазами встала Лена, произносящая: «Я причиняю боль всем, кого люблю».

Сияние угасло, и арклайт снова стал черным, матовым, холодным и безжизненным, но я продолжал чувствовать присутствие Лены. Я знал, где она, арклайт вел меня к ней, словно компас. Может, эти рассказы о проводниках все-таки имеют ко мне отношение…

Бред! Меньше всего мне бы сейчас хотелось оказаться рядом с Леной и Джоном, так почему же я увидел их?

Мысли вихрем проносились в голове. Великий барьер? Место, где нет ни Света, ни Тьмы? Неужели такое возможно?

Да, теперь заснуть точно не удастся…

Натягивая мятую футболку с логотипом «Атари», я точно знал, что делать. Даже если мы с Леной больше не вместе, я должен помочь ей. Это так же важно, как порядок вещей, или как то, что Галилей понял, что Земля вращается вокруг Солнца. Не имеет значения, хочу я видеть все это или нет — совпадений не бывает.

Если я вижу Лену, Джона и Ридли — значит, на то есть свои причины.

Какие — пока неизвестно.

Поэтому надо срочно поговорить с ее величеством Галилеем в юбке.

Я выскользнул из дома в темноту под кукареканье сумасшедших петухов нашего соседа, мистера Мэкки. Часы показывали без четверти пять утра, солнце еще не собиралось вставать, а я шел по городу как ни в чем не бывало. Я прислушался к звуку собственных шагов по покрытому трещинами тротуару и липкому асфальту.

Куда я иду? Почему я видел их? Какое мне вообще до них дело?

За спиной раздалось шуршание, я обернулся и увидел Люсиль. Она сидела на поребрике, склонив голову набок. Неужели эта сумасшедшая кошка теперь будет повсюду ходить за мной? Ну и ладно. Возможно, мы с ней единственные в этом городе, кто сейчас не спит.

Но я ошибся — главный Галилей Гэтлина тоже не дремал.

Свернув на улицу, где живет Мэриан, я увидел, что в окнах гостевой комнаты горит свет. Я подошел поближе и заметил, что фонарь у крыльца тоже включен.

— Лив, привет! — Я взбежал по ступенькам, и тут раздался жуткий грохот. — Черт!

Мне заехало по голове огромной трубой телескопа так, что аж в глазах потемнело.

— Не надо ко мне так подкрадываться! — возмутилась Лив, схватив телескоп.

Резко повернувшись, так, что взлетели косички, она защелкнула предохранитель и зафиксировала телескоп в прежнем положении на высокой алюминиевой треноге.

— Я не подкрадывался, а вообще-то подошел с главного входа!

Я изо всех сил старался не разглядывать ее пижаму — шортики и футболка с фотографией Плутона, под которой было написано: «Дразни кого-нибудь своего размера».

— Я тебя не заметила. — Лив настроила окуляр и уставилась в телескоп. — И почему ты не спишь? С головой проблемы?

— Это я и пытаюсь выяснить.

— Хочешь, сэкономлю твое драгоценное время? Ответ — да!

— Я серьезно.

Она внимательно посмотрела на меня, достала красный блокнот и начала там что-то писать:

— Я слушаю, просто мне надо кое-что записать.

— А что ты там рассматриваешь? — спросил я, заглядывая ей через плечо.

— Небо, — коротко ответила она, взглянула в окуляр, потом на селенометр и записала еще несколько чисел.

— Спасибо, объяснила!

— Смотри сам. — Она отошла в сторону, пропуская меня к телескопу.

Я посмотрел в окуляр. Небо взорвалось феерией света, звезд и галактической пыли. Ничего общего с тем небом, которое я видел над Гэтлином!

— Что видишь?

— Небо. Звезды. Луну. Потрясающе!

— А теперь посмотри еще раз. — Она оттащила меня от телескопа и заставила посмотреть вверх.

В темном небе над нашими головами я не увидел и половины звезд, которые разглядел в телескоп.

— Звезды не такие яркие, — заключил я, снова глядя в телескоп.

Небо снова засияло, как россыпь алмазов. Я оторвался от окуляра и опять посмотрел вверх. Настоящее небо было темнее, на нем были облака, оно казалось каким-то потерянным и одиноким.

— Странно! В твоем телескопе звезды кажутся совсем другими.

— Потому что на небе ты видишь не все звезды.

— Ты о чем? Небо есть небо. Оно везде одинаковое.

— Да. За исключением тех случаев, когда оно не одинаковое.

— Это как?

— Точно никто не знает. Есть созвездия чародейского мира, а есть — смертного. Они разные. По крайней мере для смертных они выглядят по-разному. А мы с тобой, к сожалению, смертные, — она улыбнулась и поменяла настройку. — А еще говорят, что чародеи не видят созвездий смертного мира.

— Как такое возможно?

— А как возможно все остальное?

— Наше небо существует на самом деле? Или оно нам только кажется?

Я чувствовал себя, как тот шмель, который понял, что то, что он считал небом, на самом деле — просто покрашенный в голубой цвет потолок.

— А какая разница? Видишь ее? Большую Медведицу? Да? Хорошо. А теперь посмотри ниже, через две звезды от ручки ковша. Видишь там яркую звезду?

— Полярная звезда. В Гэтлине это знает любой бывший скаут.

— Точно, Полярная звезда! Видишь нижнюю точку ковша? Там что-нибудь есть? Нет? Тогда смотри! — триумфально провозгласила она, поменяв настройки телескопа.

Я наклонился к окуляру и увидел Большую Медведицу, совсем как на обычном небе, только ярче.

— Она такая же. Ну почти.

— Теперь смотри на низ ковша. На то же место. Что там?

— Ничего.

— Как это — ничего? — возмутилась Лив, отталкивая меня от телескопа. — Это невозможно! Там должна быть семиконечная звезда, которую смертные называют Волшебной звездой!

Семиконечная звезда! Как у Лены на ожерелье!

— Это чародейский аналог Полярной звезды. Но она показывает на юг, а не на север, что имеет огромное значение в чародейском мире. Они называют ее Южной звездой. Подожди, я сейчас найду! — Она снова наклонилась к телескопу. — А ты пока рассказывай. Ты сюда пришел не лекции о волшебных звездах слушать. Что случилось?

— Лена убежала из дома с Джоном и Ридли. — Я решил сразу перейти к делу. — Сейчас они где-то в тоннелях.

— Что? А откуда ты знаешь? — заинтересованно спросила Лив.

— Сложно объяснить. Я видел их в странном видении, которое было не похоже на видение.

— Как тогда, когда ты дотронулся до дневника в кабинете Мэкона?

— Нет, я ничего не трогал. Просто посмотрел на себя в зеркало, и тут все понеслось мимо меня на огромной скорости, как будто я мчусь бегом. Когда все остановилось, они стояли на аллее в нескольких метрах от меня, но меня не замечали, — сбивчиво рассказывал я.

— И что они делали? — спросила Лив.

— Говорили о каком-то месте под названием Великий барьер, где все будет идеально, и они смогут жить долго и счастливо. — Я старался говорить спокойно. — По крайней мере Джон в этом уверен.

— Они правда сказали, что пойдут к Великому барьеру? Уверен?

— Ну да. А что? — спросил я, вдруг почувствовав, как арклайт у меня в кармане начал нагреваться.

— Великий барьер — один из самых древних мифов чародейского мира, место могущественной древней магии, которое существовало задолго до появления Света и Тьмы, своего рода нирвана. Ни один здравомыслящий человек не верит в его существование.

— А Джон Брид — верит.

— Или говорит, что верит. Это глупости, но очень серьезные глупости. Ну как верить в то, что Земля плоская или что Солнце вращается вокруг Земли.

Конечно, куда же без Галилея!

Я пришел сюда в поисках причины вернуться домой и лечь обратно в теплую постель, вернуться в «Джексон» и снова зажить своей жизнью. Я искал какое-нибудь объяснение появлению Лены в зеркале в моей ванне, кроме того, что я просто тихо схожу с ума. Искал ответ, который не привел бы меня к Лене, но не нашел его. Лив говорила без умолку, не замечая ни камня, лежащего у меня на сердце, ни другого камня, прожигающего карман моих джинсов.

— В легендах говорится, что если следовать за Южной звездой, рано или поздно найдешь Великий барьер.

— А если звезда пропала? — Я начинал путаться в мыслях.

— Не может быть, — отмела мои сомнения Лив, вращая ручки настроек телескопа. — Наверное, с аппаратурой что-то не так.

— А если она пропала? Галактика ведь постоянно меняется.

— Конечно, меняется. К трехтысячному году Полярная звезда перестанет указывать на север, ее заменит Альраи. В переводе с арабского «пастух», если тебе интересно.

— К трехтысячному году?

— Именно. Через тысячу лет. Звезда не может просто взять и исчезнуть, для этого должен произойти серьезный космический взрыв! Это не так просто.

— Вот как кончается мир — шепотом, а не грохотом взрывов? — Я вспомнил строчку Элиота, которая не шла у Лены из головы накануне ее дня рождения.

— Обожаю это стихотворение, но наука — это немножко другое.

«Шепотом, а не грохотом взрывов». Или «не шепотом, а грохотом взрывов»? Я забыл, как там было. После смерти Мэкона Лена написала на стене спальни стихотворение и вставила в него эту строчку. Неужели она знала, что происходит? Меня затошнило. Арклайт нагрелся до такой степени, что обжигал даже через одежду.

— С твоим телескопом все в порядке, — тихо сказал я.

— Боюсь, что-то не так. — Лив взглянула на селенометр. — Дело не в телескопе. Показатели не совпадают.

— «Уйдут вслед за нею сердца и звезды», — вырвалось у меня вдруг, как будто я процитировал старый общеизвестный хит.

— Что?!

— Семнадцать лун. Ничего особенного, просто я все время слышу эту песню. Она как-то связана с объявлением Лены.

— Песню предречения? — недоверчиво воззрилась на меня Лив.

— Так вот как она называется? А я не знал, что у нее есть специальное название.

— Песня предрекает то, что должно случиться! Ты все это время слышал Песню предречения и ничего мне не сказал?! Почему?!

Я пожал плечами. Наверное, потому, что я идиот. Потому что не люблю говорить с Лив о Лене. Потому что из-за этой песни случаются жуткие вещи. Выбирайте, какой вариант вас больше устраивает.

— Какой там текст?

— Что-то про сферы и про луну, которая взойдет до срока. Потом про звезды, которые последуют за сердцами… Целиком не помню.

— Луна, которая взойдет до срока… — протянула Лив, садясь на ступеньку. — Ты ничего не перепутал?

— Нет. Сначала про луну. Потом про звезды, это точно.

— Призывание объявляющей судьбу луны раньше времени. Это многое объясняет.

— Что? Почему с неба пропала звезда?

— Дело не в звезде, — прикрыв глаза, ответила Лив. — Призывание луны до срока может изменить порядок вещей, нарушить все магнетические и волшебные поля. Тогда понятно, почему так изменилось небо мира чародеев. Естественный порядок вещей в мире чародеев имеет такое же хрупкое равновесие, как и в нашем мире.

— Но что на это способно?

— А точнее — кто, — обняла себя за коленки Лив.

— Сэрафина? — предположил я, других вариантов у меня не было.

— В хрониках нет упоминаний о чародеях, обладающих достаточным могуществом, чтобы призвать луну. Но если это кому-то все-таки удалось, то узнать, когда и где произойдет следующее объявление — невозможно.

Объявление! Лена!

Я вспомнил слова Мэриан. «Мы не выбираем истину. Мы можем только решить, что с ней делать».

— Если все дело в луне, объявляющей судьбу, значит, речь идет о Лене! Надо разбудить Мэриан, она может помочь нам!

Стоило мне произнести это вслух, как я понял, что несу бред. Она может помочь нам, но не станет. Хранительница не имеет права вмешиваться. Лив подумала о том же.

— Думаешь, доктор Эшкрофт позволит нам отправиться на поиски Лены в тоннели после того, во что мы вляпались там в прошлый раз? Да она запрет нас в шкафу с особо ценными фолиантами до конца лета!

Ага, а еще позвонит Эмме, и я буду каждый день возить Сестер в церковь на древнем «Кадиллаке» бабушки Грейс.

«Прыгай или оставайся в лодке».

Нельзя сказать, что мне предстояло принять решение. Я сделал выбор давным-давно, когда дождливой ночью вышел из машины на трассе номер девять.

Я прыгнул, и теперь нет смысла пытаться остаться в лодке, и неважно, встречаемся мы с Леной или нет. И меня не остановит ни Джон Брид, ни Сэрафина, ни пропавшая звезда, ни какая-то там неправильная луна, ни безумное чародейское небо. Я многим обязан той девочке с трассы номер девять, и пришло время вернуть долг.

— Лив, я смогу найти Лену. Не знаю, как, но уверен, что смогу. А ты можешь следить за движением Луны с помощью селенометра?

— Я могу измерять колебания силы притяжения Луны, если ты об этом.

— То есть ты можешь найти луну, объявляющую судьбу?

— Если мои расчеты правильны, если не будет сильных метеорологических колебаний, если типовые соответствия созвездий мира чародеев и мира смертных не изменились…

— Да или нет?

— Да, — ответила Лив, задумчиво дергая себя за косичку.

— Если ты — со мной, то надо уходить, пока Эмма и Мэриан не проснулись.

Лив застыла в нерешительности. Как будущая хранительница, она тоже не должна вмешиваться в порядок вещей, но стоило нам оказаться вместе, как мы тут же умудрялись влипнуть в какую-нибудь историю.

— Лена в опасности…

— Лив, если ты не хочешь…

— Конечно, хочу! Я изучаю звезды и мир чародеев с пяти лет! Больше всего на свете я хочу стать частью этого мира! До недавнего времени я только читала о нем и смотрела в телескоп. Я устала наблюдать, но доктор Эшкрофт…

Я ошибался насчет Лив — она не похожа на Мэриан. Ей недостаточно просто переставлять чародейские свитки с одной полки на другую. Она сама хочет убедиться в том, что Земля — не плоская. Солнце всходило, времени оставалось мало, поэтому я поторопил ее:

— Прыгай или оставайся в лодке, хранительница. Ты со мной?

— А ты хочешь, чтобы я пошла? — спросила она, не глядя мне в глаза.

— У тебя есть еще знакомые, которые носят на руке селенометр, а в голове — карту исчезнувших звезд чародейского неба? — спросил я, вспоминая о поцелуе, который так и не случился.

Я не знал, помогут ли мне ее показатели, типовые соответствия и расчеты. Но одно очевидно: песня не ошибается, и сегодняшняя ночь это подтвердила. Мне нужна помощь, как и Лене. Мне нужна хранительница, даже если это — беглая хранительница с сумасшедшими часами, которая устала узнавать жизнь по книгам.

— Прыгаю, — тихо ответила Лив. — Не могу больше оставаться в лодке.

Она тихо повернула ручку двери. Значит, пойдет за вещами. Значит, решила отправиться со мной. Мне не хотелось, чтобы она шла туда из-за меня, ну или по крайней мере — только из-за меня, твердил себе я, хотя и сам не очень-то в это верил.

— Ты уверена?

— А ты знаешь другого идиота, который собирается искать несуществующее место, где сверхъестественное чудовище пытается призвать луну, объявляющую судьбу?

Она с улыбкой открыла дверь.

— Вообще-то знаю.

6.18

ВНЕШНИЕ ДВЕРИ

Надпись на доске объявлений гласила: «Летняя школа: учиться, учиться и еще раз учиться — к карьерному росту ты должен стремиться!» Обычно на этом месте висит рекламный плакат нашей группы поддержки: «„Дикие кошки“, вперед!»

— Да, у вас в Гэтлине любят громкие лозунги, — съязвила Лив.

— В городишке под названием Гэтлин вообще много всего на букву «г»: глупость, гордость, гадость… В общем, список можно продолжать бесконечно.

Задачка непростая: хоть сейчас и лето, мисс Хестер все равно на дежурстве, не спускает глаз с входной двери. Если ты завалил хотя бы один предмет, то автоматически попадаешь в летнюю школу. Ее, конечно, можно прогулять — если удастся проскочить мимо мисс Хестер. Мистер Ли не выполнил свою угрозу и не стал заваливать нас из-за того, что мы не явились на реконструкцию битвы на Медовом холме, но Линк умудрился не сдать биологию, и теперь мне предстояло придумать способ пробраться в школу.

— Мы что, все утро в кустах просидим? — закапризничала Лив.

— Погоди минутку. Я все время выдумываю способы, как свалить из «Джексона», а тут — наоборот, надо придумать, как туда попасть. Не можем же мы уйти без Линка.

— Не надо недооценивать силу британского акцента, — улыбнулась Лив. — Смотри и учись!

Она собрала волосы в кичку и пошла прямо к мисс Хестер. Та была одета по-летнему: блузка без рукавов, синтетические шорты до колена и белые кеды. Я прятался под стойкой рядом с Лив, поэтому видел только зеленые шорты и ее огромные кеды.

— Простите, я не расслышала: какую организацию вы представляете?

— БОС. — Лив пнула меня, и я двинулся в сторону коридора.

— Ах да. А как это расшифровывается?

— Британский образовательный совет, — нетерпеливо вздохнула Лив. — Как я уже объяснила, мы ищем высокоуровневые школы в США, чтобы использовать их в качестве образца для проведения реформы системы образования.

— Высокоуровневые школы? — озадаченно переспросила мисс Хестер, а я тем временем прополз на четвереньках мимо нее и свернул за угол.

— Неужели вас не предупредили о моем визите? С ума сойти! Могу я поговорить с вашим ректором?

— Ректором?

Пока до мисс Хестер дошло, что в Англии ректорами называют директоров школ, я успел добраться до середины лестницы. Ну Лив дает! Мало того, что блондинка, мало того, что с мозгами, так у нее, оказывается, есть и другие скрытые таланты!

— Хватит шуточек в стиле «Паутины Шарлотты»![8] Крепко возьмите свой образец и сделайте ножницами надрез по всей длине живота, — послышался из-за стеклянной двери голос миссис Уилсон.

По запаху я сразу понял, что сегодня проходят по биологии. Уж не говоря о репликах, доносившихся из класса:

— Ой, я сейчас в обморок упаду!

— Уилбур, нет!

— А-а-а!

Я заглянул в класс: на лабораторных столах в ряд лежали розовые поросята. Их крошечные тела были пришпилены к черным вощеным доскам, укрепленным в металлических лотках. Не повезло только Линку. Перед ним лежала настоящая свинья. Он поднял руку:

— Э-э-э, миссис Уилсон? У меня не получается проткнуть ему грудину. Танк слишком большой.

— Танк?!

— Ну Танк, мой поросенок!

— Возьми садовые ножницы, на столе в углу.

Я тихонько постучал по двери, когда Линк проходил мимо, но он меня не заметил. За длинным черным лабораторным столом рядом с Линком сидела Иден. Одной рукой она зажимала нос, а другой — орудовала пинцетом внутри своего поросенка. Надо же, а она-то как попала в компанию двоечников?! Не то чтобы она семи пядей во лбу, но я думал, что ее мама и остальные мафиози из ДАР придумают, как избавить ее от этих мучений.

— Что это за желтая дрянь? — спросила Иден с таким видом, как будто ее сейчас стошнит, и вытащила из свиньи длинную желтую ленту.

Миссис Уилсон улыбнулась. Настал ее звездный час.

— Мисс Уэстерли, сколько раз на этой неделе вы были в «Дэ-и Кин»? Коктейль? Гамбургер с картошкой фри? Луковые кольца? Пирожок?

— Что?!

— Это жир! А теперь поищите мочевой пузырь.

Линк пошел обратно, держа в руках огромные ножницы, и я снова постучал по двери. Он увидел меня и сказал:

— Миссис Уилсон, мне надо в туалет.

Мы сбежали по лестнице вниз, ножницы Линк, естественно, не вернул. Убедившись, что мы вышли, Лив улыбнулась мисс Хестер и закрыла блокнот:

— Огромное спасибо за информацию, мы с вами обязательно свяжемся!

Она вышла из школы, светлые волосы растрепались на ходу. Надо быть полным идиотом, чтобы не догнать, что этой девчонке в рваных джинсах еще нет восемнадцати. Мисс Хестер недоуменно посмотрела ей вслед, качая головой, и сказала лишь одно слово:

— Англичанка…

За что люблю Линка, так это за то, что он не задает лишних вопросов, а сразу вписывается. Так было всегда: когда мы решили оторвать с чужого автомобиля шину и сделать из нее качели, когда я заставил его помогать мне построить ловушку для аллигаторов у нас во дворе. Каждый раз, когда я без спроса брал «битер», чтобы поехать к девчонке, которую вся школа считала странной. Прекрасное качество для лучшего друга. Иногда я думал, а если бы все было наоборот, смог бы я сделать то же самое для него? Но пока что просил я, а Линк соглашался.

Через пять минут мы ехали по Джексон-стрит, свернули на Дав-стрит и припарковались у «Дэ-и Кин». Я посмотрел на часы: Эмма уже знает, что я пропал, Мэриан ждет Лив в библиотеке, а может, поняла, что та сбежала еще до завтрака, миссис Уилсон послала кого-нибудь за Линком в туалет, так что времени у нас немного.

Поставив жирные желтые подносы с жирной едой на жирный красный столик, мы принялись обсуждать план действий.

— Поверить не могу, что она сбежала с вампиренышем!

— Сколько можно повторять? Он — инкуб, — поправила Линка Лив.

— Да без разницы! Если он — кровососущий инкуб, значит, пьет кровь. Значит — вампир.

Линк запихнул в рот печенье и возил следующим в лужице соуса на тарелке.

— Кровососущий инкуб — это демон! А вампир — это страшилки из кино!

— Ридли тоже с ними, — с неохотой признался я.

Линк со вздохом скомкал обертку от печенья. Он и бровью не повел, но я знал, что у него засосало под ложечкой, совсем как у меня. По дороге в «Дэ-и Кин» я рассказал Линку о видении, но не стал вдаваться в подробности и говорить, что увидел все это в зеркале в собственной ванной.

— Да, отстой. — Он кинул обертку в мусорный бак, но промазал. — Уверен, что они в тоннелях?

— Похоже на то. Они направляются к какому-то там Великому барьеру.

— В место, которого не существует, — покачала головой Лив, не сводя глаз с вращающихся стрелок селенометра.

— Так, давайте еще раз. — Линк отодвинул от себя тарелку с остатками еды. — Мы спускаемся в тоннели и ищем эту преждевременную луну с помощью игрушечных часов Лив?

— С помощью селенометра, — отозвалась Лив, продолжая записывать показания в красный блокнот.

— Как вам будет угодно. А почему мы не можем рассказать все семье Лены? Может, они сделают нас невидимками или дадут нам какое-нибудь чародейское супероружие?

Оружие? Вроде того, которое лежит у меня в кармане? Я потрогал арклайт. Понятия не имею, как он работает, но, может, Лив знает. Она же в курсе про чародейское небо.

— У меня кое-что есть, — решился я достать из кармана шар. — Невидимками оно нас, конечно, не сделает, но все-таки.

— Чувак! У тебя есть мячик? С ума сойти!

Арклайт не произвел на Линка впечатления, а вот Лив просто обомлела. Она протянула к шару дрожащую руку:

— Это то, что я думаю?

— Мэриан подарила мне арклайт в День поминовения. Он принадлежал моей матери.

— У доктора Эшкрофт все это время был арклайт, и она мне его не показывала? — с плохо скрываемым раздражением спросила Лив.

— Держи. Наслаждайся!

Я уронил шар в руки Лив. Она держала его бережно, словно яйцо.

— Осторожней! Ты хоть понимаешь, какая это редкость? — Лив не могла оторвать глаз от блестящей поверхности шара.

— Может, объясните, что это за фигня? — спросил Линк, допив остатки колы.

— Это самое мощное оружие чародейского мира, — зачарованно протянула Лив. — Метафизическая ловушка для инкуба, при правильном использовании. Тонкости которого мне, к сожалению, неизвестны…

— Типа волшебной лампы Аладдина, что ли? — Линк слегка постучал по арклайту.

— Что-то вроде этого, — кивнула Лив.

Арклайт — штука мощная, без всяких сомнений, но сейчас он нам не поможет. Я лихорадочно соображал, что делать дальше.

— Если эта штука не поможет, как мы попадем в тоннели?

— Сегодня не выходной, — подтвердила Лив, с неохотой возвращая мне арклайт. — Через Lunae Libri пройти в тоннель не удастся, придется воспользоваться Внешними дверями.

— Значит, есть другие входы? Внешние двери, говоришь? — переспросил Линк.

— Да, но их расположение известно только чародеям и немногим смертным, например, доктору Эшкрофт. А она нам точно не скажет. Думаю, сейчас она вышвыривает из окна мои вещи…

Я ожидал, что Лив найдет решение проблемы, но на этот раз гениальная идея возникла у Линка:

— Знаешь, что это означает? — ухмыляясь, спросил он у Лив и обнял ее за талию. — Настал наш звездный час, крошка! Пора отправиться в тоннель любви!

На месте ярмарки теперь был самый обычный пустырь. Я пнул поросшую сорняками землю.

— Видишь, от аттракционов до сих пор остались углубления, — крикнула Лив.

У ее ног крутилась Люсиль.

— Да, но как узнать, где стоял какой аттракцион? — угрюмо проворчал я.

Пока мы сидели в кафе, идея казалась мне отличной, но теперь, на голом пустыре, оптимизма у меня поубавилось. Линк замахал руками и крикнул:

— Думаю, здесь было чертово колесо! Гляньте, сколько тут окурков валяется. Сторож всю дорогу дымил как паровоз!

Мы подошли поближе, Лив взглянула на черный участок земли и спросила:

— По-моему, там Лена нас увидела?

— Нас? — с плохо скрываемым раздражением переспросил я.

— Ну, то есть меня, — покраснела она. — Кажется, там стоял автомат с попкорном, он еще взорвался, когда она проходила мимо. Ну перед тем, как лопнули шарики у клоуна и дети заплакали.

Конечно! Как я мог забыть?

Найти следы на земле под высокой травой оказалось непросто. Я ползал на коленях, но ничего не обнаружил, кроме пары бумажных колпачков и билетов на аттракционы. Арклайт снова нагрелся и начал вибрировать. Я достал шар из кармана — тот светился ярко-голубым цветом.

— Как думаешь, что это? — спросил я у Лив.

— Понятия не имею, — ответила она, — я не знала, что они могут менять цвет.

Свечение становилось все интенсивнее.

— Эй, малыши, как дела? — спросил Линк, вытирая пот со лба застиранной футболкой с «Блэк Сэббат». — Ого! И давно наш светофор заработал?

— Только что, — ответил я.

Не знаю откуда, но я понял, что надо медленно идти, останавливаясь после каждого шага. Арклайт светился все ярче и ярче.

— Итан, что ты делаешь? — раздался из-за спины голос Лив.

— Точно не знаю, — отозвался я, изменил направление, и свет стал бледнее.

Почему он меняется? Я развернулся и пошел обратно. С каждым шагом арклайт все сильнее нагревался и вибрировал у меня в руке.

— Смотри! — Я показал Лив арклайт, горящий темно-синим цветом.

— Что это значит?

— Как будто по мере приближения он все больше оживает.

— Ты же не думаешь, что…

— Что это своего рода компас? — закончил я, крутя шар в руках.

Лив глаз не сводила с шара, который пылал все ярче и ярче; Люсиль крутилась рядом и смотрела на шар, как на светлячка, за которыми она любит гоняться. Мы подошли к выгоревшему участку травы, и арклайт стал переливаться темно-фиолетовым. Я посмотрел себе под ноги:

— Тут ничего нет!

— Не уверена. — Лив наклонилась, раздвигая траву, и стала рыться в пыли. — Посмотри на эти линии. Это же дверь!

— Откуда ты знаешь?

— Ты имеешь в виду, если не считать того, что арклайт просто взбесился?! — хитро посмотрела на меня Лив. — Внешние двери не так уж сложно найти, если знать, что искать.

— Надеюсь, что их и открыть несложно, — прервал нас Линк, показывая на замочную скважину в центре двери.

— Заперто, — разочарованно вздохнула Лив. — Нужен чародейский ключ, без него не войти.

Линк вытащил из-за пояса огромные садовые ножницы, которые он притырил в лаборатории. Линк никогда не кладет вещи на место.

— Чародейский ключ, говоришь?

— Не получится. — Лив устало опустилась на траву рядом с Линком. — Это же чародейский замок, а не обычный.

— Сразу видно — девчонка не местная, — фыркнул Линк, засовывая ножницы в скважину. — В этих краях нет ни одной двери, которую нельзя было бы открыть плоскогубцами или зубной щеткой.

— Не слушай его, он все выдумывает, — успокоил я Лив.

— Да что ты? — ухмыльнулся Линк, и дверь с противным скрипом открылась. — Зацени.

Он поднял кулак в победном жесте.

— Да, в книжках про такое не пишут, — пораженно вымолвила Лив.

— Там темно, лестницы нет, — сообщил Линк, заглянув в отверстие. — Падать придется долго.

— Шагай, — уверенно сказал я.

— Я что, ненормальный?

— Все будет в порядке, доверься мне.

Линк сел на край дыры, свесил ноги и через мгновение стоял в воздухе.

— Чувак, а где эти чародеи такое берут? У них чародейские плотники, что ли, есть? Ассоциация сверхъестественных архитектурных проектов? — ворчал он. — Тут не так уж глубоко. Вас ждать или сами догоните?

Люсиль уставилась в темноту и прыгнула. Ничего удивительного — от житья с моими бабушками не только кошка свихнется. Я посмотрел вниз и увидел Линка с мерцающим факелом в руках, у его ног преспокойно сидела Люсиль.

— Только после вас, — галантно заявил я, пропуская Лив вперед.

— Ну почему мужчины это говорят только тогда, когда нужно делать что-нибудь ужасное или опасное! — возмутилась Лив, неуверенно опуская ногу в отверстие. — Без обид!

— Какие тут обиды, — улыбнулся я.

Лив закачалась, потеряв равновесие, и я схватил ее за руку.

— Знаешь, если мы найдем Лену, она, может быть, совсем…

— Я знаю, — ответил я.

Я посмотрел в спокойные голубые глаза Лив, которые никогда не станут ни золотистыми, ни зелеными. Солнце играло в ее светлых волосах цвета меда. Она улыбнулась, и я отпустил ее руку. Не я поддерживал ее, а она меня. Я прыгнул за ней в дыру, дверь захлопнулась, и небо над головой исчезло.

Вход в темный тоннель порос мхом, совсем как проход, ведущий из Lunae Libri в Равенвуд. Низкий потолок, древние каменные стены, словно в старинном замке. Звук капающей воды эхом отражался от стен. Мы спустились до конца лестницы и очутились на перепутье. В буквальном смысле этого слова.

— Ну и куда дальше? — спросил Линк, глядя на два разных тоннеля.

Это будет посложнее, чем дойти до клуба «Изгнание». Там мы просто шли прямо, никуда не сворачивая, а здесь придется делать выбор, и принимать это решение должен я.

Тоннель слева напоминал летний луг. Он постепенно расширялся, под плакучими ивами извивалась пыльная тропинка, поросшая полевыми цветами и травой. Под безоблачным голубым небом раскинулись пологие холмы. Не хватало только щебета птиц и щиплющих травку кроликов. Однако это все же был чародейский тоннель, где все не такое, каким кажется.

Тоннель справа оказался извилистой городской улицей. Темная улица под низким чародейским небом была непохожа на солнечный идиллический пейзаж, открывавшийся в первом тоннеле.

Лив что-то быстро писала в блокноте, я заглянул ей через плечо: «несинхронизированные временные зоны в смежных тоннелях».

Единственным источником света в правом тоннеле была мерцающая неоновая вывеска мотеля в конце улицы. Между высокими домами с маленькими зарешеченными балконами и пожарными лестницами было протянуто множество проводов, составляющих запутанную паутину, в некоторых местах на них висело сохнущее белье. На мостовой я заметил рельсы, по которым уже давно не ездили трамваи.

Судя по всему, блуждание по таинственным чародейским тоннелям не входило в число любимых занятий Линка.

— Куда пойдем? — нетерпеливо повторил он. — Я голосую за желтую кирпичную дорогу из «Волшебника страны Оз».

Он шагнул в сторону залитого солнечным светом луга.

— Думаю, голосовать не придется, — возразил я, доставая арклайт.

Он начал нагреваться, матовая поверхность шара засветилась и стала бледно-зеленой.

— Потрясающе! — воскликнула Лив.

Я сделал несколько шагов по темной улице, и свечение усилилось. Линк догнал нас:

— Эй, вы куда? Я собираюсь в другую сторону, и вы меня не переубедите!

— Смотри! — Я сунул арклайт ему под нос и пошел дальше.

— Чертова шаровая молния, — пробурчал Линк.

— Ты был прав, он действительно ведет нас, как компас, — заключила Лив и взглянула на селенометр. — Показания подтверждают, что с этой стороны притяжение Луны сильнее, хотя в это время года такого просто быть не может!

— Так и знал, что придется идти по этой жуткой улице, — сокрушенно покачал головой Линк, — того и гляди, из-за угла вылезет какой-нибудь жуткий векс и сожрет нас!

— Нам туда, — еще раз повторил я.

Арклайт все ярче разгорался зеленым светом.

— Конечно, туда!

Окончательно убедившись, что мы идем навстречу верной смерти, Линк зашагал по темной улице. Однако его ждало разочарование: мы дошли до конца, и ничего страшного не произошло. Улица заканчивалась вывеской мотеля, под которой светилась дверь, и упиралась в другую улицу, где освещения не было вообще. Между вывеской и соседним домом мы увидели крутую лестницу вниз. Еще одна дверь-колодец.

— Налево или направо? — спросила Лив.

— Ни то, ни другое, — ответил я. — Нам — наверх.

Я толкнул тяжелую дверь под вывеской, и мы оказались под огромной каменной аркой, а потом перенеслись на залитую солнцем лужайку, в центре которой возвышался огромный дуб. Мимо нас проехала на велосипеде седая женщина в белых шортах и с белым пуделем в корзинке. За велосипедом бежал огромный золотистый ретривер, таща за собой хозяина, — тот едва удерживал в руках поводок. Люсиль взглянула на ретривера и бросилась в кусты.

— Люсиль! — Я раздвинул кусты, но ее уже и след простыл. — Отлично. Я снова потерял кошку моих бабушек.

— Технически это твоя кошка, она же с тобой живет, — заявил Линк, вылезая из кустов азалий. — Не волнуйся, она вернется. Кошки безошибочно чувствуют верное направление.

— А ты откуда знаешь? — удивленно посмотрела на него Лив.

— «Мир кошек», — быстро ответил я за Линка. — Ну, знаешь, есть передача «Мир акул»? То же самое, только про кошек.

— Ну и что? Мама еще и не такое по телевизору смотрит, — покраснел Линк. — Пойдемте!

Мы вышли из-за деревьев, и в Линка тут же врезалась какая-то девчонка с фиолетовыми волосами и уронила огромный альбом. Нас окружали собаки, люди, велосипеды, ролики — мы очутились в парке с тенистыми дубовыми аллеями и пышно цветущими кустами азалий. В центре бил красивый фонтан, скульптурная группа состояла из двух тритонов, поливающих друг друга водой. От фонтана во все стороны разбегались аккуратные дорожки.

— А куда делись тоннели? — растерянно протянул Линк. — Мы вообще где?

— В каком-то парке, — ответила Лив.

— Не в каком-то, — довольно улыбнулся я, — а в парке Форсайта в Саванне.

— Где-где? — переспросила Лив, роясь в рюкзаке.

— Саванна, штат Джорджия. Мы с мамой ездили сюда, когда я был маленький.

Лив достала карту звездного неба мира чародеев. Я узнал Южную звезду — семиконечную звезду, которая вдруг исчезла с небосклона.

— Бред какой-то! Даже если Великий барьер существует, в чем лично я сильно сомневаюсь, он не может находиться в центре города в мире смертных!

— Арклайт привел нас сюда, — пожал плечами я. — Не знаю, зачем.

— Погодите, мы прошли миль пять. Как мы оказались в Саванне?

Линк никак не мог смириться с тем, что в тоннелях наши представления о времени и пространстве не имеют смысла. Лив щелкнула кнопкой ручки и пробормотала:

— Место и время не подчиняются законам физики смертного мира.

Мимо нас прошли две старушки с двумя крошечными собачками. Теперь я окончательно убедился, что мы в Саванне. Лив закрыла красный блокнот и продолжала:

— Время, пространство, расстояние — здесь все по-другому. Тоннели — часть чародейского мира, они не принадлежат миру смертных.

Словно подтверждая ее слова, сияние арклайта померкло, и я убрал его в карман.

— Черт! И как нам теперь отсюда выбираться? Почему он не горит? — запаниковал Линк.

— Теперь он нам не нужен. Думаю, я знаю, куда нам.

— И куда же? — скептически приподняв бровь, спросила Лив.

— В Саванне у меня есть только один знакомый.

6.18

СКВОЗЬ ЗЕРКАЛО

Тетя Кэролайн живет на улице Ист-Либерти, рядом с собором Иоанна Крестителя. Я не был у нее в гостях несколько лет, но помнил, что надо держать курс на Булл-стрит, потому что ее дом находился на пути следования экскурсионного трамвая «Историческая Саванна», который ходит как раз по этой улице. Все улицы города идут от парка к реке, через каждые два квартала — площадь, поэтому заблудиться в Саванне невозможно, даже если ты не проводник, а простой смертный.

В таких городах, как Саванна и Чарльстон, предлагается море всевозможных экскурсий: экскурсия по плантациям, экскурсия с дегустацией блюд южной кухни, экскурсия по местам боевой славы, организованная «Дочерями Конфедерации», экскурсия «Саванна — город привидений» (моя любимая), ну и, конечно, классика жанра — экскурсии по архитектурно-историческим достопримечательностям. Дом тети Кэролайн, сколько я себя помню, всегда являлся одной из таких достопримечательностей. Она славилась внимательным отношением к деталям, не только в нашей семье, но и во всей Саванне, работала куратором местного исторического музея и знала все о каждом здании, каждом поместье и каждом скандале в «городе дубов». В этом тетя разбиралась не хуже, чем моя мама в истории Гражданской войны, а это о многом говорит, ведь скандалов в этом городе было не меньше, чем экскурсий.

— Ты уверен, что знаешь, куда мы идем, чувак? Может, отдохнем, перекусим где-нибудь? Умираю, как охота гамбургер…

Линк больше доверял навигаторским способностям арклайта, чем мне. Появившаяся из ниоткуда Люсиль села у его ног и наклонила голову набок. Похоже, она придерживалась того же мнения.

— Надо просто идти в сторону реки. Рано или поздно мы дойдем до Ист-Либерти. Смотри, — показал я на купол собора в нескольких кварталах от нас, — вон собор Иоанна Крестителя, уже почти пришли!

Мы проплутали минут двадцать, нарезав еще несколько кругов рядом с собором. Терпение Линка и Лив было на исходе, и я не винил их. Я смотрел вдоль Ист-Либерти, в поисках хоть чего-то знакомого.

— Она живет в таком желтом доме…

— Видимо, модный цвет! На этой улице половина домов — желтые!

Неудивительно, что на меня рассердилась даже Лив — за это время я успел три раза провести их по одному кварталу.

— Я думал, это ближе к площади Лафайетта.

— А я думаю, что надо найти телефонный справочник и посмотреть ее номер, — предложила Лив, вытирая пот со лба.

И тут я вдруг заметил вдалеке знакомую фигуру.

— Никаких справочников. Нам нужен вон тот дом, в конце квартала.

— Ну откуда ты знаешь? — закатила глаза Лив.

— Потому что перед ним стоит тетя Дель.

Проболтаться несколько часов в измененном пространстве чародейских тоннелей, а потом вдруг оказаться в Саванне — в принципе, и так страннее некуда. Но вот пойти в гости к тете Кэролайн и обнаружить, что рядом с ее домом стоит тетя Лены, Дельфина, и приветственно машет нам рукой — это, согласитесь, чересчур!

— Итан! Я так рада, что наконец нашла тебя. Я уже везде поискала — и в Афинах, и в Дублине, и в Каире!

— Вы искали нас в Египте и Ирландии?! — опешила Лив.

Я и сам пребывал в некоторой растерянности, но тут я знал, как ей помочь:

— В Джорджии. Афины, Дублин и Каир — города в штате Джорджия.

Лив покраснела. Иногда я забываю, что она так же далека от Гэтлина, как и Лена, просто по-другому. Тетушка Дель ласково взяла меня за руку и объяснила:

— Арелия попыталась определить, где вы находитесь, но не смогла сказать ничего точнее Джорджии. Слава звездам, я нашла вас!

— Что вы здесь делаете, тетя Дель?

— Лена пропала, — со вздохом ответила она. — Мы надеялись, что она с тобой, но — увы!

— Она не со мной, но думаю, я смогу найти ее.

— Тогда я постараюсь помочь тебе, — заявила тетя Дель, разглаживая мятую юбку.

Линк почесал затылок. Они с тетей Дель знакомы, но он никогда не видел ее способности палимпсеста в действии и не понимал, как эта скромная старушка собирается нам помочь. После той ночи на могиле Женевьевы Дачанис я в ее талантах не сомневался. Я постучал в дверь тяжелым молоточком. Тетя Кэролайн открыла, вытирая руки о передник с вышивкой «Д. В. Н. Ю.» — «Девушки, выросшие на Юге». Увидев меня, она заулыбалась, в уголках глаз появились лучистые морщинки.

— Итан, каким ветром тебя сюда занесло? Я и не знала, что ты собираешься в Саванну!

Хорошего варианта заранее я не придумал, поэтому пришлось воспользоваться плохим:

— Да вот, приехал друга навестить.

— А где Лена?

— У нее не получилось приехать. Тетя Кэролайн, познакомься, — попытался я отвлечь ее от дальнейших расспросов и шагнул в сторону, — Линка ты знаешь, это — Лив, а это — тетя Лены, Дельфина.

Уверен, стоит нам выйти за порог, как тетя Кэролайн бросится к телефону звонить моему папе, чтобы сообщить, как она была рада повидаться со мной, а значит, сохранить мое местонахождение в тайне от Эммы не удастся. Мои шансы дожить до семнадцатилетия стремительно падали.

— Очень рад снова видеть вас, мэм!

Линк — молодец, знает, когда надо сыграть хорошего мальчика!

Я попытался вспомнить какого-нибудь знакомого в Саванне, который не был бы знаком с моей тетей, как будто такое возможно. Саванна, конечно, побольше Гэтлина, но все города на Юге одинаковы: все знают всех. Тетя Кэролайн пригласила нас в дом, исчезла и через несколько секунд появилась с подносом с чаем со льдом и блюдом «Крошек Бейне» — печенья с кленовым сиропом, которое еще слаще, чем местный чай.

— Сегодня очень странный день! — заговорила она.

— В смысле? — спросил я и взял с блюда печенье.

— Утром, пока я была в музее, кто-то взломал дверь, но это еще не самое странное! Они ничего не взяли! Перевернули вверх дном весь чердак, а больше ничего вообще не тронули.

Я взглянул на Лив. Совпадений не бывает. Тетя Дель сидела с отсутствующим видом, но, возможно, думала о том же. Она выглядела немного потерянной — но это и понятно: сейчас она пыталась рассортировать все, что случилось в этом доме с момента его постройки в 1820 году. Две сотни лет проносились у нее перед глазами, пока мы мирно ели печенье. Когда той ночью мы пошли на кладбище к Женевьеве, тетя Дель сказала мне, что быть палимпсестом — большая честь и еще больший груз. Интересно, что такого ценного в доме у тети Кэролайн, подумал я и спросил:

— А что хранится у тебя на чердаке?

— Да ничего особенного: новогодние игрушки, чертежи дома, старые бумаги твоей мамы.

Лив наступила мне на ногу под столом, мы с ней подумали об одном и том же: почему эти бумаги не в архиве? Линк так быстро уничтожал печенье, что тетя Кэролайн не успевала ему подкладывать.

— А что за бумаги? — спросил я.

— Не знаю, правда. Примерно за месяц до смерти твоя мама спросила, нельзя ли ей оставить на чердаке несколько коробок с бумагами. Ты же знаешь, сколько их у нее было!

— А можно мне взглянуть? — спросил я, пытаясь сделать вид, что мне это все совершенно неважно. — Я на лето устроился работать в библиотеку к тете Мэриан, возможно, они ее заинтересуют.

— Конечно, будь как дома! Но там все вверх дном перевернуто. — Тетя Кэролайн встала убрать со стола пустое блюдо. — Мне нужно сделать еще несколько звонков и заполнить отчет для полиции. Если понадоблюсь — буду внизу.

Тетя Кэролайн не преувеличила: чердак действительно перевернули вверх дном, весь пол был завален одеждой и бумагами. Кто-то вытряхнул все из коробок в одну большую кучу. Лив наклонилась к лежащим чуть поодаль бумагам.

— Какого черта…

Линк осекся и смущенно посмотрел на тетю Дель.

— Э-э-э, в смысле: как мы тут что-нибудь найдем? Мы ведь даже не знаем, что ищем! — пожаловался он, пнув пустую коробку.

— Что-то принадлежавшее маме. Они явно искали здесь что-то конкретное.

Мы поделили площадь на участки. Тетя Дель взяла в руки шляпную коробку, в которой лежали гильзы и пули времен Гражданской войны, и задумчиво сказала:

— Когда-то здесь лежала очень красивая шляпка.

Я взял мамин школьный дневник и путеводитель по полю битвы при Геттисберге. Путеводитель оказался куда более потрепанный, чем дневник, — в этом вся моя мама.

— По-моему, я что-то нашла, — крикнула Лив, склонившись над грудой бумаг. — Видимо, они принадлежали твоей маме, но тут ничего особенного — старые рисунки поместья Равенвудов и заметки по истории Гэтлина.

Все, где упоминается Равенвуд, — уже что-то. Я взял у Лив бумаги и пролистал их. Реестры Гэтлина времен Гражданской войны, пожелтевшие рисунки поместья Равенвудов и других старых зданий — Историческое общество, старая пожарная каланча и даже наш дом, поместье Уотов, ничего особенного.

— Кис-кис-кис, а ну-ка иди сюда! Смотрите, я нашел подружку для Люсиль!

Линк поднял с пола произведение искусства южных таксидермистов, но когда до него дошло, что он держит в руках чучело с выеденным молью мехом, отшвырнул его.

— Фу! Какая гадость!

— Это все не то. Они искали что-то другое, не реестры Гражданской войны!

— А может, они нашли то, что искали, — предположила Лив.

— Есть только один способ узнать. — Я многозначительно посмотрел на тетю Дель.

Через несколько минут мы уселись на пол со скрещенными ногами, словно в походе вокруг костра или на спиритическом сеансе.

— Не уверена, что это хорошая идея.

— А как нам еще узнать, кто здесь был и что они искали?

— Что ж, хорошо, — с неохотой кивнула тетя Дель. — Помните: если будет тошнить, опустите голову между коленок. А теперь возьмитесь за руки.

— О чем это она? — недоуменно посмотрел на меня Линк. — С чего нас вдруг будет тошнить?

Я взял Лив за руку, замыкая наш маленький круг, и почувствовал ее мягкую, теплую ладошку в своей. Не успел я подумать о том, как это приятно, как у меня перед глазами замелькал калейдоскоп образов…

Они сменяли друг друга, открываясь и закрываясь, будто двери. Каждый образ был связан со следующим, как домино или картинки в детских книжках.

Лена, Ридли и Джон на чердаке, вытряхивают содержимое всех коробок…

«Оно должно быть здесь. Продолжайте искать». Джон вываливает на пол старые книги.

«Откуда ты знаешь?» Лена лезет в другую коробку, ее рука покрыта черными узорами.

«Она знала, как найти туда дорогу без звезды».

Открывается новая дверь. Тетя Кэролайн переставляет коробки на чердаке. Она опускается на колени у одной коробки, достает оттуда старое фото моей мамы, проводит по нему рукой и рыдает.

Следующая дверь: моя мама. Волосы распущены и удерживаются очками для чтения в красной пластиковой оправе. Я вижу ее так отчетливо, как будто она стоит прямо передо мной. Она с бешеной скоростью что-то пишет в потертом кожаном дневнике, вырывает страницу, складывает, убирает в конверт, черкает на нем что-то и кладет между последними страницами дневника. Потом отодвигает старый сундук, снимает со стены панель, оглядывается, словно чувствует, что за нею следят, и опускает блокнот в щель.

Тетя Дель отпустила мою руку.

— Твою мать!

Линку было не до демонстрации хороших манер перед пожилой дамой. Он весь позеленел и немедленно сунул голову между коленей, как при аварийной посадке самолета. В таком состоянии я его видел только на следующей день после вечеринки у Саванны Сноу, где он на спор выпил целую бутылку мятной водки неизвестной даты изготовления.

— Прошу прощения. Я знаю, после путешествия нелегко прийти в себя. Для первого раза ты держишься молодцом, — подбодрила его тетушка Дель.

У меня не было времени переварить все, что я увидел. Поэтому я сосредоточился на одной фразе: «Она знала, как найти туда дорогу без звезды».

Джон говорил о Великом барьере. Он думал, моей маме что-то об этом известно, что она могла оставить записи в дневнике. Лив, видимо, подумала о том же, потому что мы с ней одновременно схватились за старый сундук.

— Осторожней, он тяжелый, — предупредил я, берясь за край.

Сундук казался набитым кирпичами. Лив бросилась к стене, пытаясь снять панель, я засунул руку в образовавшееся отверстие, дотронулся до потертой кожаной обложки и вытащил дневник. Когда-то его держала в руках моя мама, подумал я, листая пожелтевшие страницы. На конверте аккуратным маминым почерком было написано: «Мэкону».

Я вскрыл конверт и развернул сложенный вдвое листок.

Я еще раз пробежался взглядом по письму и обратил внимание на подпись. «Л. Д». Лила Джейн. Потом я заметил еще кое-что — дату, и меня словно под дых ударили: 21 марта! Ровно за месяц до несчастного случая!

До того, как маму убили.

Лив отошла в сторону, чтобы не мешать. Она видела, что письмо очень личное, что чтение причиняет мне боль. Я перелистал дневник в поисках хоть каких-то подсказок. На одной странице было изображено генеалогическое древо семьи Равенвуд. Я видел его и раньше в архиве, но мамин вариант отличался: некоторые имена были вычеркнуты.

Я стал листать дневник дальше, и тут из него выпала страничка и медленно опустилась на пол. Тонкий полупрозрачный пергамент, похожий на кальку, с одной стороны покрывали странные, нарисованные ручкой фигуры: кривые овалы с выпуклостями и углублениями, как будто ребенок пытался рисовать облака. Я показал рисунок Лив. Она покачала головой, давая понять, что тоже не знает, что это такое. Я сложил тонкий листок и перевернул последнюю страницу. Там я обнаружил еще одну загадку, по крайней мере для меня:

In Luce Саесае Caligines sunt,

Et in Caliginibus, Lux.

In Arcu imperium est,

Et in imperio, Nox.

Повинуясь порыву, я вырвал эту страницу и положил в карман. Мама умерла из-за этого письма и, возможно, из-за того, что написала на этих страницах. Теперь они достались мне.

— Итан, с тобой все в порядке? — с неподдельной заботой в голосе спросила тетя Дель.

Со мной все было категорически не в порядке. Надо срочно уйти из этой комнаты, подальше от маминого прошлого, подальше от терзающих меня мыслей.

— Я скоро вернусь, — пробормотал я и сбежал вниз по лестнице в гостевую комнату.

Не сняв грязной одежды, я лег на кровать и уставился в потолок, покрашенный в небесно-голубой цвет, совсем как у меня в спальне. Глупые шмели. Над ними посмеялись, а они даже не заметили.

Состояние было странное, очень пустое — так бывает, когда пытаешься ощутить сразу все, что с тобой происходит. Наверное, похожее чувство испытала тетя Дель, зайдя в этот старый дом.

Абрахам Равенвуд — не страшное чудовище, оставшееся в прошлом! Он жив и скрывается где-то во тьме вместе с Сэрафиной. Мама узнала об этом, и Сэрафина убила ее.

Перед глазами все поплыло, я машинально вытер их рукой, но слез не было. Я крепко зажмурился, а когда открыл глаза, передо мной заплясали вспышки света и цветовые пятна, как будто я быстро бегу и мир несется мимо с бешеной скоростью. Картинки появлялись урывками — какая-то стена, помятые мусорные баки, окурки. Повторялось то же самое, что случилось со мной, когда я посмотрел в зеркало в собственной ванной. Я попытался встать, но у меня сильно закружилась голова. Картинки пролетали, постепенно замедляясь, и вскоре я смог различить, что происходит.

Я стоял в комнате, кажется, в спальне — сложно сказать. Серый бетонный пол, белые стены, испещренные такими же черными узорами, которые покрывали руки Лены. Стоило задержать на них взгляд, как они оживали и начинали двигаться.

Я осмотрелся: она должна быть где-то здесь!

— Я чувствую себя не такой, как все, даже не такой, как другие чародеи, — послышался голос Лены откуда-то сверху.

Я посмотрел на потолок и увидел их. Лена и Джон лежали рядом на выкрашенном в черный цвет потолке и разговаривали, не глядя друг на друга. Они смотрели на пол так же, как я смотрел в потолок в ту ночь, когда никак не мог заснуть. Волосы Лены разметались по потолку, как если бы она лежала на полу. Я бы в жизни не поверил, что такое возможно, если бы не видел этого раньше. Только на этот раз она оказалась на потолке не одна. Да и меня не было рядом, чтобы снять ее оттуда.

— Никто не может объяснить, откуда у меня такая сила, даже мои родственники, потому что они сами не знают, — с грустью, но как-то отстраненно продолжала она. — Каждое утро я просыпаюсь и обнаруживаю, что могу делать вещи, которые не умела накануне.

— Похожая история. Однажды я проснулся, подумал о каком-то месте, куда очень хотел попасть, и через секунду очутился там, — отозвался Джон, то и дело подбрасывая мячик.

Все бы ничего, если бы он при этом лежал на полу и подбрасывал мячик к потолку, а не наоборот.

— Так ты не знал, что можешь перемещаться?

— Узнал, когда оно само получилось, — ответил он, закрывая глаза, но не переставая подбрасывать мячик.

— А твои родители? Они знали?

— Я их никогда не видел. Они бросили меня, когда я был совсем маленький. Даже чародеям не нужны дети-уродцы.

Не знаю, говорил ли он правду, но в его голосе прозвучала неподдельная боль и обида. Лена перевернулась на бок и подперла голову рукой, чтобы смотреть на него.

— Прости. Наверное, это было ужасно. Обо мне хотя бы бабушка заботилась, — она посмотрела на мячик, и он завис в воздухе. — А теперь у меня никого нет.

Мячик упал на пол, несколько раз подпрыгнул и закатился под кровать. Джон повернулся к ней и ласково сказал:

— У тебя есть Ридли. И я.

— Поверь, когда ты узнаешь меня поближе, тебе захочется поскорее смыться.

Их разделяло всего несколько сантиметров.

— Неправда. Я знаю, что это такое: чувствовать себя одиноким даже рядом с другими людьми.

Лена ничего не ответила. Неужели рядом со мной она чувствовала то же самое? Неужели, когда мы были вместе, ей все равно было одиноко? Даже когда я обнимал ее?

— Эль? — произнес Джон, и мне стало нехорошо. — Когда мы доберемся до Великого барьера, все изменится, я обещаю.

— Все говорят, что его не существует.

— Просто они не знают, как его найти. Туда можно попасть только через тоннели, я отведу тебя. Я знаю, что тебе страшно. — Он ласково взял ее за подбородок и посмотрел ей в глаза. — Но если ты захочешь — я всегда буду рядом.

Лена отвела взгляд и провела по глазам тыльной стороной ладони. Я обратил внимание, что узоры стали более темными. Они меньше походили на следы от маркера, скорее на татуировки Ридли и Джона. Она смотрела прямо на меня, но не видела.

— Я должна убедиться, что больше никому не причиню боли. Чего я хочу — не имеет значения.

— Имеет. — Джон провел пальцем по ее щеке, утирая слезинки, и притянул Лену к себе. — Я никогда тебя не обижу. Ты можешь доверять мне.

«Правда могу?»

Больше я ничего не расслышал, картинка стала быстро удаляться, я крепко зажмурился, пытаясь сфокусировать зрение, а когда вновь открыл глаза, то увидел лишь качающийся голубой потолок. Я лег на бок, лицом к стене.

Я вернулся в комнату тети Кэролайн, а они исчезли. Где бы они ни были — они оставались вместе.

Лена пытается начать жизнь заново. Она начинает доверять Джону, у него есть шанс достучаться до той части ее души, которая мне казалась умершей. Возможно, мне просто не суждено достучаться до нее.

Мэкон жил во Тьме, а моя мама — в Свете.

Наверное, нам не дано найти способ, как смертные и чародеи могут быть вместе, потому нам не дано быть вместе.

В дверь постучали, хотя я не позаботился о том, чтобы закрыть ее.

— Итан? Все в порядке?

В комнату тихонько вошла Лив. Я услышал ее шаги, но виду не подал. Кровать слегка прогнулась, когда она осторожно присела с краю и потрепала меня по затылку. От этого мне стало как-то легче на душе и спокойнее, как будто она делала так уже много-много раз. У меня вообще было ощущение, что мы знакомы целую вечность. Она всегда чувствовала, что мне нужно, иногда даже лучше, чем я сам.

— Итан, все будет хорошо, — шепнула она, наклонившись ко мне. — Мы с этим разберемся, обещаю.

Мне отчаянно захотелось поверить ей. Солнце село, в комнате было темно, свет не горел. Я повернулся к ней, но различил лишь очертания ее фигуры.

— Я думал, ты не имеешь права вмешиваться.

— Не имею. Это первое, чему меня научила доктор Эшкрофт. Но я… я ничего не могу с собой поделать, — призналась она.

— Я знаю.

Мы молча смотрели друг на друга. Когда я повернулся, рука Лив соскользнула мне на щеку, и она не убрала ее. Сейчас я увидел ее по-настоящему и впервые подумал, что у нас что-то может получиться. Она свернулась калачиком у меня под боком, положив голову мне на плечо.

Мама нашла способ продолжать жить после того, как потеряла Мэкона. Она влюбилась в папу, а значит, можно потерять любовь всей своей жизни, а потом влюбиться еще раз.

Или все-таки нельзя?

Лив зашептала мне на ухо так тихо, будто ее слова просто зазвучали у меня в голове:

— У тебя все получится, у тебя всегда все получается. К тому же у тебя есть кое-что, чего обычно у проводников не бывает.

— Да? И что же?

— Отличная хранительница!

Я обнял Лив за шею, вдыхая аромат жимолости и мыла, и спросил:

— Поэтому ты пошла со мной? Потому что мне нужна хранительница?

Она молчала, и я почувствовал, что она пытается сообразить, как лучше ответить, что стоит сказать, чтобы не подвергнуть себя слишком большому риску. Я прекрасно понимал ее, потому что со мной происходило то же самое.

— Все было бы проще, если бы это была единственная причина.

— Потому что ты не должна вмешиваться?

— Потому что я не хочу, чтобы мне было больно, — ответила она, прижимаясь ко мне так, что я услышал биение ее сердца.

Ей было страшно, но она боялась не темных чародеев, не инкубов-мутантов, не золотистых глаз, а гораздо более простой, но не менее опасной вещи. Простой, но обладающей куда большей властью.

— Я тоже не хочу, — признался я.

Я боялся не меньше, чем она. Больше мы не сказали ни слова, я крепко обнял ее и подумал, что существует тысяча способов причинить боль другому человеку. Тысяча способов, которыми мы можем причинить боль друг другу, ведь это всегда взаимно. Сложно объяснить, но после всего, через что я прошел за последние месяцы, довериться другому человеку казалось не менее ужасным, чем станцевать стриптиз в церкви.

«Уйдут вслед за нею сердца и звезды, Кто-то сломался, кому-то поздно».

Это была наша с Леной песня. Сломался я. Что из этого следует? Что для меня уже все поздно? Или что меня ждет нечто совершенно иное? Другая, новая песня? Например, «Пинк флойд», для разнообразия? «Замогильный смех в мраморных залах».

Я лежал в темноте, улыбаясь и слушая, как ее дыхание становится все ровнее, пока она наконец не заснула. Мы вернулись в мир смертных, но часть меня осталась в мире чародеев, и Гэтлин вдруг показался поразительно далеким. Непонятно, как я очутился здесь, и неизвестно, сколько еще предстоит пройти.

Я погрузился в забытье, размышляя над вопросом, что же буду делать, когда доберусь до цели.

6.19

БОНАВЕНТУРА

Я бежал, уходя от преследователей, перелезал через заборы, несся по пустым улицам и дворам. Адреналин зашкаливал, остановиться было невозможно, и тут я увидел, как прямо на меня едет «Харлей». Фары светят все ярче, свет не желтый, а зеленый, он слепит меня, и приходится закрыть лицо руками…

На этом месте я проснулся. Вокруг все горело ярким зеленым светом. Я пытался сообразить, где нахожусь, и вдруг понял, что зеленое сияние исходит от арклайта, который, мерцая, словно рождественская гирлянда, лежал на матрасе. Наверное, вывалился из кармана, пока я спал.

Матрас выглядит как-то не так. Арклайт то и дело вспыхивает безумным светом. В остальном — все в порядке.

Постепенно я начал вспоминать, как попал сюда — звезды, тоннели, чердак, гостевая комната… И тут я понял, что не так с матрасом.

Лив ушла.

Нашел я ее без труда. Присел рядом на ступеньки и огляделся: зеленый аккуратно подстриженный газон, в центре — раскидистая магнолия. Во дворе царило спокойствие — конечно, ведь это двор тети Кэролайн.

— А ты вообще когда-нибудь спишь?

— Ну не так много, как ты, — ответила Лив, не отрываясь от алюминиевого телескопа гораздо меньшего размера, чем тот, который я видел на крыльце у Мэриан. — А ты чего не спишь?

— Какой-то идиот посреди ночи позвонил, — пытаясь не выдать волнения, пошутил я, хотя на самом деле мне было страшно.

Я показал на окно гостевой комнаты на втором этаже. Даже с улицы было видно, что там пульсирует ярко-зеленое свечение.

— Странно. Меня, наверно, тоже, как ты говоришь, разбудили. Посмотри в селестрон!

Лив вручила мне миниатюрный телескоп. Если бы не большая линза на конце, я бы принял его за фонарик. Наши руки соприкоснулись. Ничего особенного я, слава богу, не почувствовал.

— Ты эту штуку тоже сама сделала?

— Нет, доктор Эшкрофт подарила, — улыбнулась Лив. — Перестань болтать и смотри. Вон туда.

Она показала на небо ровно над верхушкой магнолии. На первый смертный взгляд — просто кусок темного неба, ни одной звезды. Я настроил окуляр под свое зрение и взглянул в ту же точку: небо над деревом было залито светом, как будто где-то недалеко от нас опускается легкая светящаяся дымка.

— Что это, падающая звезда? Она оставляет за собой такой шлейф?

— Такое бывает, но это не падающая звезда.

— Откуда ты знаешь?

— Может, она и падающая, — заявила Лив, постучав по телескопу, — но это чародейская звезда, которая падает с чародейского неба, понимаешь? Иначе бы мы смогли разглядеть ее и без телескопа.

— А что говорят на этот счет твои безумные часы?

— Точно не знаю, — призналась она, посмотрев на циферблат. — Я вообще сначала решила, что селенометр сломался, пока не посмотрела на небо.

Арклайт продолжал излучать равномерные вспышки зеленого света. У меня появилось то же ощущение, которое я переживал во сне: как будто прямо на меня едет «Харлей».

— Нам нельзя здесь оставаться! Что-то происходит, причем здесь, в Саванне.

— Что бы это ни было, похоже, нам в ту сторону. — Лив махнула рукой туда, куда могла упасть звезда.

Лив пристегнула селенометр к запястью и убрала подзорную трубу в рюкзак. Я протянул руку, чтобы помочь ей, но она сама встала на ноги.

— Буди Линка. Я пока вещи соберу.

— Нет, я все равно не понимаю, почему нельзя подождать до утра, — проворчал Линк, проводя рукой по взъерошенным волосам.

— А вот это тебе ничего не говорит? — спросил я и показал ему арклайт, который горел так ярко, что освещал всю улицу.

— Может, убавишь яркость? Или выруби высокие частоты, ну я не знаю, — простонал Линк и прикрыл рукой глаза.

— Боюсь, система полетела. — Я потряс арклайт, но тот продолжал излучать невыносимо яркий свет.

— Чувак, ты что, сломал волшебный шар?!

— Ничего я не ломал, — огрызнулся я и убрал шар в карман.

— Да сломал, точно тебе говорю! — Линк подозрительно взглянул на арклайт, который просвечивал даже сквозь джинсы.

— Есть вероятность, что поблизости проходит волна чародейской энергии, которая могла нарушить привычный способ функционирования арклайта, — с неподдельным интересом в голосе предположила Лив.

— Типа как сигнализация сработала? — отозвался Линк. — Да, плохи наши дела.

— Ну это пока неизвестно.

— Ты что, издеваешься? Когда капитан Гордон активирует сигнал «Летучая мышь» — плохи дела. Или когда фантастическая четверка видит в небе цифру «четыре».[9]

— Э-э-э, кажется, я понимаю, о чем ты…

— Да ты что? А сможешь поймать того, кто постарается поймать нас там, куда мы идем? А все из-за того, что Итан сломал волшебный шар!

— Думаю, я смогу найти район падения звезды, — вопросительно взглянула на меня Лив. — Если это, конечно, звезда. Вообще-то Линк прав: я не знаю, куда точно мы идем и что нас там ждет.

— Ага. Сам уже жалею, что не спер из лаборатории парочку садовых ножниц, — отшутился я.

— Кстати, насчет всяких там аномалий! Смотрите, кто к нам пришел! — воскликнул Линк, показывая на тротуар перед домом с красными ставнями. — Я же тебе говорил, она вернется!

Там как ни в чем не бывало сидела Люсиль и недовольно смотрела на нас, словно она опаздывает, а мы ее задерживаем. Она мрачно вылизывала лапку, выжидающе поглядывая в нашу сторону.

— Что, детка, жить без меня не можешь? — ухмыльнулся Линк. — Да, женщины всегда меня любили.

Он почесал ее за ушком, но Люсиль слегка царапнула его в ответ.

— Ну ладно тебе, иди сюда, — ласково пропел он, но Люсиль даже ухом не повела.

— Ага. Женщины всегда его любили, — сказал я Лив, глядя, как Люсиль потягивается на травке перед домом.

— Ладно, сама придет, — буркнул Линк. — С ними — только так.

И тут Люсиль бросилась бежать по улице. Но не в ту сторону, куда направлялись мы.

Мы вышли из города среди ночи в полной темноте. Казалось, мы идем уже несколько часов. На главной дороге днем всегда куча машин, а сейчас — ни одной. Что, впрочем, неудивительно, учитывая то, куда эта дорога привела нас.

— Уверена, что нам сюда?

— Я вообще ни в чем не уверена. Это исключительно приблизительные вычисления, основанные на имеющихся фактических данных.

По дороге Лив смотрела в свой мини-телескоп каждые пять минут, так что в достоверности «фактических данных» лично я не сомневался.

— Обожаю, когда она умничает!

Линк дернул Лив за косичку, а она отпихнула его.

Я посмотрел на высокие каменные колонны, обрамляющие вход на кладбище Бонавентура на окраине Саванны — одно из самых знаменитых кладбищ Юга и, к сожалению, одно из наиболее хорошо охраняемых, а значит — ворота на ночь закрыты.

— Чувак, ну скажи мне, что это шутка! Ребята, вы уверены, что нам правда туда надо?

Линка совершенно не радовала перспектива бродить ночью по кладбищу, у входа на которое стоит охранник, а мимо главных ворот то и дело проезжает патрульная машина.

— Давайте поскорее разберемся с этим. — Лив взглянула на скульптуру женщины, цепляющейся за крест.

— Боюсь, с этим мои малышки не справятся. — Линк достал из-за пазухи садовые ножницы.

— Да нет, надо попробовать перелезть, — предложил я, показывая на виднеющуюся за деревьями стену.

Лив ухитрилась истоптать мне все лицо, заехать по шее и отдавить лопатки, прежде чем мне удалось подсадить ее несчастные тридцать килограммов на стену. Там она не удержала равновесие и рухнула вниз.

— Я в порядке, не волнуйтесь! — крикнула Лив из-за стены.

Мы с Линком посмотрели друг на друга, и он наклонился.

— Ты первый. Я пойду другим путем.

— Это каким же? — поинтересовался я, забираясь к нему на спину.

— Поищу дерево поближе к стене, — ответил Линк, подсаживая меня. — Наверняка найду. Не волнуйся, догоню.

Я схватился за стену и подтянулся.

— Ну хоть не зря школу прогуливал, — улыбнулся я и спрыгнул.

Прошло пять минут и семь деревьев, арклайт вел нас в глубину кладбища, мимо ветхих надгробий времен Конфедерации и статуй, охраняющих последнее пристанище тех, о ком живые давно забыли. Мы увидели несколько растущих рядом замшелых дубов, чьи ветви сплетались, образуя арку над узкой тропинкой. Арклайт бешено запульсировал.

— Пришли. Похоже, здесь.

Я заглянул Лив через плечо, пытаясь разглядеть показания селенометра. Линк все время озирался по сторонам.

— Где — здесь? Тут же ничего нет, — разочарованно протянул он.

— Правда? — нервно спросила Лив, которую тоже не прельщала перспектива ползать по замшелым кустам на темном кладбище. — Не могу снять показания, селенометр просто с ума сошел.

— Неважно. Это здесь, я уверен.

— Думаешь, Лена, Ридли и Джон прячутся там? — Линк планировал пути отступления, собираясь подождать нас у выхода, ну или в крайнем случае — за углом.

— Не знаю. — Я раздвинул заросли и шагнул вперед.

За кустами росли еще более зловещие деревья, верхушки почти смыкались, оставляя открытым лишь крошечный лоскуток неба. Мы оказались на поляне, в центре которой возвышалась огромная статуя молящегося ангела. Каменные бордюры аккуратно отгораживали могилы друг от друга, так что можно было представить себе, где конкретно под землей лежат гробы.

— Итан, смотри! — Лив показала на статую.

За ней мы увидели крошечный участок, залитый лунным светом. Там двигались две фигуры.

Похоже, у нас компания.

— Ой не к добру это, — покачал головой Линк.

Сначала я не мог даже двинуться с места. А что, если это Лена и Джон? Что они делают вдвоем ночью на кладбище? Я пошел по тропинке, разглядывая статуи по обеим сторонам: коленопреклоненные ангелы, глядящие в небеса, плачущие ангелы, опустившие очи долу. И что нас ждет дальше — неизвестно.

А когда я наконец разглядел двоих незнакомцев, то совсем растерялся. Меньше всего я ожидал увидеть здесь этих женщин. Передо мной, удобно устроившись между могилами, сидели Эмма и Арелия, мама Мэкона, последний раз я видел ее на похоронах. Все, я — покойник, мелькнуло в голове. Как я мог подумать, что Эмма рано или поздно не найдет меня! С ними была еще одна женщина, которую я не узнал. Она была немного старше Арелии, с такой же золотистой кожей. Волосы заплетены в сотни тонких косичек, на шее — двадцать или тридцать нитей с бусинами, одни украшены драгоценными камнями и цветным стеклом, другие — фигурками зверей и птиц. В ушах у нее минимум по десять дырок, в каждой болтались длинные серьги.

Женщины образовали круг среди высоких каменных надгробий, соединив ладони в центре. Эмма сидела к нам спиной, но я не сомневался, что она почувствовала мое присутствие.

— Ты заставил себя ждать. Хотя прекрасно знаешь, что я этого не люблю.

Эмма говорила спокойным тоном. Бред какой-то, я же сбежал из дома, не оставив ей даже записки!

— Эмма, прости, пожалуйста…

— Нет времени, — отмахнулась она от меня, как от назойливой мухи, и потрясла в воздухе костью — бьюсь о заклад, какого-нибудь мертвеца!

— Ты привела нас сюда? — спросил я.

— Не совсем. Вас привело сюда нечто обладающее куда большей силой. Я просто знала, что вы придете.

— Откуда?

— А откуда птицы знают, что им надо лететь на юг? — смерив меня уничтожающим взглядом, спросила Эмма. — Откуда рыба знает, как плавать? Сколько можно повторять, Итан Уот! Меня не просто так называют ясновидящей!

— Я тоже предвидела твое появление, — добавила Арелия.

Это была констатация факта, но Эмма все равно рассердилась, было видно по лицу.

— Ага, предвидела! После того, как я тебе об этом рассказала, — гордо подняв голову, осадила она Арелию.

Эмма привыкла, что она — единственная ясновидящая во всем Гэтлине, и ей не нравились соперницы, даже если это прорицательницы со сверхъестественными способностями. Незнакомая мне женщина повернулась к Эмме и прошептала:

— Надо начинать, Эмария. Они ждут.

— Садитесь, — приказала нам Эмма. — Твайла готова.

Твайла? Имя показалось мне знакомым.

Арелия ответила на мой вопрос до того, как я успел задать его вслух:

— Это моя сестра, Твайла. Ей пришлось проделать длинный путь, чтобы присоединиться к нам сегодня.

Точно! Лена рассказывала, что у ее бабушки есть сестра по имени Твайла, которая всю жизнь не покидала Нового Орлеана! Видимо, до сегодняшней ночи.

— Да, это я. Иди сюда, мон шер, садись рядом. Не бойся, это просто круг видения, — объяснила Твайла, похлопав по земле рядом с собой.

Эмма сидела по другую руку от Твайлы и смотрела на меня Тем Самым Взглядом. Лив отступила назад — даже будущая хранительница испугалась того, что происходит. Линк держался у нее за спиной. Эмма внушала большинству людей ужас, и, судя по реакции моих друзей, Твайла и Арелия от нее не отставали.

— Моя сестра — могущественный некромант, — гордо произнесла Арелия.

— То есть она типа, ну того, с мертвяками? — с отвращением на лице прошептал Линк на ухо Лив. — Нашла, чем гордиться.

— Идиот! — в отчаянии закатила глаза Лив. — Не некрофил, а некромант! Чародей, который способен вызывать души умерших и разговаривать с ними!

— Ты права, — кивнула Арелия, — сегодня нам понадобится помощь человека, который уже покинул этот мир.

Я сразу понял, о ком идет речь. Ну или по крайней мере мне так показалось.

— Эмма, мы призываем Мэкона?

— Ах, если бы, — грустно вздохнула Эмма, — но Мелхиседек сейчас находится там, куда нам не добраться.

— Пора, — сказала Твайла, достав что-то из кармана, и посмотрела на Эмму и Арелию.

Женщин сразу словно подменили. Они занялись делом — пробуждением мертвых. Арелия поднесла ладони ко рту и тихо прошептала:

— Моя сила принадлежит вам, сестры. — А потом кинула в центр круга горсть камешков.

— Лунные камни, — прошептала Лив.

— Моя сила принадлежит вам, сестры, — повторила Эмма, доставая мешочек с куриными костями и кидая их в центр.

Я бы узнал этот запах из тысячи. У нас на кухне всегда пахло куриными косточками. У Твайлы на ладони оказалась крошечная фигурка птицы, и она произнесла слова, заряжающие ее силой:

Кто в этом мире, и кто — в ином,

Откройте той, кого мы зовем!

Твайла принялась громко и пламенно распевать странную песню на незнакомом языке. Глаза закатились, оставаясь открытыми. Арелия присоединилась к ней, подпевая и потряхивая длинным ожерельем с бусинами и кисточками. Эмма взяла меня за подбородок и внимательно посмотрела мне в глаза.

— Знаю, тебе будет непросто, но есть вещи, которые тебе необходимо знать.

В центре круга видения воздух вдруг задрожал и стал вращаться, создавая тонкую белую дымку. Твайла, Арелия и Эмма не прекращали петь, их голоса звучали все громче и громче. Дымка следовала за их голосами, набирая скорость, становясь плотнее и поднимаясь все выше, словно смерч. Твайла вдруг резко вдохнула, как будто это был ее последний вдох, и на секунду я испугался, что она возьмет и свалится замертво.

Она внезапно выпрямилась и села с прямой, как доска, спиной, глаза закатились, челюсть отвисла. Линк отошел на безопасное расстояние, а Лив бросилась Твайле на помощь, но Эмма схватила ее за руку, не дав дотронуться до некромантки.

Твайла выдохнула, и из ее губ в середину круга просочилась белая дымка. Постепенно туман стал вытягиваться вверх и, постоянно двигаясь, принимать форму человеческого тела. Из-под белого платья показались босые ноги, а потом тело заполнило платье, как воздух — воздушный шарик.

Из тумана возникал призрак. Постепенно проступили очертания тела, изящной шеи, и наконец я увидел его лицо.

Ее лицо.

Лицо моей мамы.

Ее эфемерная фигура светилась, как и у тех призраков, которых мы видели в «Изгнании». Но если не считать свечения, она была в точности похожа на мою маму. То есть не просто похожа, это и была моя мама. Она заговорила до боли знакомым, нежным, мелодичным голосом:

— Итан, милый, я так ждала тебя!

Я уставился на нее, потеряв дар речи. После смерти она часто снилась мне, я смотрел на ее фотографии, вспоминал о ней — но никогда она не была такой настоящей, как сейчас.

— Мне столько нужно тебе рассказать, но о многом говорить нельзя. Я пыталась помочь тебе, посылала тебе песни…

Она посылала мне песни. Песни, которые слышали только мы с Леной. Семнадцать лун — Песня предречения.

— Так это была ты, — с трудом выговорил я изменившимся до неузнаваемости голосом.

— Да, ведь я нужна тебе, — улыбнулась она. — А теперь ты нужен ему, а он — тебе.

— Кто? Папа? — спросил я и тут же понял, что она говорит не о моем отце.

Она говорила о другом мужчине, который так много значил для нас обоих — о Мэконе. Значит, она не знает, что он умер!

— Ты имеешь в виду Мэкона? — переспросил я.

Ее глаза радостно заблестели. Я должен сказать ей. Если бы с Леной что-то случилось, я бы хотел, чтобы кто-то сообщил мне об этом. Даже если бы все изменилось еще сильнее.

— Мэкона больше нет, мам. Он умер несколько месяцев назад. Он не сможет помочь мне.

Ее фигура мерцала в лунном свете. Мама была такой же красивой, как и в тот день, когда в последний раз вышла на крыльцо под проливным дождем и обняла меня на прощание, провожая в школу.

— Послушай меня, Итан! Теперь он с тобой. Только ты можешь освободить его!

Фигура начала таять, я потянулся к ней, чтобы обнять, но руки прошли сквозь воздух.

— Объявляющая судьбу луна призвана, — прошептала мама, исчезая в ночи. — Если Тьма победит, семнадцатая луна станет последней.

Ее уже почти не было видно. Дымка медленно вращалась в центре круга, а голос продолжал:

— Поторопись, Итан! У тебя мало времени, но ты сможешь. Я верю в тебя, — улыбнулась она, а я попытался напоследок запомнить выражение ее лица.

— А если я не успею?

— Я пыталась защитить тебя от всего этого, — донесся до меня ее голос из белой дымки, и внутри все сжалось. — Следовало догадаться, что у меня ничего не выйдет. Ты всегда был особенным ребенком. Солнышко мое, я буду думать о тебе! Я люблю…

Голос затих, так и не договорив.

Мама была здесь.

Несколько минут я видел ее улыбку и слушал ее голос.

А теперь она ушла.

Я снова потерял ее.

— Я тоже люблю тебя, мам.

6.19

ШРАМЫ

— Мне нужно тебе кое-что сказать. — Эмма нервно потерла ладони. — Насчет шестнадцатой луны, той самой ночи…

Я не сразу понял, что она обращается ко мне. Я не мог отвести взгляда от круга, в центре которого всего мгновение назад стояла моя мама. Я действительно видел ее, а не смутно ощущал ее присутствие в зашифрованных в книгах посланиях или таинственных песнях.

— Скажи мальчику правду!

— Подожди, Твайла. — Арелия попыталась успокоить сестру, накрыв ее ладонь своей.

— Ложь! Ложь — место, откуда появляется Тьма! Скажи ему. Скажи прямо сейчас.

— Вы о чем? — очнувшись, спросил я, глядя то на Твайлу, то на Арелию.

Эмма бросила взгляд на женщин, в ответ Твайла лишь встряхнула своими косичками.

— Слушай меня внимательно, Итан Уот, — дрожащим, срывающимся голосом начала Эмма. — Ты не упал со склепа. По крайней мере не просто упал, как мы тебе сказали.

— Что?!

Бред какой-то! Почему она завела разговор о дне рождения Лены сейчас, когда я только что пообщался с духом моей матери?

— Ты не упал, понимаешь? — повторила она.

— Эмма, ты о чем? Конечно, упал! И очнулся на земле, лежа на спине.

— Ты не упал. Мать Лены, Сэрафина, зарезала тебя, — отчеканила Эмма, глядя мне в глаза. — Она убила тебя. Ты умер, а мы вернули тебя обратно.

«Она убила тебя».

Я повторял эту фразу про себя снова и снова, пока кусочки мозаики вдруг не сошлись в единое целое. Казалось, не я пытаюсь осознать, что случилось, а осознание само давит на меня: сон, который был не сном, а воспоминанием о том, что значит не дышать, не думать, не видеть, ничего не чувствовать… Грязь и языки пламени, лижущие мое тело, из которого медленно вытекает жизнь…

— Итан! — встряхнула меня Эмма. — Ты в порядке?

Ее голос доносился издалека, так же, как и той ночью, когда я, мертвый, лежал на земле. А мог бы оказаться и под землей, как мама и Мэкон.

Запросто.

— Итан! — Линк потряс меня за плечо.

Меня переполнял поток неконтролируемых ощущений, о которых мне не хотелось вспоминать. Привкус крови во рту, шум в ушах…

— Он теряет сознание! — крикнула Лив, поддерживая меня.

Боль, оглушительный шум и что-то еще… Голоса. Фигуры. Люди.

Я действительно умер.

Задрав футболку, я дотронулся до рассекающего живот шрама. Значит, Сэрафина действительно ударила меня ножом, это был не сон! Сейчас шрам не доставлял мне неудобств, но он всегда будет напоминать о той ночи, когда я умер. Я вспомнил, в какой ужас пришла Лена, когда я показал ей шрам.

— Ничего не изменилось. Ты остался таким же, каким был, а Лена все так же любит тебя. Ты остался с нами благодаря ее любви, — мягко проговорила Арелия, понимая, что со мной происходит.

Я открыл глаза, головокружение почти прекратилось, я медленно приходил в себя. В голове роились бесчисленные мысли. Даже сейчас я не понимал, что произошло.

— Что вы имеете в виду — «благодаря ее любви»?

— Лена вернула тебя, — едва слышно прошептала Эмма. — А мы с твоей мамой помогли ей.

До меня не доходил смысл того, что она сказала, и я попытался повторить эти слова про себя. Лена и Эмма вернули меня из мертвых. Они скрывали это от меня. Я потер шрам, чтобы убедиться, что он на месте.

— С каких это пор Лена умеет воскрешать мертвецов? Если бы она умела, она бы давно воскресила Мэкона!

— Она сделала это не сама, — испуганно посмотрела на меня Эмма. — Она произнесла заклинание связывания из «Книги лун». Оно связывает смерть с жизнью.

Лена воспользовалась заклинанием из «Книги лун»!

Книги, которая обрекла Женевьеву и всю семью Лены на проклятие! Книги, из-за которой все потомки Женевьевы в день своего шестнадцатилетия объявляются светлыми или темными. Книги, благодаря которой Женевьеве удалось вернуть Итана Картера Уота к жизни всего на одну секунду — и за эту секунду она была обречена расплачиваться всю оставшуюся жизнь.

Это невозможно! Мысли ускользали, я не мог справиться с собой и плохо понимал, что происходит.

Женевьева. Лена. Цена.

— Как ты могла? — Я отшатнулся, пытаясь отползти подальше от круга видения.

— У меня не было выбора, — виновато посмотрела на меня Эмма. — Она не могла позволить тебе уйти. И я тоже. Не смогла.

— Это неправда, — затряс головой я, с трудом поднимаясь на ноги, — она никогда бы так не поступила.

Однако я понимал, что несу чушь. Именно так она бы и поступила. Они обе. Я знал это, потому что на их месте сделал бы то же самое. Но теперь это неважно.

За всю жизнь я ни разу не был так зол на Эмму, так разочарован.

— Ты знала, что книга ничего не дает просто так! Ты же сама говорила!

— Да, говорила.

— Лене придется заплатить за это, да и тебе тоже. И все из-за меня!

Мое сердце то ли разрывалось пополам, то ли собиралось взорваться и разлететься на тысячу частей. По щеке Эммы скатилась предательская слезинка. Вместо того чтобы перекреститься, она прижала два пальца ко лбу и закрыла глаза в безмолвной молитве.

— Она уже расплачивается за это! — задыхаясь, прокричал я.

Ее глаза. Выходка на ярмарке. Побег с Джоном Бридом. Слова сами пришли ко мне, и я выпалил:

— Она переходит на сторону Тьмы из-за меня!

— Если Лена переходит на сторону Тьмы, то не из-за книги. Книга заключила с ней другую сделку.

Эмма замолчала, не в силах договорить.

— Какую сделку?

— Она дала одну жизнь в обмен на другую. Мы знали, что будут последствия. Просто мы не знали, что книга выберет Мелхиседека.

Мэкон!

Быть того не может!

«Она дала одну жизнь в обмен на другую». «Другая сделка».

Моя жизнь в обмен на жизнь Мэкона.

Теперь я все понял! Понял, почему Лена так странно вела себя в последнее время, почему она замкнулась в себе, оттолкнув всех, кто любил ее, почему она винила себя в смерти Мэкона.

Потому что она действительно убила его.

Убила, чтобы спасти меня.

Я вспомнил заколдованную страницу, которую случайно обнаружил в ее дневнике. Что там было написано? Эмма? Сэрафина? Мэкон? Книга? Это была правдивая история событий той ночи. Вспомнил стихи на ее стене. Никто мертвый и Никто живой. Две стороны одной монеты. Мэкон и я.

«Все зеленое зыбко».

Тогда я подумал, что она перепутала строчку из стихотворения Фроста.[10] Но она оказалась права. Она говорила о себе самой.

Лене было больно видеть меня. Неудивительно, что она чувствовала себя виноватой. Неудивительно, что она сбежала. Сможет ли она когда-нибудь смотреть на меня, как раньше? Лена сделала это ради меня. Она ни в чем не виновата.

Во всем виноват я.

Все молчали. Пути назад не было, ни для кого из нас. Что сделано — то сделано. Я не должен был остаться в живых, но Лена и Эмма вытащили меня.

— Таков порядок вещей, и не в твоей власти изменить его, — сказала Твайла и прикрыла глаза, словно прислушиваясь к чему-то.

— Прости меня, — сказала Эмма, достала из кармана носовой платок и вытерла глаза, — прости, что не сказала тебе. Но я не жалею о том, что мы сделали. У нас не было другого выхода.

— Ты не понимаешь! Лена думает, что становится темной! Она сбежала с каким-то темным чародеем или инкубом! Из-за меня она в опасности!

— Чушь! Девочка сделала то, что должна была, потому что она любит тебя, — спокойно произнесла Арелия, собирая с земли подношения — кости, птичку и лунные камни. — Никто не может заставить Лену выбрать Тьму, Итан. Никто, кроме нее самой.

— Но она думает, что стала темной, потому что убила Мэкона! Думает, что уже сделала свой выбор!

— А на самом деле — нет, — произнесла Лив.

Она стояла чуть поодаль, чтобы не мешать нам.

— Значит, надо найти ее и все ей объяснить, — вдруг выдал Линк, сидящий неподалеку на старой каменной скамье.

Мой друг и вида не подал, что его смущает то, что я умер, а потом воскрес из мертвых. Как ни в чем не бывало. Я подошел к нему и сел рядом.

— Ты в порядке? — спросила Лив.

Лив. Мне было тяжело смотреть на нее. Я ревновал, обижался и втянул Лив в эту страшную историю просто потому, что решил, будто Лена разлюбила меня. Идиот, как я мог так ошибаться! Лена любила меня так сильно, что была готова на все, чтобы спасти меня.

Это я отказался от Лены, а не она от меня. Я обязан ей жизнью. Вот и все.

Я провел пальцами по деревянной спинке скамейки и нащупал вырезанные ножом слова:

Эта песня играла в Равенвуде в тот вечер, когда мы с Мэконом познакомились. Слишком явное совпадение, тем более для мира, где совпадений не бывает. Наверное, это знак. Но какой? Что я послужил причиной гибели Мэкона? Даже представить себе не могу, что ощутила Лена, когда поняла, что сохранила жизнь мне, но потеряла его. А если бы я так лишился своей мамы? Смог бы я потом смотреть на Лену и не видеть перед собой мертвое лицо мамы?

— Скоро вернусь, — пробормотал я, вскочил со скамейки и бросился бежать.

Я бежал по дубовой аллее, по которой мы пришли, глубоко вдыхая ночной воздух, чтобы чувствовать, что все еще могу дышать. Выбившись из сил, я остановился и посмотрел на усыпанное звездами небо.

Где сейчас Лена? Она смотрит на то же небо или на то, которое мне увидеть не дано?

Неужели наши луны действительно такие разные?

Я достал из кармана арклайт в надежде, что он укажет дорогу к ней. Но вместо этого он показал мне нечто другое…

Мэкон никогда не был похож на своего отца, Сайласа, и они оба прекрасно знали это. Он пошел в свою мать, Арелию — могущественную светлую чародейку, в которую его отец без памяти влюбился, когда учился в колледже в Новом Орлеане. Совсем как Мэкон, который влюбился в Джейн, когда учился в Дьюке. Сайлас тоже полюбил Арелию незадолго до трансформации, и тогда дед убедил Сайласа, что отношения со светлыми чародейками омерзительны и недостойны уважающего себя инкуба.

Деду Мэкона понадобилось несколько лет, чтобы разлучить его родителей. К тому времени у них родились дети: Мэкон, Охотник и Лиа. Матери пришлось воспользоваться способностями прорицательницы, чтобы спастись от впавшего в бешенство Сайласа, от его неконтролируемого голода. Она сбежала в Новый Орлеан, забрав с собой их дочь. Сайлас никогда бы не позволил ей забрать сыновей.

Единственным человеком, который мог помочь Мэкону, была его мать. Никто, кроме нее, не смог бы понять, что он влюбился в смертную девушку, ведь для кровососущего инкуба, коим он себя считал, это самый страшный грех.

Страшный грех для солдата ада.

Мэкон не предупредил мать о своем визите, зная, что она и так будет ожидать его. После долгого путешествия по тоннелям он вышел на поверхность в Новом Орлеане. Стояла жаркая летняя ночь, светлячки мерцали в темноте, в воздухе разливался тяжелый аромат магнолий. Она ждала его на крыльце, сидя в деревянном кресле-качалке с вязанием в руках. Они очень давно не виделись.

— Мама, мне нужна твоя помощь.

— Я знаю, — ответила она, откладывая крючок и нитки, и встала. — Все уже готово, дорогой.

Лишь одна вещь обладает достаточной силой, чтобы остановить инкуба.

Арклайт.

Сложный средневековый прибор, оружие, созданное для контроля и охоты на самых могущественных детей Тьмы — инкубов. Мэкон никогда раньше не видел его. Арклайтов остались считаные единицы, найти их было чрезвычайно сложно.

Но у его матери он был, и Мэкон пришел за ним.

Они прошли на кухню. Арелия открыла шкафчик над алтарем, где совершались подношения духам, и достала оттуда маленькую деревянную шкатулку. По периметру крышки была выгравирована надпись на ниадическом — древнем языке чародеев.

— Твой отец отдал мне его перед трансформацией. Этот арклайт передается в семье Равенвуд из поколения в поколение. Твой дедушка считает, что он принадлежал самому Абрахаму — думаю, это правда. На нем остались следы его ненависти и предательства.

Арелия открыла шкатулку, и Мэкон увидел черный как смоль шар. Он ощутил его силу, даже не прикасаясь к нему — силу, способную обречь его на вечное заточение в этой блестящей сфере.

— Мэкон, хорошенько запомни: как только инкуб попался в арклайт, ему уже не выбраться. Только другой человек может выпустить тебя на свободу. Если ты собираешься отдать его другому человеку, ты должен полностью доверять ему. Ты вверяешь ему не просто свою жизнь, а тысячи жизней — вот на что похожа вечность в заключении.

Она подняла шкатулку повыше, чтобы он мог разглядеть шар и понять, каковы будут последствия ошибки.

— Я знаю, мама. Я доверяю Джейн. Она — самый честный и преданный человек из всех, кого я знаю. Она любит меня, несмотря на то, кто я такой.

— А кто ты такой? В тебе нет ничего дурного, дорогой. А если и есть, то в этом виновата лишь я. Я обрекла тебя на такую судьбу, — произнесла Арелия и погладила сына по щеке.

— Я люблю тебя, мама. — Мэкон наклонился и поцеловал ее в лоб. — Ты ни в чем не виновата. Это все он.

Отец.

Возможно, Сайлас представляет для Джейн еще большую опасность, чем он сам. Отец слепо верит в доктрину, которую изобрел первый кровососущий инкуб из рода Равенвудов Абрахам.

— Он не виноват, Мэкон. Ты просто не знал своего деда. Не знаешь, как он силой заставил твоего отца поверить в эту извращенную теорию о превосходстве инкубов над всеми живыми существами, о том, что смертные — низшая раса, лишь источник удовлетворения безумной жажды крови, которой подчиняются инкубы. У твоего отца не было выбора. Как и у деда.

Мэкон не слушал ее. Он давно перестал жалеть своего отца, давно перестал задаваться вопросом, что его мать могла найти в таком чудовище, как Сайлас.

— Расскажи, как им пользоваться, — нетерпеливо спросил Мэкон, протягивая руку к арклайту. — Я могу к нему прикасаться?

— Да, можешь. Тот, кто дотронется им до тебя, должен обладать намерением, но даже тогда арклайт безвреден без Carmen Defixionis.

Арелия сняла с двери подвала мешочек, сильнейший колдовской амулет, и спустилась в темноту. Через некоторое время она вернулась, неся в руках какой-то предмет, завернутый в пыльную холстину. Она положила ее на стол и развернула.

Responsum.

В дословном переводе — «Ответ».

Старинная книга, написанная на ниадическом языке, где содержались все законы, которым подчинялся род инкубов.

Таких книг в мире существует всего несколько. Мать осторожно переворачивала хрупкие страницы в поисках нужной главы.

Carcer.

Тюрьма.

На рисунках арклайт выглядел точно так же, как тот, что лежал в отделанной бархатом шкатулке, стоявшей на кухонном столе рядом с недоеденным этуфе.[11]

— Как он работает?

— Очень просто: нужно одновременно прикоснуться к арклайту и к инкубу, а потом произнести Carmen. Остальное сделает арклайт.

— Carmen написан в этой книге?

— Нет, это слишком могущественное заклинание, его нельзя доверять бумаге. Carmen надо услышать от кого-то, кто его знает, и запомнить, — добавила она шепотом, словно опасаясь, что их разговор могут подслушать.

А затем Арелия тихо произнесла слова, которые обладали силой обречь ее сына на вечные страдания:

Comprehende, Liga, Crucifige.

«Поймать, заточить и распять».

Арелия закрыла шкатулку и вручила ее Мэкону:

— Будь осторожен. В арклайте таится сила, а в силе всегда заключена Ночь.

— Обещаю, мама.

Мэкон поцеловал ее и пошел к двери, но Арелия окликнула его.

— Тебе понадобится еще кое-что, — сказала она и быстро написала несколько строчек на листке пергамента.

— Что это?

— Единственный ключ от этой двери. — Она показала на шкатулку в его руках. — Единственный способ вернуть тебя.

Открыв глаза, я обнаружил, что лежу на спине в пыли и смотрю на звезды. Арклайт принадлежал Мэкону, Мэриан сказала правду. Я не знал, где он сейчас — в Иномирье или каком-нибудь чародейском раю. Не знал, почему он показывает мне все это, но если я чему-нибудь все-таки научился за это время, то хотя бы тому, что ничего не происходит просто так. На все есть свои причины.

И пока еще не поздно, нужно понять, что это за причины.

Мы остановились возле главного входа на кладбище Бонавентура. Я не стал объяснять Эмме, что не вернусь с ней домой, она и так все поняла.

— Нам пора, — обнял я Эмму.

— Всему свое время, Итан Уот, не спеши. — Она схватила меня за руки и крепко сжала. — Твоя мама, может, и считает, что ты должен сделать это, но я буду наблюдать за каждым твоим шагом.

Я знал, что ей тяжело отпускать меня, что ей хочется отругать меня и отправить в комнату, желательно на всю оставшуюся жизнь. Раз отпускает, значит, дела и правда плохи.

Ко мне подошла Арелия и протянула маленькую куколку, вроде тех, что делала Эмма. Амулет вуду.

— Итан, я верила в твою маму, а теперь верю в тебя. Желаю удачи, потому что знаю — тебе придется нелегко.

— «Правильный поступок никогда не дается легко», — повторил я фразу, сотни раз слышанную от мамы, ведь я тоже в каком-то смысле умею разговаривать с ее душой.

— Истинно говоришь, и это верно в обоих мирах. — Твайла прикоснулась к моей щеке костлявым пальцем. — Пока не потеряешь — не найдешь. Мы не сможем оставаться здесь долго, мон шер.

Ее последние слова прозвучали как предупреждение. После событий сегодняшней ночи я не сомневался — она знает, о чем говорит.

— Сделаю тебе немного удачи, у меня свои способы, — прошептала напоследок Эмма, еще раз стиснула меня в объятиях и повернулась к Линку:

— Уэсли Джефферсон Линкольн, только попробуй не вернуться! Смотри, расскажу твоей маме, что ты делал у меня в подвале, когда тебе было девять, понял меня?

— Да, мэм, — улыбнулся Линк, в сотый раз услышав знакомую угрозу.

Лив Эмма ничего не сказала — лишь коротко кивнула, взглянув на нее. Но этого было достаточно, чтобы понять, кто здесь для нее важен, а кто нет.

Теперь, когда я узнал, на что Лена пошла ради меня, мне стало понятно, что Эмма думает насчет Лив.

— Охрана ушла, — откашлявшись, заговорила Эмма, — но Твайла не может водить их за нос вечно. Идите.

Я открыл кованые ворота, Линк и Лив шли за мной.

«Я иду к тебе, Эль! Даже если ты этого не хочешь».

6.19

ПОД ЗЕМЛЕЙ

Мы шли по обочине шоссе к парку и уже знакомой нам двери-колодцу. К тете Кэролайн решили не заходить, побоявшись, что тетя Дель не отпустит нас одних. Все молчали, потому что сказать нам было нечего. Линк пытался поставить волосы ежиком без помощи геля сильной фиксации, а Лив то и дело смотрела на селенометр и исправно записывала показания в маленький красный блокнот.

Все как раньше.

Но мне этим утром, в мрачной предрассветной дымке, все казалось другим. Я впал в глубокую задумчивость и то и дело оступался, пару раз чуть не упал. Как будто ночью мне приснился кошмар и я так и не смог проснуться. Даже не закрывая глаз, я вновь и вновь видел тот сон: Сэрафина, блеск ножа, пронзительный крик Лены. Я и правда умер.

Даже не знаю, долго ли я пробыл мертвым.

Несколько минут?

Или часов?

Если бы не Лена, я лежал бы в «Саду вечного покоя». Еще один запаянный кедровый гроб опустили бы в землю на принадлежащем моей семье участке.

Почувствовал ли я что-то? Увидел? Изменился ли я после этого? Я прикоснулся к грубому шраму под футболкой. Это настоящий шрам?

Или это только воспоминание о том, что случилось с Итаном Уотом, который умер и так и не вернулся в мир живых?

Я блуждал в тумане, как в наших с Леной снах, и совсем запутался, как в ту ночь, когда исчезла Южная звезда и Лив попыталась объяснить мне, что существует два неба — мира чародеев и мира смертных. Какое из них реально? Мог ли я подсознательно помнить, что сделала Лена? Ощущал ли я это, несмотря на все, что происходило между нами в последнее время? Смогла бы она пойти на это, если бы знала, каковы будут последствия?

Теперь я обязан ей жизнью, но это меня совершенно не радует. Я чувствовал себя опустошенным, столкнувшись со страхом оказаться в земле, погрузиться в пустоту и остаться в одиночестве.

Я потерял маму, Мэкона и, в каком-то смысле, Лену, но приобрел кое-что взамен — парализующее горе, невероятное чувство вины за то, что я остался в живых.

В предрассветный час парк Форсайта выглядел зловеще. Обычно здесь всегда много народу, а сейчас вокруг не было ни души. Все настолько изменилось, что я не сразу нашел дверь, ведущую в тоннели. Никаких звонков трамвайчиков, никаких туристов, ни крошечных собачек, ни подстригающих азалии садовников. Я подумал обо всех живых людях, которые сегодня будут гулять по этому парку, продолжая дышать и радоваться жизни.

— Пропустил, — потянула меня за рукав Лив.

— Что?

— Дверь! Прошел мимо нее и даже не заметил.

Действительно, мы прошли мимо нужной арки, и я не узнал ее. Нельзя забывать, как тонко устроен чародейский мир, незаметный взгляду простого смертного. Внешнюю дверь можно найти, только если ты ее ищешь, иначе арка скроет ее от тебя своей тенью, а может, и еще какими-нибудь чарами.

Линк принялся за дело, быстро просунув ножницы в щель между дверью и косяком, приналег, и дверь со скрипом открылась. В туманных глубинах тоннеля было еще темнее, чем на улице.

— Все-таки удивительно, что это срабатывает, — покачал головой я.

— Я много об этом думала, — отозвалась Лив, — и пришла к выводу, что в этом нет ничего удивительного.

— Что? Что чародейскую дверь можно взять и взломать старыми садовыми ножницами?

— В этом и состоит красота порядка вещей. — Лив посмотрела на небо. — Я же говорила — существует магическая Вселенная и материальная Вселенная.

— Две Вселенные — два неба, — повторил я, глядя наверх.

— Именно. И они обе вполне реальны. Они сосуществуют.

— И поэтому ржавыми ножницами можно открыть магический портал? — удивился я, сам не зная чему.

— Необязательно. Но там, где эти две Вселенные встречаются, образуется что-то вроде шва, стыка. Думаю, то, что в одной Вселенной является силой, в другой может быть слабостью.

— Хочешь сказать, что Линку так легко удается открывать двери, потому что чародеям это не под силу?

У Линка и правда получалось открывать двери-колодцы с какой-то поразительной легкостью. С другой стороны, Лив же не знает, что Линк научился вскрывать замки еще в шестом классе, когда мама подарила ему его первую отвертку.

— Возможно. А может быть, это как-то связано с арклайтом.

— Эй, а как вам такой вариант? Чародейские двери распахиваются передо мной, потому что я — офигительный чувак, — вмешался Линк.

— Или потому, что чародеи, строившие эти тоннели сотни лет назад, как-то не подумали, что кому-то может прийти в голову попытаться открыть дверь садовыми ножницами, — возразил я.

— Они просто не учли моей офигенности, которая неизменна в обеих Вселенных. — Линк засунул ножницы за ремень и повернулся к Лив: — Только после вас!

— И почему меня это не удивляет? — проворчала Лив.

Мы спустились по лестнице в темноту. Плотный воздух звенел от тишины, даже от наших шагов не раздавалось эхо. На дне двери-колодца мы обнаружили ту самую дорогу, которая привела нас в Саванну. Дорогу, которая разделялась на две: мрачную темную улицу и залитую солнцем зеленую тропинку. Впереди то погасала, то вновь загоралась неоновая вывеска мотеля, в остальном ничего не изменилось.

Почти ничего: под вывеской, свернувшись клубочком, лежала Люсиль. Ее шерстка поблескивала в ярком неоновом свете. Завидев нас, она зевнула и медленно потянулась всеми четырьмя лапками.

— Люсиль, ты становишься навязчивой. — Линк присел и почесал ее за ушком.

Люсиль издала звук, который при желании можно было счесть как мурлыканьем, так и рычанием.

— Ну ничего-ничего, я тебя прощаю!

Линк старался воспринимать происходящее как лишнее подтверждение собственной крутизны.

— Что дальше? — спросил я.

— Дорога в ад или желтая кирпичная дорога? Ну-ка тряхни свой волшебный шар, вдруг он заработал? — предложил Линк.

Я достал из кармана арклайт. Он то и дело ярко вспыхивал, но не тем изумрудным цветом, который привел нас в Саванну. Свечение стало темно-голубым, как на фотографиях Земли из космоса. Лив дотронулась до шара, и цвет стал еще интенсивнее.

— Синий гораздо более яркий, чем зеленый. Наверное, сила арклайта растет.

— А может, это твои сверхспособности растут. — Линк ткнул меня в бок, и я чуть не уронил арклайт.

— А ты еще спрашиваешь, почему эта штука перестала работать!

Я сердито отошел от него подальше.

— Слушай, а попробуй прочитать мои мысли! — поддел меня Линк. — Нет, погоди! А может, ты уже умеешь летать?

— Прекратите! — прикрикнула на нас Лив. — Линк, ты же слышал, что сказала мама Итана: у нас мало времени. Работает арклайт или нет, нам нужно понять, куда идти!

Линк расправил плечи и подобрался. Увиденное ночью на кладбище произвело на всех сильное впечатление. На нас возложили большую ответственность.

— Ш-ш-ш, послушайте! — Я подошел поближе к тоннелю, поросшему высокой травой.

Теперь там действительно щебетали птицы. Затаив дыхание, я поднял арклайт над головой, готовясь к тому, что сейчас он потемнеет и нам придется идти по пути, скрытому во мраке, пробираясь мимо ржавых пожарных лестниц, темных заброшенных зданий и дверей без вывесок. Но я оказался не готов к тому, что с арклайтом ничего не произойдет.

Совсем ничего.

— Попробуй вторую дорогу, — медленно произнесла Лив, не сводя глаз с арклайта.

Бесполезно.

Нет арклайта — нет проводника. В глубине души я знал, что без него мы далеко не уйдем, особенно в тоннелях.

— Видимо, это и есть ответ. Мы попали, — заключил я, убирая шар в карман.

— Отлично, — отозвался Линк и бодро зашагал по залитой солнцем тропинке, даже не обернувшись.

— Ты куда?

— Чувак, только без обид: если проводник не видит тайного знака, который подсказывает, куда нам идти, то по доброй воле я туда не пойду, — ответил он, взглянув на мрачную улицу. — Если я правильно понимаю, мы заблудимся по-любому?

— Похоже на то.

— Но давай посмотрим на вещи по-другому: наши шансы найти дорогу равняются пятидесяти процентам в половине случаев. Поэтому я считаю, что стоит пойти в волшебную страну и надеяться на лучшее, потому что терять нам нечего! Или у вас есть другие предложения?

— Поразительно, но у меня — нет, — покачала головой Лив.

Я даже не пытался указать Линку на ошибку, закравшуюся в его теорию вероятности, потому что, когда мой друг пытается рассуждать логически, спорить с ним абсолютно бесполезно.

И мы направились в страну Оз.

Тоннель выглядел точь-в-точь как иллюстрация из маминой старой зачитанной книжки Фрэнка Баума. Тропинку с обеих сторон окружали тенистые ивы, над головой простиралось бесконечное голубое небо. От пейзажа веяло таким спокойствием, что мне стало не по себе. За последнее время я успел привыкнуть к мраку, и дорога казалась мне чересчур идиллической. Того и гляди, из-за пологих холмов вылетит векс или еще какая-нибудь дрянь похлеще.

Или небо рухнет на голову в самый неожиданный момент.

Моя жизнь изменилась абсолютно непредсказуемым образом.

Что я делаю на этой тропинке? Куда я на самом деле иду?

Кто я такой, чтобы вмешиваться в борьбу между силами, природа которых остается для меня загадкой? И что у меня есть? Сбежавшая кошка, никуда не годный барабанщик, пара садовых ножниц и Галилей в юбке, по утрам предпочитающий выпить чашечку «Овалтина»? И со всем этим добром я собираюсь спасти девушку, которая не хочет, чтобы ее спасали?

— Подожди, глупое ты животное!

Линк едва поспевал за Люсиль, которая, выписывая зигзаги, бежала впереди нас, как будто точно знала дорогу. В отличие от меня.

Прошло два часа, а солнце все также беспечно светило нам в лицо, и мне становилось все больше и больше не по себе. Лив и Линк шли впереди, она изо всех сил пыталась избегать меня, ну или по крайней мере — сложившейся ситуации.

Мне не в чем ее упрекнуть. Она видела мою маму и слышала все, что рассказала мне Эмма. Лив знала, на что Лена пошла ради меня, и что ее странному, темному поведению нашлось объяснение. На первый взгляд ничего не изменилось, но только на первый взгляд. Во второй раз за это лето небезразличная мне девушка — которой к тому же небезразличен я, — не может смотреть мне в глаза.

Поэтому она убивала время, идя рядом с Линком, пытаясь научить его британскому сленгу и притворяясь, что ее веселят его шутки.

— Твоя комната — никудышная. Твоя машина — просто полный отстой, — дразнила его Лив, но в ее голосе слышалась грусть.

— Откуда ты знаешь?

— А ты на себя посмотри, — с отсутствующим видом ответила Лив, прекрасно понимая, что у нее не получается отвлечься.

— Сама посмотри, — кокетливо заявил Линк, проводя рукой по волосам, чтобы убедиться, что они торчат во все стороны, как положено.

— Так-так, что у нас тут: ты — деревенщина и зануда, — вымученно улыбнулась Лив.

— А это хорошо?

— Да вообще — лучше не бывает!

Старина Линк! Его фирменный шарм, а точнее — его отсутствие, безотказно работает даже в самых безвыходных ситуациях.

— Слышите? — резко остановилась Лив. — Кто-то поет!

Вообще-то обычно пение слышу я, но на этот раз услышали все. Исполнение ни в какое сравнение не шло с гипнотизирующим голосом, поющим «Семнадцать лун». Пели плохо, прямо-таки отвратительно. Люсиль замяукала, выгнув дугой спинку.

— Это еще что? — огляделся по сторонам Линк.

— Не знаю, похоже на…

— Как будто кому-то плохо? — прислушалась Лив.

— Я хотел сказать, похоже на «Опираясь на руку вечности» — старый псалом, который Сестры поют в церкви.

Как ни странно, я оказался прав: нам навстречу, под ручку с Тельмой, как ни в чем не бывало шла бабушка Пру, будто направляясь в церковь в воскресенье. На ней было белое платье в цветочек, белые перчатки и любимые бежевые ортопедические туфли.

Чуть позади трусил Харлон Джеймс — собачка бабушки Пру размером примерно с ее лакированную сумочку. Эти трое будто просто вышли на прогулку теплым летним вечером. Люсиль мяукнула и села на дорожке перед нами.

Линк остановился и озадаченно почесал затылок:

— Чувак, у меня снова галлюцинации? Или это твоя сумасшедшая бабуля со своей блохастой болонкой?

Я растерялся, судорожно пытаясь понять, не очередной ли это чародейский морок: стоит нам подойти поближе, как из тела моей бабушки выйдет Сэрафина и убьет нас всех.

— Может, это Сэрафина? — поделился я опасениями, в поисках хоть какого-то логического объяснения этого совершенно нелогичного явления.

— Не думаю, — покачала головой Лив. — Фурии катаклизмов могут вселяться в тела других людей, но не в двоих одновременно. Тем более троих. Если считать собаку.

— Ну кто ж станет считать собаку? — скривился Линк.

Мне немножко захотелось — даже не немножко — убраться отсюда подальше и подумать обо всем этом в каком-нибудь другом месте, но нас уже засекли. Бабушка Пру, или то, что выглядело, как она, помахала нам платочком.

— Спасайся, кто может? — робко спросил Линк.

— Итан, я все ноги стоптала, пока тебя искала! — воскликнула бабушка Пру, шаркая к нам по траве. — Тельма, не отставай!

Люсиль замяукала на них. Даже издалека я узнал бабушкину ковыляющую походку, а уж начальственный ее тон ни с чьим не спутаешь.

— Нет, это она. Не успели…

— Как они здесь очутились? — озадаченно спросил Линк.

Да, одно дело узнать, что Карлтон Итон доставляет почту в Lunae Libri, а другое — встретить собственную столетнюю бабушку разгуливающей по тоннелям в воскресном платье.

Бабушка Пру, бодро орудуя тростью, взбиралась по тропинке.

— Уэсли Линкольн! Ты так и будешь стоять и смотреть, как старая женщина выбивается из сил?! Будь любезен подойти сюда и помочь мне подняться на холм!

— Да, мэм! То есть — нет, мэм! — Линк, споткнувшись, рванул к бабушке и взял ее под руку, а я поддержал ее с другой стороны, постепенно приходя в себя.

— Бабушка Пру, а как ты сюда попала?

— Полагаю, тем же путем, что и ты — через одну из этих дверей. Ту, что прямо позади баптистской миссии. Я прогуливала тут воскресную школу, когда твоих родителей еще в проекте не было.

— Но откуда ты узнала про тоннели? — спросил я, решив, что вряд ли она следила за нами.

— Я в этих тоннелях была чаще, чем алкоголик зарекается не пить! Думаешь, кроме тебя, никто не знает, что творится в этом городе?

Бабушка все знала! Она была одной из немногих смертных, которым удалось прикоснуться к чародейскому миру. Как маме, Мэриан и Карлтону Итону.

— А бабушка Грейс и бабушка Мерси в курсе?

— Конечно, нет! Эти девчонки даже под страхом смертной казни не смогут держать язык за зубами, поэтому папа рассказал только мне. А я ни единой живой душе не проговорилась, только Тельме.

— И то когда уже не смогла сама спускаться по лестнице, — преданно посмотрела на бабушку Тельма.

— Не рассказывай сказки, Тельма, ты же знаешь, что это неправда. — Бабушка отмахнулась от нее носовым платком.

— Вас послала за нами доктор Эшкрофт? — встревоженно посмотрела на них Лив, оторвавшись от своего блокнота.

— Я не в том возрасте, чтобы быть девочкой на побегушках, — фыркнула бабушка Пру. — Захотела и пришла.

— А тебе, — продолжала она, показывая на меня пальцем, — крупно повезет, если Эмма не станет искать тебя здесь! С тех пор как ты сбежал, она целыми днями варит куриные кости!

Если бы она знала… Ладно, допустим, она все знает, но тоннели все же не самое подходящее место для пожилой дамы.

— Так, а что ты тут делаешь, бабушка Пру?

— Принесла тебе кое-что, — ответила бабушка Пру, открыла сумочку и протянула ее нам.

Под портновскими ножницами, талонами и карманной Библией лежала толстая пачка пожелтевших бумаг, аккуратно перевязанная бечевкой.

— Ну чего вы ждете, доставайте!

Да я лучше заколю себя этими самыми ножницами! Чтобы я рылся в сумочке своей бабушки?! Да ни за что! Более грубое нарушение южного этикета даже представить сложно. Видимо, в Англии тоже не принято, чтобы мужчины лазили по женским сумочкам, потому что Лив заметила мое замешательство и пришла на помощь:

— Разрешите?

— Так я их за этим и принесла!

— Такие старые, — пробормотала Лив, вытаскивая бумаги и раскладывая их на мягкой траве. — Неужели это они?!

Бумаги напоминали какие-то схемы или планы, нарисованные разными цветами и разными людьми. Они были аккуратно начерчены на миллиметровке, по линейке. Лив разгладила листы, и я увидел множество линий, пересекающихся друг с другом.

— Возможно, и так. Смотря о чем ты подумала.

— Это карты тоннелей. — Лив дрожащими пальцами провела по бумагам и подняла взгляд на бабушку Пру. — Позвольте спросить, мэм, откуда они у вас? Я никогда такого не видела, даже в Lunae Libri.

— Мне они достались от папы, а ему — от дедушки. Эти бумаги старее праха.

Я потерял дар речи. Лена ошибалась, думая, что без нее моя жизнь станет нормальной. Моя семья была слишком тесно связана с чародеями, и проклятье Дачанисов тут ни при чем.

— Они далеко не закончены. Я в свое время была настоящей чертежницей, но проклятый бурсит все испортил…

— Я пыталась помочь, но мне далеко до твоей бабушки, — словно оправдываясь, добавила Тельма, но бабушка Пру лишь замахала на нее носовым платочком.

— Это ты чертила?!

— Не все, некоторые, — ответила бабушка.

Она оперлась на трость и гордо расправила плечи.

— Но как??? Ведь тоннели — бесконечны, — благоговейно глядя на карты, спросила Лив.

— Потихоньку, девочка, потихоньку. На этих картах — далеко не все тоннели. Почти вся Каролина и немного Джорджии. Дальше мы пока не заходили.

Невероятно! Как моя рассеянная бабушка могла начертить карту чародейских тоннелей?!

— А как тебе удалось скрыть это от бабушки Грейс и бабушки Мерси, ведь вы же почти все время проводите вместе?

— Вообще-то, Итан, мы не всегда жили вместе. Да и по четвергам я ни в какой бридж не играю, — понизив голос, шепнула она мне на ухо, как будто боялась, что Мерси и Грейс услышат ее.

Я попытался представить, как бабушка Пру зарисовывает схемы тоннелей, пока другие пожилые тетушки из ДАР играют в карты в актовом зале при церкви.

— Бери. Думаю, тебе они понадобятся, если собираешься какое-то время побыть здесь, тут и заблудиться недолго. Я пару раз так запуталась, что насилу вернулась в Южную Каролину!

— Спасибо, бабушка Пру, но… — начал было я и осекся.

Как ей все это объяснить? Арклайт, мои видения, Лена, Джон Брид, Великий барьер, вызванная раньше срока луна, пропавшая с неба звезда, безумные показатели селенометра… И уж тем более — появление Сэрафины и Абрахама. Не самая подходящая история для старожилов Гэтлина. Бабушка Пру замахала на меня платочком:

— Заблудишься в два счета, и глазом моргнуть не успеешь. Если не хочешь попасть впросак, будь повнимательней!

— Конечно, мэм, — привычно согласился я, думая, что понимаю, к чему она клонит, но разговор принял неожиданный оборот — не менее неожиданный, чем если бы Саванна Сноу заявилась на репетицию церковного хора в платье без рукавов и жвачкой во рту.

— А теперь, дружок, слушай меня внимательно, — воздела костлявый палец бабушка Пру. — Карлтон на днях крутился вокруг меня и разнюхивал, не знаю ли я, кто взломал чародейскую дверь на пустыре, где проходила ярмарка. Потом я узнаю, что эта маленькая Дачанис пропала, вы с Уэсли сбежали, и этой девчонки, которая живет у Мэриан — ну той, которая пьет чай с молоком, — тоже не видать! По-моему, даже для Гэтлина чересчур много совпадений! Что бы вы ни задумали, карты вам понадобятся, и я хочу, чтобы вы взяли их. У меня нет времени с вами тут препираться!

Вот так новости! Карлтон разносит не только письма, но и сплетни. А насчет бабушки Пру я оказался прав — она знала, почему мы здесь, хоть виду и не подавала.

— Спасибо за беспокойство, бабушка Пру!

— А кто тут беспокоится? Никто! Только карты возьмите, — добавила она, погладив меня по руке. — Даже слепая белка иногда находит орешек!

— Надеюсь, мэм!

— Тогда перестань тратить время на болтовню с пожилыми дамами и поторопись — если встретишь проблемы на полпути, считай — избавлен от половины проблем, — провозгласила бабушка Пру, еще раз погладила меня по руке и взяла свою трость.

— Будет воля Божья, и крики не восстанут,[12] — заключила она, уводя от нас Тельму.

Люсиль побежала за ними, звеня колокольчиком на ошейнике. Бабушка Пру остановилась и улыбнулась:

— Она тебе еще пригодится. Ждала удачного момента, чтобы спустить ее с бельевой веревки. Она знает парочку фокусов, вот увидишь. Не потерял ее жетон?

— Нет, мэм, он у меня в кармане.

— Надо колечко, чтобы к ошейнику прицепить, а пока смотри не потеряй.

Бабушка Пру развернула мятную конфету и бросила ее Люсиль.

— Не обижайся, что обозвала тебя «дезертиркой», девочка, ты же понимаешь. Мерси иначе не позволила бы мне отдать тебя.

Люсиль понюхала конфетку, а Тельма помахала нам на прощание, широко улыбаясь, словно Долли Партон:

— Удачи тебе, малыш!

Они спустились с холма, а я смотрел им вслед и думал: интересно, чего еще я не знаю о своей семье? Может, еще кто-то из моих родственников, которых я считаю выжившими из ума и ничего не соображающими, на самом деле пристально следит за каждым моим шагом? Кто еще из моей родни в свободное время охраняет тайны чародейских свитков или рисует карты мира, о существовании которого большая часть жителей Гэтлина даже не подозревает?

Люсиль лизнула леденец. Если она и в курсе, то рассказывать мне ничего не собиралась.

— Ладно, значит, у нас есть карта. Ну это уже что-то, правда, М. М.?

После ухода бабушки Пру и Тельмы Линк заметно повеселел.

— Лив? — окликнул я, но она даже головы не повернула, одной рукой листая блокнот, а другой держа карту.

— Вот Чарльстон… А это, наверное, Саванна. Если предположить, что арклайт вел нас к южному проходу, в сторону побережья…

— А почему в сторону побережья? — перебил ее я.

— Потому что нам на юг. Мы же идем за Южной звездой, не забыл? — раздраженно посмотрела на меня Лив. — Здесь столько разветвляющихся дорог! По карте мы всего в нескольких часах пути от двери-колодца Саванны, но на практике это может означать все, что угодно.

Лив права: если законы времени и пространства в чародейском мире отличаются от наших, то мы можем с тем же успехом сейчас оказаться в Китае.

— Даже если бы мы знали, где находимся, то пришлось бы потратить несколько дней, чтобы найти это место на карте. У нас нет на это времени.

— Тогда лучше не терять его зря.

Но теперь у нас есть хоть что-то. Есть надежда, что мы действительно сможем отыскать Лену. То ли я и правда считал, что карты помогут, то ли просто был уверен, что найду ее.

Неважно, главное — вовремя найти Лену.

Будет воля Божья, и крики не восстанут.

6.19

ПЛОХАЯ ДЕВЧОНКА

Однако вскоре оптимизма у меня поубавилось. Чем больше я думал о том, как найти Лену, тем больше думал о Джоне. Что, если Лив права, и Лена никогда не станет такой какой я ее помню?

Что, если мы опоздали? Мне вспомнились ее руки, испещренные причудливыми узорами…

Я настолько погрузился в размышления, что не заметил, как у меня в голове зазвучали слова, сначала тихо, потом чуть громче. Мне показалось, что я слышу Ленин голос, но вскоре я узнал знакомую мелодию и понял, что ошибался.

Семнадцать лун, в семнадцать лет

Ты знаешь боль и страха бред.

Жди, и он придет из грез.

Семнадцать лун, семнадцать слез…

Песня предречения. Что мама пытается этим сказать? «У тебя мало времени» — ее слова продолжали звучать у меня в голове. «Жди, и он придет из грез»… Может, она говорит об Абрахаме?

Если это так, то что же делать?

Я задумался и не сразу понял, что Линк обращается ко мне:

— Слышал?

— Песню?

— Какую песню?

Он приложил палец к губам; мы замолчали. За спиной у нас раздавался странный звук: шелест сухих листьев и низкое завывание ветра. Только вот ветра-то не было!

— Я не понимаю, что… — начала Лив, но Линк шикнул на нее. — А что, американские парни все такие смельчаки?

— Подожди, Лив, — осадил ее я и огляделся по сторонам. — Я тоже слышал.

Вокруг не было ни единой живой души, Люсиль навострила ушки, а дальше все произошло так быстро, что мы и глазом моргнуть не успели.

Потому что живых душ вокруг действительно не было.

Зато был Охотник, брат Мэкона — и его убийца.

Он материализовался в нескольких метрах от нас. Сначала из тумана появилась его зловещая, нечеловеческая улыбка, а потом и он сам. Рядом с ним, из ниоткуда, с разрывающим душу звуком возникли другие инкубы, один за другим, словно звенья цепи, и окружили нас. Цепь замкнулась.

Все кровососущие инкубы были похожи друг на друга, как две капли воды, — черные глаза и белые клыки. Все, кроме одного, шею которого обвивала длинная коричневая змея. Я сразу узнал Ларкина, кузена Лены и прислужника Охотника. Его глаза были такого же желтого цвета, как у змеи. Медленно извиваясь, она сползла по его плечу.

— Змееныши. Предатели. Смотрите, чтобы она вас не укусила, — прошипел Ларкин, кивнув на своего питомца. — Хотя есть много способов укусить врага…

— Не могу не согласиться, — захохотал Охотник, показав клыки.

За ним притаилось жуткое создание: огромная морда, как у сенбернара, но вместо больших влажных собачьих глаз на нас с ненавистью смотрели маленькие желтые глазки. Шерсть на загривке стояла дыбом, как у волка. Да, неплохую зверюшку он себе завел.

Лив вцепилась мне в руку, не в силах отвести взгляд от Охотника и его собаки. Она наверняка видела кровососущих инкубов только на картинках в чародейских энциклопедиях.

— Это пекхаунд. Они умеют идти на запах крови. Так что держитесь от нее подальше, — закурив, сообщил нам Охотник. — Итан, смотрю, ты нашел себе смертную подружку! Как раз вовремя, эта хранительница серьезно намерена не дать тебе пропасть!

Он мерзко засмеялся, выдыхая широкие кольца дыма в идеально голубое небо.

— Мне даже почти захотелось вас отпустить… почти, — добавил он, взглянул на пекхаунда, и тот глухо зарычал.

— Может… может, отпустишь нас? — запинаясь, спросил Линк. — Мы никому не скажем, клянемся!

Какой-то инкуб расхохотался. Охотник резко обернулся, взглянул на него, и демон тут же заткнулся. Сразу понятно, кто тут командует.

— А мне-то что? Я, кстати, люблю быть в центре внимания, по мне сцена плачет. — Он подошел к Линку, но смотрел только на меня. — Да и кому вы расскажете? Мэкона моя племяшка уже прикончила, наверно, не рассчитывала, что все так обернется!

Пекхаунд брызгал слюной, как и инкубы — не менее верные псы Охотника. Один двинулся в сторону Лив — она подпрыгнула, еще крепче вцепившись в мою руку.

— Перестань нас запугивать! — рискнул я, но мне не удалось никого провести, и инкубы взревели от хохота.

— Считаешь, мы пытаемся напугать вас? А я-то думал, у тебя мозгов побольше, Итан! Мы с мальчиками просто проголодались, сегодня еще даже не завтракали.

— Вы же не собираетесь… — тихо пропищала Лив.

— Не волнуйся, дорогуша, — подмигнул ей Охотник. — Может быть, тебе повезет, мы просто прокусим твою нежную шейку, и ты станешь одной из нас.

Мне даже в голову не приходило, что инкубы могут превращать людей в себе подобных! Неужели это правда? Охотник бросил окурок в траву, рядом с колокольчиками. Меня поразил этот контраст: целая стая одетых в кожу инкубов с дымящимися сигаретами в зубах стоит на солнечной лужайке, словно из фильма «Звуки музыки»,[13] и собирается убить нас под радостное щебетание птиц.

— Приятно поболтать с вами, малыши, но что-то я заскучал. Не могу долго заниматься чем-то одним.

Он медленно повернул голову так далеко, как обычному человеку не под силу. Охотник убьет меня, а его дружки разберутся с Линком и Лив. Я лихорадочно соображал, что делать, а сердце билось, как сумасшедшее.

— Ну что, за дело! — прошипел Ларкин, высовывая раздвоенный змеиный язык.

Лив уткнулась мне в плечо — она не хотела смотреть на это. С Охотником мне не справиться, но должна же у него быть ахиллесова пята?

— По команде, — зарычал Охотник, — в живых никого не оставлять!

Арклайт! У меня же есть единственное в мире оружие против инкуба, хотя я понятия не имею, как им пользоваться! И все-таки я полез в карман, но Лив прошептала:

— Нет, это бессмысленно.

Она закрыла глаза; я обнял ее и прижал к себе. Напоследок я успел подумать о двух девушках, которые так много значат для меня: мне не суждено спасти Лену, а Лив погибнет из-за меня.

Но Охотник вдруг испуганно склонил голову набок и прислушался. Так волк прислушивается к вою другого волка. Он отступил назад, остальная свора последовала за ним, даже Ларкин и адский пекхаунд. Прихвостни Охотника посматривали то друг на друга, то на вожака, ожидая указаний. Охотник медленно попятился, уводя за собой остальных. Он изменился в лице, став больше похожим на человека, чем на демона.

— Что происходит? — шепотом спросила Лив.

— Не знаю.

Охотник и его приспешники в полной растерянности кружили вокруг нас, постепенно отступая, как будто их контролировала невидимая сила. Но почему?!?!

— Скоро увидимся, — пристально взглянул на меня Охотник. — Гораздо раньше, чем ты думаешь.

Они действительно уходили. Охотник тряс головой, словно пытаясь сбросить с себя что-то или кого-то. Как будто у стаи появился новый вожак, и ему пришлось подчиниться.

И этот вожак обладал поразительной силой убеждения и красотой.

В паре метров от нас, прислонившись к дереву, стояла Ридли с развернутым леденцом в руках. Инкубы исчезали один за другим.

— Кто это? — спросила Лив.

Сестра Лены выглядела в своем стиле: светлые волосы с розовыми прядями, странная мини-юбка на лямках и сандалии с шипами. Ну чем не чародейский вариант Красной Шапочки? Несет, наверно, ядовитые булочки своей злобной бабушке… В «Изгнании» Лив не очень хорошо рассмотрела Ридли, зато теперь ей представилась такая возможность.

— Настоящая плохая девчонка, — не сводя глаз с Ридли, протянул Линк.

— Черт, утомилась я с вами, — заявила Ридли, выкинула леденец и, самоуверенно покачивая бедрами, направилась в нашу сторону.

— Это ты нас спасла? — Лив все еще трясло.

— А кто же еще? Ладно, Мэри Поппинс, не стоит благодарности. Надо валить отсюда. Ларкин — идиот, а вот дядя — ему не чета, на него мои чары подействуют ненадолго.

Брат, дядя — с семейного древа Лены упало не одно червивое яблоко. Ридли повисла у меня на руке, или, скорее — повисла на Лив, которая повисла на мне и, сняв очки, сердито сверкнула глазами.

— Да что же это такое? — возмутилась Лив. — Американцы, что, кроме Мэри Поппинс, больше никого не знают?

— Боюсь, нас должным образом не представили. Хотя последнее время ты часто попадаешься мне на глаза, — прищурилась на нее Ридли. — Меня зовут Ридли, я — двоюродная сестра Лены.

— А меня — Лив. Мы с Итаном вместе работаем в библиотеке.

— Ну, раз уж я видела тебя в чародейском клубе, а теперь — в тоннеле, полагаю, речь идет не об этой избе-читальне в дыре под названием Гэтлин. Значит, ты — хранительница. Тепло?

— Вообще-то я еще учусь, — ответила Лив, отпуская мою руку, — но подготовку прошла обширную.

— Однако недостаточную, поскольку сирену ты все-таки не узнала. — Ридли смерила ее презрительным взглядом, надула пузырь из жвачки и лопнула прямо Лив в лицо. — Пойдемте, пока дядя не одумался.

— Мы никуда с тобой не пойдем.

— Хочешь стать обедом моего дяди — не вопрос! Это, конечно, твое личное дело, но должна предупредить — он совершенно не умеет вести себя за столом.

— Зачем тебе помогать нам? — настороженно спросил я. — В чем подвох?

— Ни в чем. Не хочу, чтобы с моим пупсиком что-нибудь случилось, — добавила она, посмотрев на Линка, который еще не до конца пришел в себя от ее появления.

— Потому что я для тебя так много значу, да, детка? — оборвал ее Линк.

— Не строй из себя обиженного! Мы с тобой славно повеселились, — с неожиданной обидой в голосе ответила Ридли.

— Как скажешь, детка.

— Не называй меня деткой! — Ридли встряхнула волосами и надула еще один пузырь. — Хотите — идемте со мной, не хотите — оставайтесь здесь и думайте сами, как разбираться с моим дядюшкой! Кровавая стая пойдет по вашему следу, стоит мне убраться из их голов.

Ридли отвернулась и пошла прочь. Кровавая стая. Отличное название. Лив сказала вслух то, о чем подумали мы все.

— Ридли права. Если стая идет по нашему следу, мы и глазом моргнуть не успеем, как они нас нагонят. У нас нет выбора.

Она пошла в лес за Ридли. Мне совершенно не хотелось никуда идти с Ридли, но еще меньше меня прельщала перспектива остаться на растерзание стае кровососущих инкубов. Мы с Линком даже не переглянулись, но, видимо, наши мнения совпали, и мы одновременно двинулись за девчонками.

Ридли знала, куда идет, но Лив, тем не менее, продолжала следить за нашим путем по карте. Ридли прошла через луг, свернув с тропинки, и быстро направилась к деревьям, несмотря на высоченные каблуки. Линк нагнал ее:

— И все-таки, Рид, что ты тут делаешь?

— Мне даже неловко в этом признаваться, но я помогаю тебе и твоему маленькому цирку-шапито.

— Ну да, — хохотнул Линк. — Перестань, Рид, на меня твои леденцы больше не действуют!

По мере приближения к деревьям трава становилась все выше и выше, осока резала ноги, но я не останавливался. Мне не меньше Линка хотелось узнать, почему Ридли вдруг решила спасти нас.

— У меня нет четкого бизнес-плана, Горячий Стержень. Я пришла не ради тебя — я просто хочу помочь своей кузине.

— Да тебе же наплевать, что будет с Леной! — не выдержал я.

— Знаешь, на кого мне плевать, Короткая Соломинка? На тебя, — остановившись, обернулась ко мне Ридли. — Но по неизвестной мне причине между тобой и моей кузиной существует связь, и, возможно, кроме тебя, никто больше не сможет убедить ее повернуть обратно, пока еще не поздно.

Я застыл на месте. Лив холодно посмотрела на Ридли и спросила:

— То есть пока она еще не добралась до Великого барьера? О котором рассказала ей ты?

— Приз в студию! — провозгласила Ридли. — Эта хранительница и правда неплохо соображает. Но о барьере ей рассказала не я, а Джон. Он просто одержим этой идеей!

— Джон? Тот самый Джон, с которым ты ее познакомила? Парень, с которым ты уговорила ее сбежать? — закричал на нее я, мне было уже плевать, даже если меня услышит кровавая стая.

— Полегче на поворотах, Короткая Соломинка. Хочешь — верь, хочешь — нет, Лена сама решает, что ей делать. Она сама хотела пойти туда, — немного успокоившись, добавила Ридли.

Я вспомнил, как Лена и Джон говорили о месте, где они смогут стать теми, кем они на самом деле являются. Конечно, Лена хотела отправиться туда. Она мечтала об этом всю свою жизнь.

— Ридли, а почему ты вдруг передумала? Почему ты вдруг захотела остановить ее?

— Барьер опасен. Это не то, что она думает.

— То есть Лена не знает, что Сэрафина пытается призвать семнадцатую луну раньше времени? А вот тебе это прекрасно известно!

Я попал в точку: Ридли отвела взгляд и начала нервно грызть ногти — невротические привычки одинаковы что у смертных, что у чародеев.

— И у Сэрафины есть могущественный покровитель.

Абрахам. Письмо мамы к Мэкону встало у меня перед глазами. Сэрафина заодно с Абрахамом, который обладает достаточной силой, чтобы помочь ей призвать луну.

— Абрахам, — тихо произнесла Лив. — Как мило!

— И ты ничего не сказала Лене? — вспылил Линк. — Ты что, совсем с ума сошла?

— Я…

— Она просто трусиха, — перебил я Ридли.

— Трусиха?!

Ридли выпрямилась, и в ее желтых глазах полыхнула ярость.

— Трусиха?! Просто потому, что я не хочу умереть? Да ты хоть представляешь себе, что моя тетя и это чудовище сделают со мной? — Ее голос задрожал, но она сдержалась. — Хотела бы я посмотреть на тебя, Короткая Соломинка, если бы ты оказался лицом к лицу с ними. По сравнению с Абрахамом, мама Лены безобидна, как твоя маленькая киска!

Люсиль громко зашипела.

— Но это все не имеет значения, если Лена не доберется до барьера. И если ты хочешь остановить ее, надо пошевеливаться. Я не знаю, как туда добраться, но могу довести вас до того места, где я оставила их.

— А как же вы тогда собирались добраться до барьера? — недоверчиво спросил я.

— Джон знает дорогу.

— А он знает, что там вас будут поджидать Абрахам с Сэрафиной? — спросил я, и мне в голову вдруг пришло, что он мог обманывать Лену все это время.

— Не знаю, — покачала головой Ридли. — Этот парень — темная лошадка. С ним все не так просто.

— А как же нам отговорить ее? Я уже один раз пытался, но ничего не вышло.

— Это твое дело, любовничек. Держи, вдруг это как-то поможет.

Ридли протянула мне потрепанный блокнот со спиральным переплетом. Я узнал бы его из тысячи. Сколько вечеров я провел, глядя, как Лена пишет в нем…

— Ты украла ее дневник?

— Фу, какое некрасивое слово! — тряхнула волосами Ридли. — Почему сразу «украла»? Позаимствовала на некоторое время, и скажи мне за это спасибо! Может, среди всей этой противной сентиментальной писанины тебе удастся отыскать что-то полезное.

Я расстегнул рюкзак и убрал блокнот. Так странно снова держать в руках предмет, дорогой сердцу Лены… Теперь все ее секреты лежали у меня в рюкзаке, а все секреты моей матери — в кармане джинсов. Наверное, еще пара-тройка секретов, и я не выдержу.

Лив продолжала с недоверием смотреть на Ридли, блокнот Лены ее мало интересовал.

— Подожди, то есть теперь мы должны поверить, что ты вдруг стала хорошей?

— Ни в коем случае! Хуже девчонки, чем я, не найти! И мне совершенно наплевать, что вы обо мне думаете! Кстати, милочка, я вот все пытаюсь понять, а ты-то что тут делаешь?

Я встал между девчонками, решив успокоить Ридли, пока она не достала очередной леденец и не заставила Лив саму пойти к Охотнику и предложить ему себя в качестве закуски.

— То есть все так просто? — спросил я. — Ты хочешь помочь нам найти Лену?

— Точно, Короткая Соломинка! Мы можем не нравиться друг другу, но у нас есть общий интерес. Мы любим одного и того же человека, и этот человек в беде, поэтому я пришла к тебе. А теперь пошевеливайтесь, пока дядя не догнал нас.

— Да-а-а, неожиданный поворот, — протянул Линк.

— Только не надо преувеличивать! Я быстренько стану плохой, как только мы уговорим Лену вернуться.

— А это еще неизвестно, Рид. Вдруг Волшебник страны Оз подарит тебе настоящее сердце, если мы убьем Злую Ведьму?

— Очень надо, — отвернулась Ридли и зашагала по грязи на своих шпильках.

6.19

ПОСЛЕДСТВИЯ

Мы старались не отставать от Ридли, которая быстро шла вперед, все дальше углубляясь в лес. Лив следовала за ней по пятам, все время глядя то на карту, то на селенометр — она доверяла Ридли не больше нашего. Меня охватило странное беспокойство: с одной стороны, я верил Ридли, возможно, ей и правда небезразлично, что будет с Леной. Если есть хоть малейший шанс, что она говорит правду, я должен пойти с ней, ведь я в неоплатном долгу перед Леной. Не знаю, есть ли у нас будущее. Может быть, Лена никогда не станет той девушкой, в которую я влюбился. Но сейчас это неважно.

Арклайт резко нагрелся, я вытащил его из кармана, ожидая увидеть радужное сияние, но поверхность шара оказалась абсолютно черной. Я посмотрел на собственное отражение в арклайте и решил, что теперь-то уж он точно сломался, никакой логики.

Увидев арклайт, Ридли остолбенела.

— Ты откуда его взял, Короткая Соломинка?

— Мэриан подарила, — уклончиво ответил я, решив не рассказывать ей, кто подарил его моей маме.

— Ну что ж, твои шансы на успех немного возросли. Не думаю, что тебе удастся загнать туда дядю Охотника, но, может быть, кого-нибудь из его стаи.

— Я точно не знаю, как им пользоваться, — признался я.

— А что, маленькая мисс Всезнайка тебе не рассказала? — удивилась Ридли.

Лив покраснела, а Ридли неторопливо развернула пластинку жевательной резинки ядовито-розового цвета и, засунув ее в рот, объяснила:

— Надо прикоснуться арклайтом к инкубу, а значит, придется подойти к нему достаточно близко.

Ридли сделала шаг в мою сторону.

— Ну и что, — оттолкнул ее Линк, — нас двое. Можем попробовать перекинуть его.

Лив быстро записывала все, что говорит Ридли, в блокнот.

— Может, Линк и прав, — ответил я. — Мне что-то не хочется подходить к ним близко. Но если другого выхода нет, придется попытаться.

— А потом надо наложить чары, ну, произнести заклинание, и все такое, — самодовольно улыбаясь, добавила Ридли и прислонилась к дереву.

Она прекрасно понимала, что мы не знаем заклинания. Люсиль присела у ее ног и внимательно посмотрела на нее.

— А заклинание ты нам не скажешь?

— А откуда мне его знать? Вообще-то это очень редкая штука.

— Мы идем правильно, — перебила нас Лив, аккуратно разглаживая карту на коленях. — Если идти дальше на восток, рано или поздно тропинка выведет нас к морю.

— То есть нам туда? — с сомнением в голосе спросил Линк. — В лес?

— Не бойся, Горячий Стержень. Мы же с тобой как Гензель и Гретель, как-нибудь выберемся!

Ридли подмигнула Линку, как будто он до сих пор оставался под властью ее чар. На самом деле так и было, но к ее способностям сирены это уже не имело никакого отношения. Наверно, Ридли — что-то вроде ветрянки: ею болеют только один раз. Линк прошел мимо нее в кусты, процедив сквозь зубы:

— Спасибо, сам справлюсь. А ты пока еще одну жвачку возьми.

— Ну сколько можно писать? — Ридли нетерпеливо бросила камешек в сторону кустов.

— Я все слышу, — донесся оттуда голос Линка.

— Прекрасно! Значит, у тебя хоть с ушами проблем нет!

Лив посмотрела на меня, закатив глаза. Всю дорогу Линк и Ридли постоянно препирались.

— Знаешь, твои комментарии делу не помогают! — отозвался Линк.

— Тебе помочь, дорогой? — язвительно спросила Ридли.

— Слабо, Рид, — крикнул он в ответ.

Ридли пошла к Линку, чем напрочь шокировала Лив. Заметив ее реакцию, сирена довольно улыбнулась и снова присела на траву.

Я разглядывал шар. Чернота ушла, он стал переливаться оттенками зеленого. В этом не было никакого смысла, просто цвета постоянно менялись. Наверное, Линк прав: я сломал его. Ридли недоуменно приподняла бровь и полюбопытствовала:

— А почему он стал такого цвета?

— Он работает как компас. Если светится — значит, правильно идем. Ну, по крайней мере раньше было так.

— М-м-м, не знала, что у арклайтов есть такая функция, — протянула Ридли, потеряв интерес к шару.

— Уверена, ты много чего не знаешь, — невинно улыбнулась ей Лив.

— Осторожней, детка, а то отправлю тебя искупаться в речке!

Я посмотрел на арклайт — с ним творилось что-то странное. Свет пульсировал с такой яркостью и интенсивностью, какой я не видел с тех пор, как мы ушли с кладбища Бонавентура. Я повернулся и, показывая шар Лив, неожиданно для самого себя произнес:

— Эль, ты глянь на это!

Ридли резко повернулась ко мне, и я обмер.

Я назвал Лив «Эль».

Для меня существовала только одна «Эль». Лив не обратила внимания на мою оговорку, в отличие от Ридли, в глазах которой зажегся нехороший огонек, как будто она вот-вот достанет леденец. Она уставилась на меня, и я почувствовал, как теряю силу воли и контроль над телом. Арклайт выпал из рук и покатился по мху. Лив ничего не заметила, присела на корточки и посмотрела на него:

— Странно! Снова горит зеленым… Нас опять собираются проведать Эмма, Арелия и Твайла?

— А может, это бомба? — отозвался Линк.

Язык меня не слушался. Давненько она не испытывала на мне свои способности, пронеслось у меня в голове, прежде чем я рухнул навзничь. Может, на Линка перестали действовать ее чары, а может, она и правда сдерживалась. Неожиданно.

— Если ты обидишь мою сестру… если ты хотя бы подумаешь о том, чтобы обидеть мою сестру, то остаток своей жалкой жизни будешь моим рабом. Понял, Короткая Соломинка?

Моя голова непроизвольно поднялась и повернулась почти на сто восемьдесят градусов, я чуть шею не сломал. Глаза открылись и уставились в горящие недобрым желтым огнем глаза Ридли. Они горели так ярко, что у меня закружилась голова.

— Перестань! Ридли, ради бога, не делай глупостей!

Я услышал голос Лив, и в ту же минуту моя голова снова упала, я не успел перехватить контроль. Лив и Ридли встали напротив друг друга. Лив скрестила руки на груди, а Ридли обеими руками сжимала леденец.

— Остынь, Мэри Поппинс! Короткая Соломинка — мой друг.

— А так и не скажешь! — повысила голос Лив. — Не забывай, что мы вообще-то рискуем жизнью, чтобы спасти Лену!

Их лица освещались вспышками яркого света, арклайт пульсировал все сильнее, светя на весь лес.

— Не суй свой нос куда не надо, подруга! — Ридли смерила Лив холодным взглядом.

— Не будь дурой! Если Итан не любит Лену, то что мы тогда делаем посреди этой проклятой чащи?

— Отличный вопрос, хранительница! Я знаю, зачем я здесь, а ты что тут делаешь? Если ты, конечно, не влюблена в любовничка, — угрожающе ответила Ридли, приближаясь к Лив, но та не двинулась с места.

— Что я тут делаю? Южная звезда исчезла, фурия катаклизмов призывает луну до срока где-то у мифического Великого барьера, а ты спрашиваешь меня, что я тут делаю? Издеваешься, что ли?

— То есть любовничек тут ни при чем?

— Итан, который, кстати, на данный момент ничьим любовничком не является, ничегошеньки не знает о мире чародеев! Он по уши влип, без хранителя ему не обойтись, — стойко держалась Лив.

— Но ты-то пока еще не хранительница! Просить тебя о помощи — то же самое, что предлагать медсестре провести операцию на открытом сердце. К тому же, насколько мне известно, на этой должности вмешиваться в происходящее запрещено. Выходит, хранительница из тебя — так себе!

Ридли сказала правду. Существуют правила, и Лив нарушает их.

— Может, и так, но зато я прекрасно разбираюсь в астрономии. Без моих расчетов мы не сможем воспользоваться картой, и тем более найти Великий барьер и Лену.

Арклайт у меня в руках погас и остыл.

— Я что-то пропустил? — Линк вышел из-за кустов, застегивая ширинку. — Решил чайку в туалете попить. Вот так всегда, самое интересное — мимо!

Девочки растерянно уставились на него, а я попытался встать на ноги.

— Это еще что?! — Лив вдруг постучала по селенометру. — Показатели просто зашкаливают, этого не может быть!!!

По лесу прокатился оглушительный треск ломающихся веток. Наверное, Охотник все-таки догнал нас! А потом мне пришел в голову другой вариант, сразу же вызвавший у меня чувство вины.

Возможно, это человек, который не хочет, чтобы мы его нашли.

Человек, который умеет управлять явлениями природы.

— Бежим!

Треск становился все громче, деревья с обеих сторон затрещали и упали, преградив мне путь. Я попятился. Последний раз, когда передо мной падали деревья, это нельзя было назвать случайностью.

«Лена! Это ты?»

В нескольких метрах от нас огромные замшелые дубы и сосны вдруг вырвало с корнем и швырнуло на землю.

«Лена, не надо!»

— Детка, пора доставать конфетку! — крикнул Линк и, спотыкаясь, подбежал к Ридли.

— Не смей называть меня деткой!

Небо, которое я так давно не видел, потемнело, все заволокло черными тучами чародейской магии. А потом я почувствовал что-то.

Нет, скорее — услышал.

«Итан, беги!»

Это был ее голос, голос, который так долго молчал! Но если Лена говорит «беги», то кто же вырывает с корнем деревья?

«Эль, что происходит???»

Ответа не последовало. Нас окружала тьма, тучи сгущались, и я вдруг понял, что это не тучи.

— Осторожно! — крикнул я, хватая Лив за руку, и толкнул Линка к Ридли.

Как раз вовремя: в следующую секунду с неба посыпался дождь из сломанных сосен, они воткнулись ровно в то место, где мы стояли. В глаза и рот попала пыль, я зажмурился и закашлялся.

Лена молчала, но появился другой звук: громкое жужжание, как будто мы наткнулись на огромный улей с пчелами, когда те собираются убить пчелиную матку Пыль стояла столбом, я с трудом разглядел лежащую рядом со мной Лив. Ей рассекло бровь, кровь текла по лицу. Ридли рыдала, склонившись над Линком, его зашибло тяжелым сосновым суком:

— Очнись, Мятая Банка! Ну же, открой глазки!

Я подполз к ним, Ридли отпрянула с выражением неописуемого ужаса на лице, глядя не на меня, а на кого-то за моей спиной. Жужжание становилось все громче, я затылком почувствовал обжигающее ледяным холодом присутствие темного чародея. Я обернулся — сзади поднималось что-то вроде пирамиды из сосновых иголок, она росла, на глазах превращаясь в огромный костер, гигантскую пылающую массу, до самых черных туч.

Только вот языки пламени не обжигали и были не красными, а желтыми, как глаза Ридли, излучая холод, скорбь и страх.

— Господи, это она, — Ридли зарыдала еще громче.

Из полыхающей желтым огнем пирамиды появилась каменная плита, на которой лежала женщина. Выражение ее лица казалось умиротворенным, как у почившей святой, которую вот-вот торжественно пронесут по улицам города. Но это была совсем не святая.

Сэрафина.

Ее глаза резко распахнулись, губы искривились в леденящей душу улыбке. Она потянулась, словно просыпающаяся кошка, и встала на ноги.

Снизу казалось, что ростом она не больше полутора метров.

— А ты ждал кого-то другого, Итан? Понимаю. Правду люди говорят, яблоко от яблони недалеко падает. А в нашем случае эта поговорка подтверждается с каждым днем.

Сердце гулко забилось в груди. Я отвернулся, не в силах смотреть на красные губы Сэрафины, на ее черные волосы. Мне не хотелось видеть это лицо, так похожее на лицо Лены.

— Не подходи ко мне, ведьма!

Ридли плакала, сидя на корточках рядом с Линком, раскачиваясь взад-вперед, как умалишенная.

«Лена? Ты слышишь меня?»

— Я пришла не за тобой, Итан, — раздался над языками пламени чарующий голос Сэрафины, — тобой займется моя драгоценная дочь. Она так выросла за этот год, ты не находишь? Приятно видеть, как твой ребенок реализует свой потенциал, — отрада для матери.

Она говорила, не обращая внимания, что языки пламени почти лизали ей ноги.

— Нет! Лена не такая, как ты!

— Где-то я это уже слышала! Ах да, в день ее рождения! Но тогда ты верил в то, что говоришь, а теперь врешь мне в лицо. Ты же знаешь, что потерял ее! Она не может изменить то, чему суждено случиться.

Пламя поднялось Сэрафине до талии. Ее черты были идеальны, как у любой из рода Дачанис, но в ее лице они словно бы искажались.

— Лена не может, а я могу! Я сделаю все, что угодно, чтобы защитить ее!

Сэрафина улыбнулась, и у меня внутри все сжалось. Ее улыбка была так похожа на улыбку Лены, по крайней мере, на то, как она улыбалась в последнее время. Пламя поглотило Сэрафину почти целиком, но ее голос продолжал нашептывать мне на ухо:

— Такой смелый, совсем как твоя мамочка! Она перед смертью, кажется, тоже говорила что-то в этом роде. А может, и нет. Знаешь, такие вещи забываются, потому что они ровным счетом ничего не значат!

Я замер. Сэрафина стояла рядом со мной, окруженная языками пламени. Огонь был не обычный, от него веяло адским холодом.

— Твоя мать была никем. Ее смерть не была героической, она умерла зря. Просто из-за моей маленькой прихоти, со мной такое случается. Ее смерть — пустой звук. Как и твоя.

Руки сами потянулись к ее горлу, мне хотелось растерзать ее. Но ладонь прошла сквозь воздух — она явилась нам в бесплотной форме. Мне хотелось убить Сэрафину, а я не мог даже дотронуться до нее.

— Думаешь, я стану тратить свое драгоценное время, чтобы явиться сюда во плоти, смертный? — рассмеялась Сэрафина. — Забавно, Ридли, ты не находишь?

Она повернулась к Ридли, которая продолжала раскачиваться, зажав руками рот, подняла руку и простерла над ней ладонь.

Ридли медленно поднялась на ноги, вцепившись руками себе в горло, высокие каблуки оторвались от земли, лицо побагровело от удушья. Длинные светлые волосы болтались в воздухе, как у безжизненной куклы. Призрак Сэрафины растворился в теле Ридли, и оно засияло желтым светом, пробивавшимся сквозь кожу, волосы, глаза. Свечение было таким ярким, что зрачки полностью пропали. Даже в царившей в лесу темноте мне пришлось прикрыть глаза ладонью, чтобы не ослепнуть. Голова Ридли дернулась вверх, словно подчиняясь невидимому кукловоду, и она заговорила:

— Моя сила растет, грядет семнадцатая луна, призванная раньше срока, такое под силу только матери. Я решаю, когда заходить солнцу! Ради моего ребенка я сдвинула звезды, теперь она объявит себя и присоединится ко мне! Только моя дочь может отменить шестнадцатую луну, но лишь я могу призвать семнадцатую. Таких, как мы, больше нет ни в одном мире. Мы — начало и завершение!

Тело Ридли рухнуло на землю, будто пустая оболочка.

Арклайт беспощадно жег мне руку, я надеялся, что Сэрафина не заметит его. Он пытался предупредить меня о ее появлении, а я не обратил внимания на эти сигналы.

— Изменница! Ты предала нас, Ридли. Отец далеко не так снисходителен, как я.

Отец. Сэрафина могла говорить лишь об одном человеке — отце линии кровососущих инкубов из рода Равенвуд, из-за которого все его сыновья были обречены на проклятие. Абрахам.

— Он сам решит твою судьбу, — прогремел голос Сэрафины, перекрывая шипение пламени, — я не собираюсь лишать его такого удовольствия. Я поручилась за тебя, а ты покрыла меня позором. Думаю, я имею право сделать тебе подарок на прощание.

Она воздела руки над головой.

— Раз уж ты с таким рвением помогаешь этим смертным, отныне ты будешь жить, как простая смертная, и умрешь, подобно им. Пусть твоя сила вернется в Темное Пламя, из которого родилась!

Тело Ридли дернулось, она кричала от боли на весь лес. А потом все исчезло: упавшие деревья, ледяной огонь, Сэрафина. Лес стал таким, как прежде — зеленым, темным, полным сосен, дубов и грязи. Вырванные с корнем деревья и сломанные ветки вернулись на место, как будто ничего не произошло.

Лив пыталась влить воду из пластиковой бутылки в рот Ридли. Ее лицо было перепачкано грязью и кровью, но она, кажется, не сильно пострадала.

— Очень сильное колдовство! Призрак, способный завладеть телом темного чародея! — в недоумении пробормотала Лив и, поморщившись, прикоснулась к ссадине на лбу. — Да еще и наложить на него заклятие, если она, конечно, не наврала насчет силы Ридли.

Я с сомнением посмотрел на Ридли. Ее же просто невозможно представить без силы убеждения.

— В любом случае ей нужно время, чтобы оправиться, — Лив смочила край футболки и обтерла Ридли лицо. — Я не понимала, чем она рискует, придя к нам. Ей действительно не все равно, что с нами будет.

— Ну не со всеми нами, — возразил я, помогая Лив усадить Ридли.

Ридли закашлялась и вытерла рот, размазав розовую помаду. Видок у нее был как у девушки из группы поддержки, по которой слишком много раз попали мячом во время матча. Едва придя в себя, она спросила:

— Линк… Как он?

Я опустился на колени рядом с другом. Упавший на него сук исчез, но Линк стонал от боли. Казалось невероятным, что он, как и все мы, пострадал, ведь все вернулось на круги своя, будто бы ничего не случилось — вокруг не было видно ни единой сломанной ветки. А вот рука Линка посинела и сильно опухла, джинсы разодраны.

— Ридли? — открыв глаза, спросил Линк.

— С ней все в порядке, — успокоил я его. — С нами все в порядке, все живы.

Я разорвал его штанину до верха, обнажив разбитое колено.

— Ты на что это там пялишься? — попытался пошутить Линк.

— На рожу твою кривую, — усмехнулся я, склоняясь над ним, чтобы проверить зрительные рефлексы.

— Только не лезь ко мне целоваться!

— Да сейчас тебе, — облегченно вздохнул я.

Ему удалось сфокусировать взгляд — значит, все будет в порядке. От сердца отлегло, я был и правда готов расцеловать его.

6.19

НИЧЕГО ОСОБЕННОГО

Мы устроились на ночлег между корнями огромного дерева, я даже не знал, что такие бывают. Мы перебинтовали Линку коленку моей запасной футболкой, а руку подвесили на перевязь из свитера с эмблемой школы «Джексон». Ридли лежала с другой стороны дерева и смотрела в небо широко открытыми глазами.

Интересно, подумал я, какое небо она видит? Смертное или чародейское? Ее силы на пределе, но вряд ли сегодня ей удастся уснуть. О чем она сейчас думает? Жалеет, что решила помочь нам? Неужели Ридли действительно лишилась способностей?

Каково это: вдруг стать смертным, если ты всегда был чем-то большим? Если ты никогда раньше не ощущал «беспомощности, присущей человеческому существованию», как сказала нам в прошлом году миссис Инглиш, когда мы проходили «Человека-невидимку» Герберта Уэллса? Теперь Ридли стала такой же невидимкой, как и все люди.

А вы бы обрадовались, если бы, проснувшись однажды утром, обнаружили, что ничего особенного собой не представляете? Обрадовалась бы Лена? Ведь если бы она осталась со мной, с ней бы произошло именно это, а я и так причинил ей достаточно страданий.

Мне, как и Ридли, тоже было не заснуть, но смотреть на звезды не хотелось. Я собирался почитать дневник Лены. Я понимал, что нарушаю ее личное пространство, но на этих потрепанных страницах могло содержаться что-то полезное. Я промучился час, а потом все-таки убедил себя, что во имя благой цели мне стоит заглянуть в ее блокнот.

Сначала я с трудом разбирал слова, потому что единственным источником света мне служил мобильник. Постепенно глаза привыкли, и я четко различал все, написанное на линованной бумаге. После ее дня рождения я часто видел почерк Лены, но никак не мог привыкнуть к тому, как он изменился. Он так сильно отличался от по-детски округлых букв, которыми она писала до той ночи. И вообще — было очень непривычно видеть строчки, написанные ею на бумаге, после стольких месяцев разглядывания фотографий могильных надгробий и черных узоров.

Поля были разрисованы узорами темных чародеев, похожими на те, что теперь покрывали ее руки. Первые записи она сделала всего через несколько дней после смерти Мэкона, когда еще вела дневник.

Слова были мне хорошо понятны, потому что именно так она и поступала. Бесстрашно, но все глубже погружаясь в страх. Как будто ей нечего терять, но она очень боится потерять это «ничто».

Листая дальше, я остановился на дате, которая привлекла мое внимание. Двенадцатое июня. Последний день учебы.

Это стихотворение я перечитал несколько раз. Так Лена описала день, проведенный вместе со мной на озере, день, когда она зашла слишком далеко. День, когда она чуть не убила меня. Кого она пыталась удержать? «Ее»? Сэрафину?

Сколько она уже боролась с этим? Когда все началось? В ночь смерти Мэкона? Или когда она стала надевать его оде